У нас убивают по вторникам (сборник)

– Зато думает все время. Можно и за тысячу километров мучаться за человека, если о нем думаешь.

Маша согласилась:

– Это правда.

– Ну вот. А после этого их навестила с таким же визитом, но всего на один вечер мама Георгия, которой не было необходимости оставаться надолго, потому что она сама жила в Москве. Просто был повод – день рождения Насти, а мама Георгия ее любила. Подарив ей подарок…

– Какой? – перебил Галкин.

– Я даже и не помню. А что?

– Да у внука день рождения скоро, семь лет стукнуло, а чего современным детям дарят, я понятия не имею.

– Деньгами дай, – посоветовала Маша. – Я племяннице всегда деньгами даю, только спасибо говорит. Безошибочный вариант.

– В данном случае это неважно, – продолжила Людмила свой рассказ, – а важно то, что в конце вечера, помогая мыть посуду, мама Георгия сказала Ольге: «Все у вас как не у людей».

– Прямо та же песня! – заметила Маша. – Слова народные, музыка неизвестного композитора!

– Вот именно, – кивнула Людмила. – Ольга спросила: «Почему вы пришли к такому странному выводу?» Мама Георгия ответила: «Потому что я вижу ненормальность ваших отношений. Георгий у тебя весь неухоженный, даже не побрился ради праздника дочери, ты с ним через губу разговариваешь, лишний раз не улыбнешься ему, не говоря уж о Насте, которую ты затюкала своими замечаниями, да еще по голове ее бьешь, а в голове, не знаю уж, как у тебя, а у людей мозги. Если бы не день рождения внучки, моя бы нога сюда не появилась, настолько вы неправильно живете». Ольга попыталась объяснить свекрови, что Георгий небрит и мрачен потому, что со вчерашнего дня увлекается алкоголем по причине выходных и только за час перед приходом родной матери проснулся. Настя же просто любит перед бабушкой повыхваляться, зная, что ей это нравится, а я ее, объясняла Ольга, по голове не била, а тихонько щелкнула, это у нас вроде игры, ей даже нравится». – «Ну конечно, теперь я еще и виновата, – сказала мама Георгия. – Заставляю внучку безобразничать! Без меня она, значит, тише травы у вас, а при мне кувырком ходит? Спасибо за такое мнение! А щелкать по голове – ладно, твое материнское дело, лупи хоть сковородкой, но учти, я свидетельницей на суде не буду, если ты ее до смерти затюкаешь, я лучше умру от такого позора». И ушла, не попрощавшись с сыном, который, правда, уже спал, и с любимой внучкой, которая ей в данном случае была нужна как орудие ссоры. На Ольгу эти два случая произвели негативное впечатление, но не трагическое, потому что мало ли кто что думает и говорит.

– На всякий чих не наздравствуешься, – поддержала Маша.

– Конечно. Но тут по совпадению произошел бытовой случай: к Ольге зашла соседка Татьяна Елисеева за какой-то, извините за грубое слово, ерундой, а выходя, зацепилась за порожек из кафельных плиток, который Георгий сделал перед дверью для декоративных целей и красоты. И воскликнула: «Да что же это у вас все не как у людей!» И ушла. И после этого в голове Ольги что-то перещелкнуло. Умом она говорила себе, что не надо ни на кого обращать внимания, жизнь и так сложная, поэтому отвяжитесь все и не лезьте не в свои дела.

– А кто привязывается? – спросил Галкин.

– Ты чем слушал? – удивилась Маша.

Галкин пожал плечами. Слушал он ушами, но из рассказа Людмилы не заметил, чтобы к ее сестре Ольге кто-то действительно привязывался. Ну, разговоры какие-то, но ведь не за грудки хватают, не в суд тащат, не денег требуют, это разве привязываться? Это так, не стоящая внимания мелочь.

– Итак, – продолжила Людмила, – умом она это понимала, но в душе ее шевелилось что-то инородное, чего раньше не было. Хочет она сделать, например, замечание дочери, вполне добродушное, даже не собираясь ее щелкнуть, но вдруг останавливается и задумывается: а может, это неправильно, может, у других людей все не так, а она просто не знает? Ведь, действительно, взять их дом. Почти двести квартир, а Ольга, кроме Татьяны Елисеевой и еще одной соседки-старушки, с которой здоровается, никого не знает. Как они живут, чем живут, зачем живут, неизвестно. И с мужем в это время Ольга запуталась, как себя вести. Раньше она всегда понимала в каждом конкретном случае: если муж выпил или повышает на нее голос, или то и другое вместе, надо его поставить на место, осадить, иначе он совсем распояшется. Но при этом осадить не грубо, а умеючи, иначе он распояшется еще больше. А теперь Ольга задумалась: может, у всех не так? Может, другие жены либо вообще не обращают внимания, либо принимают такие меры, после которых мужья превращаются в совершенно других людей?

