Третий глаз

Третий глаз

Фантастические повести и рассказы

Симферополь

“Таврия”

1991

Вместо предисловия

Выступление Бориса Натановича Стругацкого на заседании Ленинградского семинара писателей-фантастов 13 апреля 1987 года.

(Публикуется с сокращениями).

“Улитка на склоне” — это повесть необычная для нас, стоящая особняком. Повесть, которая явилась определенным тупиком, повесть, повторить которую оказалось невозможным и которая, вероятно, не нуждается в повторении. “Улитка…” — повесть, необычная по методике ее написания. Всякий человек, который написал в жизни хотя бы двадцать авторских листов, знает, что существует две методики написания фантастических вещей. Методика номер один — это работа от концепции. Вы берете откуда-то, высасываете из пальца некую формулировку, которая касается свойств общества, мира, Вселенной, а затем создаете ситуацию, которая наилучшим образом ее демонстрирует. Второй путь, сами понимаете, обратный. Вы отталкиваетесь от ситуации, которая почему-то поражает ваше воображение, и, исходя из нее, создаете мир, одной из граней которого обязательно будет определенная концепция. Если ситуация интересная, полная, захватывает большие куски мира, то рано или поздно откуда-то выделится концепция и станет если не стержнем вещи, то во всяком случае, значительной, важной ее ветвью.

Чтобы не говорить голословно… Характерный пример повести, возникшей из ситуации, — “Далекая Радуга”. Совершенно не новая, заметьте, очень старая ситуация — катастрофа, человечество гибнет, то есть, малая часть его, но гибнет целиком. А сама по себе ситуация породила все остальное: появились концепции, связанные со свойствами коммунистического общества, также образы, приключения — что угодно. Второй пример, противоположного типа — это “Хищные вещи века”. Там все возникло из концепции, из представления о том тупике, в который попадет общество, если оно будет развиваться по тому пути, по которому оно развивается сейчас. Если мы не научимся делать так, чтобы люди находили счастье в удовлетворении духовных потребностей, то мы и влезем в тот тупик, который, в конце концов, был нами описан. Итак, мы начали с концепции, с определенного представления о ходе человеческого развития, и на ее базе была построена ситуация, целый мир, люди, детектив.

Притом, мне кажется, что УПРАВЛЯТЬ методикой нельзя. Нельзя поставить задачу — напишу-ка я концептуальную повесть и придумаю-ка я концепцию. Нельзя придумать концепцию, она приходит, может быть, из разговоров, из споров, из книг — она приходит, и тогда, если она возникла, если она содержательна, вы рождаете из нее ситуацию. То же самое и с ситуацией…

Повесть “Улитка на склоне” в этом смысле представляет определенный интерес. Потому, что она треть его типа. Это повесть кризисная. Не знаю, все ли знакомы с таким жутким явлением в жизни каждого автора — состоянием кризиса. Когда автор мечется между концепцией и ситуацией, не зная, что выбрать за основу. Сначала ему нравится концепция, но из нее не получается интересной ситуации. Когда же он находит ситуацию, он не видит в ней никакой концепции, а просто какое-то развлеченчество. Автор мечется между двумя фундаментальными методиками, начинает “зуммерить” — и это кризис. “Улитка…” — вещь кризисная, чем и отличается от уже упомянутых “Далекой Радуги” и “Хищных вещей века”, которые родились легко и спокойно. Но опыт показывает: чем мучительнее “роды”, тем любопытнее получается результат.

Наверное, надо было начать эпически: 4 марта 1965 года два молодых новоиспеченных писателя — еще и года не прошло, как они стали членами Союза — впервые в своей жизни приезжают в дом творчества в Гагры. Все прекрасно, замечательная погода, великолепное обслуживание, вкусная еда, исключительное здоровье, прекрасное самочувствие, карманы полны идей и ситуаций. Их поселяют в корпусе для особо избранных лиц — больше никогда в жизни они в этот корпус попасть не смогли. А тогда они попали, потому что было межсезонье, и в гагринском Доме творчества обитали только братья Стругацкие и футбольная команда “Зенит”. Все было бы очень хорошо, если б не выяснилось, что Стругацкие-то в состоянии кризиса. Сами они этого не знают. Им кажется! — ясно, чем надо заниматься, ясно, о чем они будут писать.