Дальше – больше. Заставила Георгия даже порожек снести. Чтобы как у людей. Объяснила, что два раза с него упала. Георгий снес. Другие примеры. Готовит она завтрак для мужа и дочери, когда, конечно, не в рейсе, а дома. Все, как обычно: сосиски для Насти, котлеты или кусок мяса для Георгия, который завтракает всегда серьезно, а сама думает: что я делаю? Ведь и сосиски, и мясо с утра, все это вредно, наверняка у людей не так! Но как? Она стала смотреть телевизор – не по-прежнему, не для отдыха, а чтобы присмотреться, как там живут, и сделать положительные и поучительные для себя выводы. И запуталась окончательно. Ладно бы, если б на разных каналах предлагали разные примеры, но даже на одном и том же канале две соседние передачи утверждают совсем разные вещи. Тогда Ольга решила почитать газеты, но ей попались такие, где на каждой странице либо труп, либо изнасилованная женщина.

– Читать невозможно, – согласилась Маша. – Только руки пачкать.

– Или наоборот, красивые журналы, люди там все такие гладкие, разукрашенные, каких на самом деле в жизни не бывает. Ольга тогда решила присматриваться в жизни. То есть наблюдает пассажиров, людей вообще, говорит с ними по служебным вопросам. Ну и с другими тоже входит в контакт, пытаясь понять, как они живут. Но вместо этого понимает только одно: ничего понять невозможно. С ужасом Ольга приходит к выводу, что вокруг тысячи людей, а про них ничего не ясно, они ходят, разговаривают, действуют, но кто они такие и чего от них ждать? Ей даже вспомнилась история, например, фашизм, когда тоже вот в Германии люди ходили, ездили, работали, обедали, общались, улыбались, детей нянчили, а потом вдруг собрались и начали жестоко уничтожать миллионы других людей.

– Странная она у тебя, твоя Ольга, – заметила Маша. – Фашизм зачем-то приплела.

– Это потому, – объяснила Людмила, – что, когда человек начинает думать, он понимает, что все со всем связано. Но в одиночку она в этих связях совсем запуталась. Главное, она уже сама про себя не понимала, как правильно, как неправильно. То вдруг с кем-нибудь заговорит ласково, потому что помнит – люди бывают ласковыми. То вдруг сорвется и начинает необоснованно кричать, люди ведь тоже кричат, а она чем хуже, почему она должна сдерживать свои эмоции? Чтобы разобраться, Ольга пошла к брату своей бывшей одноклассницы, который, как рассказывала одноклассница, стал верующим человеком, но в церкви не служит, а сидит дома, читает молитвы и помогает всем, у кого что-то болит физически или морально.

– И деньги за это гребет! – усмехнулся Галкин.

– Да, Ольга знала, что он берет деньги. В другое время ее это насторожило бы, но теперь, в запутанном своем состоянии она подумала, что люди ведь берут деньги за работу, а человек этот работает, значит, он поступает как люди. И вот она к нему пришла, его звали отец Дмитрий, и спросила: «Объясните мне, отец Дмитрий, что означает выражение “как у людей” и как вообще живут люди, потому что я перестала это понимать». Отец Дмитрий от этого вопроса почему-то пришел в большое волнение, вскочил, начал бегать по комнате и кричать, что люди живут ужасно и безобразно, и тот, кто говорит Ольге, что надо поступать как все, он враг и надо его удалить от своего сердца и от своего дома.

Ну и дальше в том же духе. Очень кипятился, а потом посмотрел на часы, и Ольга поняла, что сеанс окончен. Но ей не полегчало. Ну допустим, удалить от дома и от сердца Татьяну Елисееву, это можно. И свекровь можно удалить – если не от дома, то от сердца. А с мамой как? Неужели и мама ей враг, и ее надо удалить от дома и от сердца? Не будучи способна успокоиться, Ольга решила пойти к психотерапевту в одну частную, но хорошую клинику. Тот выслушал ее, прописал таблетки. Ольга стала пить таблетки и через неделю заметила, что ей не только не хочется узнавать, как и зачем люди живут, но и самой жить. Тогда она бросила таблетки, чтобы окончательно не отупеть.