Это время — конец 50-х, начало 60-х годов — было замечательно тем, что громадный слой общества обнаружил Будущее. Раньше Будущее существовало как некая философская категория. Все понимали, что оно есть и что оно светлое. Но никто на самом деле на эту тему не думал, потому что она была совершенно абстрактной. Теперь же оказалось, что светлое Будущее, коммунизм — не есть нечто раз и навсегда данное классиками. Это то, о чем надо говорить, что достойно самых серьезных дискуссий, и что, по-видимому, зависит от нас. Конечно, в колхозах и цехах не спорили о Будущем — там было не до того, время-то еще очень тяжелое. Но определенный слой интеллигенции, тот самый, которому открыл глаза XX съезд, о Будущем говорил очень много.

Что касается братьев Стругацких, то им вдруг стало ясно: есть чисто литературная задача, которой надлежит заняться немедленно. Надо написать о Будущем не вообще, а создать такой облик грядущего, который был бы, во-первых, привлекательным, потому что общество, скажем, описанное Ефремовым в “Туманности Андромеды”, далеко не с каждой точки зрения привлекательно. Это общество холодное, это общество не для всех, если угодно, элитарное общество. Нужно же создать общество, которое было бы устроено просто и ясно, со структурой доступной и легко воспринимаемой каждым читателем, каждым школьником. И, наконец, очень важное для нас условие — мы должны описать достоверное общество. Вот тогда молодые и восторженно-глуповатые братья Стругацкие выдвинули свой тезис о том, что главные конфликты Будущего — конфликты лучшего с хорошим. Этот тезис очень понравился им. И литературным критикам тоже — они пытались подхватить его как Знамя, как Лозунг. Насколько я помню, Би-Би-Си выступило с ехидной заметкой, мол, нечего им больше делать в Советском Союзе, как организовывать борьбу лучшего с хорошим, а других, оказывается, у них проблем нет. Однако по тому времени эта идея была полезная, потому что позволяла создавать общество “Возвращения”, общество, описанное нами в “Полдень, XXII век”, состоящее из людей с одной стороны хороших, а с другой — понятных и близких. Это были младшие научные сотрудники, энтузиасты своего дела, которые прямо из НИИ 60-х годов перепорхнули в XXII век, что очень понравилось нашим молодым друзьям. Взрослые, конечно, плохо себе представляли, как так может произойти, они знали, что энтузиазм надолго не сохраняется. Мы объяснили: все человеческие качества, как известно, распределены по гауссиане. Доброта, например. Большинство людей имеет какую-то среднюю доброту. Некоторое количество людей (их относительно мало) — исключительно злобные личности. И наоборот, есть люди с повышенной мерой добра — их тоже относительно мало. Так вот, движение человечества в Будущее заключается в том, что эта кривая передвигается по оси абсцисс. То есть, сегодняшняя медиана добра через двести лет окажется в левой части графика, и люди с такой мерой добра станут редкостью. А наиболее распространенными через двести лет будут люди, которые сейчас находятся в правой части графика и которых сейчас так мало.

То был необходимый период, который мы, благополучно прошли. Называйте это болезнью или расцветом. Уж как вам будет угодно. Однако довольно скоро, очевидно, по мере взросления и накопления жизненного опыта, мы сделали большое открытие. Мы обнаружили, что далеко не все окружающие нас люди считают описываемое нами блистательное и светлое Будущее таким же блистательным и светлым. Во всяком случае у этого будущего есть много врагов. Часть врагов — просто злобные невежественные дураки, но это меньшинство, о котором можно бы и не говорить. Но! Существует, оказывается, обширный пласт людей — их нельзя назвать злобными, дураками, но они не хотят этого Будущего! Ибо то Будущее, которое мы представляли себе таким замечательным, предусматривало поглощение духовных благ в максимальных количествах. А большинству людей духовные блага просто не нужны. Не потому, что они какие-то особенно глупые, а просто потому, что они не знают о существовании этих благ.