– А я вот эти… желтые такие… господи, забыла… В общем, попила три недельки, легче стало, – сказала Маша.

– Да не хотела она, чтобы легче! Она хотела, чтобы было понятней! Потому что ведь сплошной кошмар начался. Вот надо ей в рейс, например. Так рано, что еще фактически ночью. Звонит будильник в три часа. Ольга вскакивает, хлопает по будильнику, чтобы замолчал, а потом сидит и думает: а зачем он звонил? И сама себе отвечает: затем, чтобы ты не проспала и пошла на работу. А зачем мне надо на работу? – спрашивает себя Ольга. – А затем, сама себе отвечает, что ты за эту работу получаешь зарплату. На такую зарплату еле-еле можно прожить, неужели ты не можешь найти что-то лучше? – спрашивает себя Ольга. И сама себе отвечает: но мне это нравится. Тогда ты идиотка, если тебе нравится такая работа, из-за которой надо вскакивать в три часа ночи, говорит себе Ольга и соглашается с собой. А что случится, если я вообще не пойду на работу? – спрашивает себя Ольга. – Ничего особенного, найдут замену, – отвечает она себе. И после этого она звонит на работу и говорит, что заболела. И ей действительно находят замену. Но тут Ольга думает, что если все будут поступать, как она, то самолеты перестанут летать, поезда остановятся, магазины закроются и вообще жизнь прекратится. Значит, люди живут для того, чтобы другие люди тоже жили. Но это если брать вообще, а если взять ее, Ольгу, то от нее одной ничего не зависит. Есть она или нет, ничего от этого по большому счету не изменится. Георгий отыщет себе другую жену при своей внешности и молодости, невзирая на некоторую пьющесть, а Настя еще маленькая, она поплачет и забудет. А главное, подумала Ольга, вот если бы она была уникальная мировая красавица. Или певица. Или художница. Или писательница. А она кто, получается? Она никто. Она живет вот уже столько лет, борется с дурными привычками мужа, переживает из-за капризного с детства характера дочери, она работает, мчится домой, готовит, что-то такое делает по дому, иногда смотрит кино по телевизору и даже что-то читает. Но что дальше? В чем ее особенность и личность? Если она выпрыгнет из окна, то даже не напишут в газетах. То есть напишут, но, скорее всего, без имени: «Женщина тридцати трех лет по неизвестной причине выбросилась из окна восьмого этажа и скончалась, не приходя в сознание».

– Какие ты ужасы говоришь, – поежилась Маша.

– Это не я, это Ольга думала такие ужасы.

– И выбросилась в окно? – предположил Галкин.

– Дослушай, – попросила Людмила. – Следующие ее мысли были еще страннее. Она сказала себе, что прыгать не обязательно, а можно просто тихо уйти, уехать, за деньги подпольно изменить себе внешность, купить документы и начать жить другой жизнью. Выйти опять замуж, родить другого ребенка, можно мальчика.

– Зачем? – не понимал Галкин.

– Глупость какая-то, – поддержала Маша Галкина, что бывало крайне редко.

– Я не говорю, глупость или нет, – сказала Людмила, – я просто рассказываю, какие у Ольги были мысли. И они на этом не кончились. Она посмотрела на спящего мужа и вдруг подумала: вот в ком причина всего. Потому что у настоящих людей жизнь идет в русле развития, а Георгий и сам, как засел на своей работе, так и сидит там и больше ничего не хочет, и Ольгу никак не стимулирует, чтобы она что-то поменяла.

– Плохо разве стюардессой? – спросила Маша.

– Да хоть королевой, но не каждый же день!

– Королева – это пожизненно, – сказал Галкин. – В Англии вон королева, еще где-то. Как родилась королевой, так и все, амбец. И чем плохо-то? Ничего не делай, только указы подписывай. И делегации принимай.