Вырастает фигура обывателя-мещанина, который нам тогда казался главным врагом коммунизма, врагом номер один, и которого мы, по мере сил своих и возможностей, принялись с азартом изображать в “Попытке к бегству”, “Трудно быть богом”, “Понедельник начинается в субботу” и, особенно, в “Хищных вещах века”. Стало ясно, что коммунистические перспективы застилает какой-то неприятный непрозрачный туман. Стал возникать вопрос: а как, собственно, те реальные люди, которых мы видим вокруг себя, вдруг окажутся в коммунизме? Где та сила, которая сделает их героями повести “Полдень, XXII век”? Нас учили, что это сила очень простая: общий социальный прогресс, рост материального благосостояния, уничтожение нищеты. А когда нищета будет уничтожена и каждый подучит то, что хочет, тогда, как следствие, исчезнут все язвы, мерзости, и все люди станут хорошими. Этот тезис, в школе и на первых курсах университета совершенно очевидный для нас, вдруг дал трещину. Существует же множество государств, где уровень жизни намного выше, чем у нас, но, тем не менее, там полным-полно всякой дряни. С ощущением “ЧТО-ТО НЕ ТО” братья Стругацкие приезжают в Гагры в марте 1965 года и привозят с собой задуманную повесть. Эта повесть целиком и полностью была направлена против злобного мещанина, человека, интересующегося исключительно миром материального и бесконечно далекого от мира духовного. Была, собственно, только ситуация. Вот остров. На острове оказываются люди — терпят, скажем, кораблекрушение — и находят там обезьян. Обезьяны ведут себя странно, люди умирают, происходят загадочные события. А потом выясняется, что встретились людям не обычные обезьяны, а некие псевдообезьяны, которые питаются человеческими мыслями. Символ, как вы понимаете, достаточно прозрачный: жирные, жаждущие только материального существа, живут за счет человеческого интеллекта.

Первый день ты занимались тем, что отрабатывали эту идею. Очень скоро мы отказались от обезьян. Какое нам дело — обезьяны, остров… Нас общество интересует! Лучше взять некое государство неопределенного типа. А вместо обезьян будет тип живых существ, не имеющих самостоятельной формы, продукт параллельной эволюции, тень белковой жизни на Земле. Это некая протоплазма-мимикроид. Она вселяется в живые существа и питается их соками. Протоплазма-мимикроид уже уничтожила в свое время трилобитов. Потом она уничтожила динозавров. Потом напала на неандертальцев. Это было трудней, неандертальцы имели зачатки разума, но и неандертальцы тоже, как известно, были уничтожены протоплазмой. Сейчас протоплазма вовсю размножается на людях. При этом человек, в общем-то, не меняется в своих проявлениях. Как был, так и есть, просто он перестает интересоваться духовными проблемами. Остаются только проблемы материальные — пожрать, попить, поспать, поглазеть… Что мешает протоплазме захватить весь мир? Только то, что У нее есть такое свойство: когда человек усиленно размышляет, протоплазма не выдерживает, начинает разваливаться, разливается, как кисель.

Как видите, здесь была и концепция, и ситуация, но ничего не вышло. Это был, кстати, не первый кризис. Мы уже один раз испытали мощный приступ импотентности, когда пытались написать “Попытку к бегству”, но тот приступ кончился благополучно. Вообще чувство, когда у автора не получается казалось бы хорошо задуманная вещь, — это похоже на то, что, наверное, должен был испытать Дон Жуан, которому врач сказал: “Знаете… Все”. Страшное и неприятное ощущение. Полные паники, мы принялись судорожно листать наши заметки, где у нас, как и у всякого порядочного молодого писателя, был громадный список всевозможных сюжетов, идей. И остановились на такой вот ситуации: на одной планете живет два вида разумных существ. Между ними идет борьба, война. Война не технологическая, а биологическая, которая для наблюдателя извне на войну вообще не похожа. Скорее воспринимается как сгущение атмосферы, либо, вообще, как созидательная деятельность некоего разума.