– Как вы не понимаете! – воскликнула Людмила. – Даже королевой быть плохо, если ты сомневаешься, что ты королева, а не на самом деле какая-нибудь, быть может, я не знаю, спортсменка по плаванию или пусть даже хоть бухгалтерша, но четко. В смысле – на своем месте, тютелька в тютельку. Вы не сбивайте, вы слушайте. Я сама, конечно, тоже ужасалась, когда слушала, – оговорилась Людмила. – Потому что Ольга дальше вообще кошмар рассказывала. Я, говорит, смотрю на своего мужа и думаю: бьюсь с ним, бьюсь всю жизнь, и уже надоело, а бросить не могу, потому что как бы его люблю. А у него вон и в печени что-то нашли, и вообще. Он скоро сам от себя мучиться начнет. Сейчас вот ткнуть его ножом – и попадет он сразу в рай, если этот рай есть, и будет ему навсегда хорошо. А не попадет, все равно отмучается, потому что это не жизнь.

– Иди ты! – Маша махнула рукой и округлила глаза. – Неужели так и подумала?

– Так и подумала. А потом у нее было выпадение памяти. И она обнаружила себя, что уже сходила на кухню, но не помнит этого…

– А откуда же узнала, что сходила? – вставил вопрос Галкин.

– Оттуда, что у нее в руке был нож. И она стояла перед Георгием и думала, как поступить, куда зарезать Георгия, чтобы было быстро и не больно. И как потом потихоньку зарезать Настю, а потом себя. И освободить место для людей, у которых все, как у людей, и которые не задают никаких вопросов.

– То есть она с ума сошла? – догадалась наконец Маша.

– Ну в общем-то да.

– Все равно, – сказал Галкин. – Врет твоя Ольга. Хоть как человек с ума сойди, но чтобы мужа и дочь! Сочиняет она. Для красоты.

– Какая уж тут красота, – усомнилась Маша. – Но в самом деле, что-то тут не то. Ты уже много чего про эту свою Ольгу рассказывала – женщина, конечно, не без странностей, но не до такой же степени. Я даже представить не могу, что так бывает. Встала ночью, взяла нож и мужа дочерью… Я что-то даже в газете «Жизнь» такого не припомню.

– Да ничего она не сделала, – сказала Людмила. – Она опомнилась, пошла на кухню, позвонила в «Скорую помощь» и шепотом вызвала бригаду. За ней приехали, Ольга объяснила Георгию и Насте, что у нее приступ аппендицита, беспокоиться не надо, все будет хорошо, только приступ на нервной почве, поэтому не удивляйтесь, если я буду в психоневрологическом отделении. И ее увезли. Лечили, конечно, таблетками, но, главное, очень ей помог молодой кандидат психиатрических наук Евгений. Он подробно расспросил Ольгу о причинах ее срыва, та рассказала. Упомянула о словах матери, свекрови и соседки. Евгений рассмеялся: «И вы из-за этой ерунды? Это ведь полная бессмыслица – насчет того, чтобы как у людей! Потому что люди-то все равно разные. Даже если очень стараться, не получится жизнь, как у людей. И как не у людей тоже не получится, довольно много людей пытаются жить, как нелюди, но они ведь тоже люди, значит, только морочат себе мозги. Беда мне с вами! – сказал он после этого, покачав головой. – Лежит тут у меня женщина, она на фэн-шуе рехнулась. Это я так грубовато говорю, потому что вы-то намного здоровей, с вами такие слова можно. А она рехнулась. Где-то начиталась про этот фэн-шуй или насмотрелась в телевизоре, начала чудить. Сначала мебель переставляла, а потом выбрасывать начала. Все лишнее вообще. Выбросит, успокоится, а на другой день ей кажется, что опять всего полно. Короче говоря, избавилась в результате от всех вещей и от мужа, под руку он ей попался. Вот это, я понимаю, классический психоз, или, ненаучно говоря, поехала крыша». – «А у меня разве не поехала, – спросила Ольга, – если мне в голову такие страшные мысли пришли?»

– «Нет, – ответил Евгений. – Да, слегка накренилась, но это поправимо. То есть, поймите, выкинуть все из квартиры, а она все выкинула, это ненормально, а захотеть время от времени, чтобы ваши близкие умерли, в том числе и с вашей помощью, это нормально. Просто надо себя контролировать, вот и все».

– И он это серьезно? – не поверила Маша.

– Ольга сказала, что вполне. А потом объяснил ей подробно, уже без таблеток. И она все поняла.

– Поняла, что людей убивать можно? – хмыкнул Галкин.

– Нельзя. Но хотеть этого – ну не то чтобы можно, тоже нельзя. Но – нормально. Так у людей.

– Людмил, ты не заговаривайся! А то получится, что мы вот с Галкиным, если друг друга захотим убить, то нормальные, а если не захотим, то ненормальные?

Галкин хихикнул.

– Да ладно вам, – сказала Людмила. – Я чувствую, не дошло до вас.

– А я не обязан, чтобы до меня всякая глупость доходила! – с гордостью сказал Галкин.

– Ну ты, умный! – обиделась Маша за подругу. – Иди лучше, за своим напарником присмотри. А то он работает, а ты тут лясы точишь.

Галкин хотел возразить, что он ничего не точил, а только слушал, но не стал связываться с женщинами, поднялся и пошел из купе.

Маша долго и задумчиво глядела в окно.

А потом посмотрела на Людмилу очень внимательно и спросила:

– Ты что, тоже считаешь, что такие мысли нормальные?

– Вообще-то да. Хорошие или плохие, вопрос другой. Но нормальные. У всех бывают.

– А я-то думала…

– Что?

– А то. Лет пять назад было. Пришел мой, ужинает. Щи хлебает. А шея у него такая морщинистая, красная, неприятная. Сроду я внимания не обращала, а тут прямо не могу, с души воротит. Нет, мужчина он вообще ничего, но шея какая-то – аж тошнит. Думаю – ужас, как он с такой шеей живет? А как я с ним живу? Ну вот… А у порога топор стоял. Мы же в частном доме живем. Дрова рубим, то, се. Короче, стоял топор. И я вдруг думаю: а сейчас как возьму, как вот рубану по этой красной шее. Меня от этой мысли прямо жаром обдало. Дура ты, что ли, сама себя говорю. А сама потянулась и топор взяла. Как у Ольги твоей получилось: ничего не помню. Только что прямо стояла – без топора, и вот опять стою – уже с топором. А как нагибалась, не помню. А он ест и ничего не подозревает. Вот… Тут я опомнилась. Топор обратно поставила, вышла на воздух… Полчаса продышаться не могла.

– А потом?

– Да ничего. Ни разу больше такая глупость не накатывала. Но я никому не рассказывала. Потому что понять не могла, что это было такое. Думала: психоз. А получается, не психоз, а чуть ли не норма.

Тут Маша вдруг рассмеялась.

– Ты чего? – улыбнулась Людмила.

– Да подумала: если нам захочется своих мужей прибить, мы на суде скажем: так и так, господа судьи и товарищи присяжные, оправдывайте нас, потому что это норма и как у людей!

Маша закатилась смехом, Людмила тоже рассмеялась.

Неожиданно Маша умолкла.

– Постой, подруга. А ведь ты тоже в неврологии лежала, я помню!

– Я по другой причине. Выкидыш был, переживала очень… Ты что, думаешь, я про себя рассказывала? Вот чудачка! Со мной такого и быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так невероятно и страшно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Нарочно хочу

– У моей сестры Ольги имелась сестра Ирина, но не двоюродная, как я, а абсолютно родная по маме, которая у них умерла. А сводные отцы и у Ольги, и у Ирины куда-то давным-давно пропали, еще до смерти матери. Но суть не в этом, а в том, что Ирина ездила со своим военным мужем по всей стране, а потом вдруг появилась в Москве и сказала Ольге, что все, хватит, пусть военный муж без нее исполняет служебный долг, а она присяги не давала. Тем более, если хотя бы были общие дети, но таковых нет, следовательно, нет и препятствий к разводу. За ужином Ольга поинтересовалась, в чем все-таки причина расставания? Ирина ответила, что ее Анатолий, будучи майором на службе, и дома оставался майором, хоть и снимал с себя все, вечно ходя в нижнем белье, что абсолютно неэстетично и даже несексуально при его телосложении, а ведь она, Ирина, не только не старая женщина, а вполне еще молодая, ее этот вопрос еще интересует. В этом месте рассказа Ольга смутилась, потому что ее муж Георгий в настоящий момент по обстоятельству страшной жары тоже находился в трусах и даже без футболки. Ольга подумала, что Георгий сейчас примет слова Ирины в свой адрес и обидится, но тот пил пиво и не обратил внимания. И все же Ольга на всякий случай сказала: «Дело не в нижнем белье, а какой человек». – «Да дерьмовый он человек!» – воскликнула Ирина.