Мы начали внимательно, осторожно разрабатывать эту ситуацию. Конечно, это была Пандора. Странная планета, где обитают странные существа. Прекрасное место для нашей задумки. Планета, покрытая джунглями, сплошь заросшая лесом. Из леса кое-где торчат белые скалы. На вершинах этих скал земляне устраивают свои базы. Они ведут наблюдение за этой планетой, не вмешиваясь в ее жизнь, и, собственно, не пытаясь вмешаться. Земляне просто не понимают, что тут происходит. Джунгли живут какой-то своей жизнью. Иногда там исчезают люди, иногда их удается найти, иногда нет. Пандора превращается землянами во что-то вроде заповедника. Одной из распространенных профессий наших героев была охота. И вот охотники приезжают на Пандору для того, чтобы убивать тахоргов.

На этой планете сидит Горбовский. Горбовский наш старый герой, в какой-то степени олицетворяющий человека будущего, воплощение доброты и ума, воплощение интеллигентности в лучшем смысле этого слова. Он сидит на краю гигантского обрыва, свесив ноги, смотрит на странный лес, который расстилается под ним, чего-то ждет. В то время нас чрезвычайно интересует проблема, связанная с созданием все более и более развитого и разработанного облика Будущего: чем там люди занимаются. Нас никак не покидает этот вопрос. Почему вообще коммунистическое будущее развивается? Где там движущая сила? Все общества докоммунистические развивались, потому что там имело место противоречие между производительными силами и производственными отношениями. Наконец достигнут коммунизм, нет больше этого противоречия. Что же движет человечество дальше?! Мы представляли себе общество, где нет социальных проблем давным-давно, где решен целый ряд очень сложных научных проблем — проблема человекоподобного робота, проблема контакта с другими цивилизациями, проблема воспитания, разумеется. Человек становится беспечным. Тогда впервые возникает у нас образ: человек играющий. Все необходимое делается автоматически, и люди, миллиарды людей занимаются только тем, чем им нравится заниматься. Как мы сейчас играем, так они занимаются наукой, исследованиями, полетами в космос, погружениями в глубины. Так они изучают Пандору — небрежно, легко, веселясь.

Горбовскому страшно. Горбовский понимает, что добром такая ситуация не кончится, что рано или поздно человечество напорется в Космосе на некую скрытую угрозу, которую представить себе даже не может, и тогда человечество ожидает шок, стыд, смерти и все такое… И вот Горбовский, пользуясь своим сверхъестественным чутьем на необычайность, таскается с планеты на планету и ищет СТРАШНОЕ. Что — он сам не знает. Пандора, которую земляне осваивают уже несколько десятков лет, кажется ему средоточием каких-то угроз. Он и сидит здесь для того, чтобы оказаться на месте в тот момент, когда что-то произойдет. Сидит для того, чтобы помешать людям совершить поступки опрометчивые, торопливые…

Это происходит на Горе. В Лесу — свои дела. Все, что происходит в Лесу, возникло из двух соображений, полученных нами извне. Мы где-то вычитали, по-моему, это были самиздатовские статьи Давидсона, броскую фразу, что человечество могло бы прекрасно развиваться только за счет партеногенеза. Берется женская яйцеклетка, и под воздействием слабо индуцированного тока она начинает делиться, получается точная копия матери. Мужчины не нужны. И вот мы населяем наш Лес существами по крайней мере трех сортов: во-первых, колонисты, разумная раса, которая ведет войну с негуманоидами, во-вторых, женщины, отколовшиеся от колонистов, размножающиеся партеногенетически и создавшие свою, очень сложную биологическую цивилизацию, и, наконец, несчастные крестьяне, мужчины и женщины, про которых просто впопыхах забыли. Они жили себе в деревнях — когда нужен был хлеб, эти люди были нужны. А потом научились хлеб выращивать без крестьян.

И вот в шевелящийся зеленый ад попадает один землянин. Живет и исследует этот мир, не в силах выбраться. Так возникают первые наметки этой вещи. Идет разработка глав. Мы понимаем, что повесть должна быть построена таким образом: глава — вид сверху, глава — вид изнутри. Мы придумываем (и это сыграло большую роль), что речь крестьян должна быть медлительна, жутко неопределенна, и они должны врать. Они врут не потому, что они какие-то нехорошие люди, просто мир так устроен, что никто ничего толком не знает, все передают слухи и поэтому врут. И вот эти медлительные существа, заброшенные, никому не нужные — появляются в нашем представлении как будущее в природе. Выясняется что их очень интересно писать, возникает какое-то сочувствие к ним.