Людмила хоть и не любила грубых выражений, практически не употребляла их, но знала, что современная литература любит крутые слова вплоть даже до мата ради правды жизни. Иногда ей думалось, что в жизни мало ли чего бывает, включая, например, гигиену, то есть личные процедуры, которые мы совершаем за закрытой дверью; никакой другой человек, если нормальный, в эту дверь ломиться не полезет, но литература не человек, нормальной ей быть не обязано. В общем, сложный вопрос – а отставать от современности не хочется.

Впрочем, ни Маша, ни Галкин от этого слова не вздрогнули: они его давно уже бранным не считали.

– «В чем же его дерьмовость? – спросила Ольга, одновременно говоря мужу: – А ты бы шел посмотрел телевизор, у нас тут семейное». Она переживала, что Ирина сейчас опишет что-нибудь, опять похожее на ее мужа, и на этот раз он заметит. Но Георгий, глодая ребро воблы, ответил: «А я разве не ваш, не семейный?» И остался. А Ирина сказала: «Да во всем! Вот ты смотри: он пять мест службы сменил, и все дыра на дыре, а я не только терплю, я тоже работаю в местной торговле, как правило, не потому, что мне работать охота, а потому, что если бы у меня не было своих денег, он ни копейки бы лишней не выдал, жлоб, это у него привычка, учет-контроль, он же по хозчасти там. Но мало этого, он еще требует, чтобы утром завтрак, а вечером ужин, то есть на полчаса раньше встань и на час раньше домой прибеги, а он себе служит в свое удовольствие! Получается, он в семье как генерал, а я как рядовой, да еще ему после всего этого давай секс по стойке смирно. По лёжке то есть», – засмеялась Ирина, считая, что она остроумно пошутила. Ольга не посчитала этот юмор смешным, зато Георгий оценил, засмеялся и стал спрашивать, что Ирина имеет в виду. «А то, – сказала она, – что он привык с солдатами: он их сами понимаете что, а они должны молчать и не рыпаться. Но я же не солдат, я женщина!»

– Действительно! – одобрила слова Ирины Маша – и видно было по ней, что она о чем-то вспомнила.

Вспомнил, видимо, и Галкин, судя по тому, как он напустил на себя неестественно естественный вид, будто даже не понимает, о чем речь, но в глазах мерцала тайная как бы виноватость.

А Людмила продолжала:

– Ольга, слушая это, слегка похолодела: хоть ее Георгий не был майором, но, судя по сравнению с рассказом Ирины, привычки имел армейские – тоже не любил лишних фантазий, не любил, чтобы Ольга ему мешала своими реакциями. Возникало даже иногда ощущение, что он один этим занимается, а Ольга так, присутствует.

– В самую точку! – не удержавшись, воскликнула Маша. И разоблачительно при этом посмотрела на Галкина, будто Людмила посредством рассказа про Ольгу, вернее, про ее родную сестру, выдала всю неприглядную правду о мужском поведении.

Галкин фыркнул. То ли хотел сказать, что у него все иначе, то ли что эти глупости совсем не составляют суть мужчины, чтобы о нем по таким мелочам судить. В слова, впрочем, свое фырканье он не перевел.

– Георгий тоже напрягся и смотрел в стол, будто бы всецело поглощенный разделкой воблы, – повествовала Людмила. – Но чувствовалось, что он стал внимательней вслушиваться в историю Ирины. А Ирина рассказывала, как ее муж лишний раз, вернее, не лишний, а практически вообще никакой не подарил ей цветы или духи, или какую-нибудь приятную безделушечку, самый большой бурлеск его фантазии – мрачно сунуть сколько-нибудь денег и сказать, что ты, дескать, купи себе что-нибудь. Георгий при этом еще ниже опустил голову, а Ирина окончательно разгорячилась. «Я однажды слышала, – рассказывала она, – как он распекал своих подчиненных, а когда один заикнулся, что он хотел чего-то там, так Анатолий прямо завопил, будто резаный: нет такого в армии слова “хочу, а есть слово “надо”, и никаких других слов не полагается! Вот и мне он устроил такую жизнь: никаких хочу, только надо. И если бы я не понимала! – горько посетовала Ирина. – Я все понимала, когда его бросали то в Кандалакшу, то в Кондопогу, то в Арзамас-шестнадцать, то в Пермь – тридцать три. Это действительно надо, это служба, тем более что он мне все обещал, что ему обещали, что его рано или поздно за хорошую службу в Подмосковье переведут, а я так уже по Москве соскучилась, она мне просто по ночам снилась! Мы ведь даже сюда не приезжали почти, а почему? И ведь деньги же были! Зачем, говорит, тебе в Москву, мы, говорит, лучше поедем отдыхать на море. Я говорю: море морем, а у меня в Москве сестра, я в Москве родилась, у меня тут подруги, друзья. А, говорит, ясно, тебе к друзьям охота! К одноклассничкам своим, в которых ты влюблялась! И начинает пилить, пилить, пилить, я аж зверею и говорю: никуда я уже не хочу, только замолчи, ради Христа! Черт с тобой, поедем опять к морю, чтоб ему сгореть!»

Людмила отпила чаю, чтобы сменить интонацию, потому что ей приходилось переключаться с рассказа Ирины на рассказ об Ольге.

– Ольга опять понурилась: очень уж ей это напомнило недавний случай, когда она хотела пойти на встречу с бывшими одноклассниками, а Георгий неделю зудел, что ей, видимо, надо увидеть тех, в кого она влюблялась и о ком, кстати, вполне невинно и чистосердечно рассказывала Георгию, не считая нужным скрывать эти практически детские увлечения. И ведь дозуделся, не пошла. Судя по тому, как покраснела согнутая шея Георгия, он тоже вспомнил этот недавний эпизод. «А может, мы прогуляемся, раз уж ты соскучилась по Москве?» – спросила Ольга сестру, но Ирина только отмахнулась, ей не терпелось вылить всю свою обиду разом. «И ладно бы, если бы он был ангел без крыльев! – стукнула она кулаком по столу от возмущения. – Какой, к шутам, ангел!

Ну, будем правду говорить, не алкоголик, не конченный психопат, в отличие от других офицеров, только что нудный, но это на своей шкуре знают только подчиненные да собственная жена, а другие женщины, которые вокруг, они же его за человека держат! И на морду он, если не врать, симпатичный. И даже поговорить умеет – опять же со всеми женщинами, кроме жены. Поэтому вечно то у него дежурство, то командировка – не постоянно, но регулярно. И отдыхает по полной программе, а я только догадываюсь по запаху духов, какие у него были приключения. Начинаю ему говорить это в глаза, а он вместо признания вины начинает высказывать претензии в том смысле, что я, говорит, разве ночую в клубе под бильярдом в пьяном виде, как прапорщик Тарасенко, я разве живу в открытую с Ангелиной из кафе, как капитан Мерещаев? Я пришел после службы домой, я ревизию проводил на гарнизонной почте, где у нас одни женщины, которые, естественно, пахнут духами и всего меня провоняли, а ты меня еще и унижаешь подозрениями!»

– А Георгия трясет! – угадала Маша реакцию мужа Ольги, уже поняв, к чему клонится история.

– Нуда, потрясывает, – кивнула Людмила. – Ольга рассказывала: прямо сжался весь, стакан в руке держит, но не пьет, воблу в другой руке держит, но не глодает. А все потому, что видит в муже Ирины полную аналогичность самому себе. Тоже ведь, хоть и пьет, а хвастается, что не спит где-то там, а приходит домой, что если на него женщины, говоря по-народному, западают, то он не виноват, будучи приятным на внешность мужчиной, что если от него иногда духами пахнет, то потому, что у них среди персонала и клиентуры полно женщин, от которых не хочешь, а пропахнешь.

А сестра нагнетает дальше. «Ладно, раз ты такой, я тоже такая стану! У меня в магазине мужчин тем более полно, буду, как и ты, задерживаться и мужским одеколоном пахнуть! И коньяком или ликером, потому что постоянно предлагают! Чем я хуже тебя?»

– Это кто говорит? – не сообразил Галкин. – Ольга или Ирина?

– Ирина! – ответила за Людмилу Маша, снисходительно косясь на Галкина. Вечно мужчины простых вещей не понимают. – Сказано же про магазин, а Ольга – стюардесса!

– А.

– Бэ! – отозвалась Маша, но добродушно. И даже слегка качнулась, толкнув плечом Галкина: мол, не журись, не обижайся, ты же не виноват, что мужиком уродился! И сказала Людмиле: – Извини, Люд, отвлекаем.