Мы начинаем, пишем главу за главой, глава — Горбовский, глава — Атос — Сидоров. Постепенно из ситуации начинает выкристаллизовываться концепция, очень важная, очень для нас полезная. Концепция взаимоотношения между человеком и законами природы и общества. Мы знаем, что все движения наши, нравственные и физические, управляются определенными законами. Мы знаем, что каждый человек, который пытается переть против закона, рано или поздно будет разрушен, уничтожен. Мы знаем, что оседлать Историю, как говорится, может только тот человек, который действует в соответствии с законами. Что делать человеку, которому не нравятся законы?! Когда речь идет о физических законах, ну что же, там проще. Если яблоко уронить, оно упадет. Ну жалко, конечно. Тем не менее это факт, с которым можно смириться. Но как должен относиться человек к закону общества, который ему кажется плохим? Можно ли вообще ставить так вопрос? Плохой закон общества и хороший закон общества. То, что производительные силы рано или поздно войдут в противоречие с производственными отношениями — закон общества. Это хорошо или плохо? Мы поняли, что фактически об этом пишем, потому что судьба нашего землянина, оказавшегося среди крестьян, замордованных и обреченных, как раз и содержит в себе если не ответ — я не знаю, может ли быть ответ — то, по крайней мере, вопрос. Там ведь что происходит. Существует прогрессивная цивилизация, которой принадлежит будущее — биологическая цивилизация женщин, и есть остатки прежнего вида гомо-сапиенс, то, что будет обязательно и неумолимо уничтожено прогрессом.

И вот наш землянин, человек с другой планеты, как он должен относиться к этой ситуации?! Историческая правда на стороне отвратительных баб. Сочувствие героя на стороне невежественных, туповатых, беспомощных и нелепых мужичков, которые его все-таки как-никак спасли, выходили, жену ему дали, хату, сделали своим. Что должен делать, как вести себя цивилизованный человек, понимающий, куда идет прогресс? Как он должен относиться к прогрессу, если ему прогресс поперек горла? Эта концепция — она не стала стержнем вещи, конечно, но стала какой-то значительной гранью. Если убрать эту концепцию, мне кажется, очень сильно обеднеет эта часть, с Лесом.

6 марта мы написали первые строчки. Сверху Лес был как пятнистая пена. 20 марта мы закончили повесть. Коль скоро план был разработан в подробностях, мы начинали писать очень быстро. Но тут нас ждал сюрприз. Поставив последнюю точку, мы обнаружили, что написали отвратительную вещь, что она не лезет ни в какие ворота. Мы вдруг поняли, что нам нет абсолютно никакого дела до этого Горбовского. При чем здесь коммунизм? При чем здесь светлое будущее с его проблемами? Вокруг черт знает что происходит, а мы занимаемся выдумыванием проблем для наших потомков. И уже 21 марта мы решили, что повесть считать законченной нельзя, надо с ней что-то делать. Было ясно, что те главы, которые касаются лесной истории, они годятся. Почему годятся? Там ситуация слилась с концепцией, эта повесть может даже существовать отдельно. А что касается части, связанной с Горбовским, то она никуда не годится. Чем заменить? На этот мрачный вопрос мы ответа не знали. Такого двойного кризиса мы не переживали еще никогда…

В дневнике подробно записывается то, что происходит в Лесу. Оба мы были страшно рады, когда придумали, что крестьяне все врут, что наш герой совершенно неспособен отличить их правду от лжи. Герой пытается выбраться из Леса, но когда он выясняет у своих односельчан, куда ему идти, один говорит одно, другой другое, и он, как муха, приклеенная к мухомору, никуда не может двинуться. Нам нравилось, что крестьяне многословны — специально отмечено в дневнике с восторгом — аля Редклифф. Ред-клифф — это герой Фолкнера, который длинно и вязко Рассказывает. Но Редклифф, будучи человеком с американского Юга, говорит хотя и длинно, но осмысленно. Наши люди по замыслу должны были говорить не только длинно, вязко, но и бессмысленно. Нам очень понравилось, что мы придумали герою местную кличку — Молчун. Почему, собственно говоря, Молчун? Он не молчал, он говорил. Дело в том, что по своей земной привычке он говорит в пять раз меньше, чем окружающие. Для того, чтобы высказать мысль, ему достаточно одной фразы. Я очень рад был вставить это, потому что нечто подобное я заметил на заседаниях нашей секции. Заметил, что мои выступления как-то оставляют без внимания. Я сначала не понимал, думал: может невнятно и несвязно говорил? Но потом мне пришла именно эта мысль, что люди просто не успевают! Они только приготовились слушать, а я уже сел…

Потом мы встретились в апреле. 28 апреля вдруг появляется запись: Горбовский — Перец, Атос — Зыков. Появляется впервые Перец. Это значит — идея о том, что надо вставить Настоящее, уже есть. Каким-то образом и кому-то пришла в голову та мысль, что одну фантастическую линию, линию Леса, надо было дополнить средой, но уже символической. Не научно-фантастической, а символической. Какой-то человек должен был мучительно пытаться выбраться из Леса, а другой человек, совсем другого типа и другого склада, должен мучительно стараться попасть в Лес, чтобы узнать, что там происходит. Как возникла эта мысль, сейчас уже восстановить невозможно. Но я прекрасно помню, как возникла идея художественного приема, на котором стоит вся перецовская часть. Точно так же, как лесная часть стоит на приеме вязкой речи, перецовская часть — на кафкианском мире, на попытке изобразить мир, который неотличим от сна. В “Процессе” Кафки главный герой, делая совершенно реалистические поступки, вдруг начинает действовать как бы во сне. Этот прием показался нам чрезвычайно полезным, и именно он лежит в основе части, которая может быть названа “Управление”. И вот как из ситуации рождается концепция. В один прекрасный момент появляется замечательная запись, а именно 30-го апреля: Лес — Будущее! После того, как была придумана эта концепция, которая осталась, вообще-то говоря, скрытой для подавляющего большинства читателей, нам стало писать очень легко. Лишнее доказательство того, что автор должен иметь определенную концепцию вещей даже не столько для того, чтобы одарить мир некоей идеей, а для того, чтобы у него все скомпоновалось. Как только нам пришла мысль о том, что Лес символизирует Будущее, все разу же стало на свои места. Повесть перестала быть научно-фантастической, она стала просто фантастической, гротесковой, символической. Что такое Лес? Лес — это символ всего необычайного, всего непредставимого. Что такое Будущее? Это то, про что мы ничего не знаем. Мы гадаем безосновательно, у нас есть какие-то соображения, которые легко разваливаются под давлением малейшего анализа. О Будущем мы знаем только одно — оно совершенно не похоже на наше представление о нем. Больше мы ничего положительного сказать не можем. Мы не знаем, будет ли мир Будущего хорош или плох. Он будет чужой, к нему нельзя будет применять понятия “хороший”, “плохой”, “ничего себе”.

Тот Лес, который мы уже написали, прекрасно вписывается в эту ситуацию. А чем он не Будущее, в конце концов? Почему не представить себе, что в отдаленном будущем человечество сливается с природой, становится в значительной мере частью ее. Человек даже перестает быть человеком в современном смысле. Что такое вид, совершенно переродившийся? Это прежде всего вид, например, потерявший какие-то инстинкты. Мы живем, управляемые инстинктами. Один из них — это инстинкт размножения. Отнимите его. Инстинкт размножения человека весь стоит на двуполости, на бисексуальности. Уберите один пол. Получатся совершенно чудовищные существа, которых не нам оценивать. У них будут другие представления о том, что должно и что не должно.

И вот тогда оказывается, что мы сидели месяц и писали не зря. Мы создали совершенно новую модель Будущего. Причем не просто модель, не стационарный мир в стиле Олдоса Хаксли или Оруэлла. Не застывший, а мир в движении. Мир, в котором еще есть остатки прошлого, и они живут своей жизнью. И эти остатки прошлого близки нам по своей психологии, и мы можем использовать их психологию для того, чтобы передать наше отношение к миру Будущего. Все наполняется каким-то новым смыслом. Тогда что такое Управление в этой символической схеме? Да очень просто — это Настоящее! Настоящее со всем его хаосом, со всей его безмозглостью, которая удивительным образом сочетается с многомудростью. То самое Настоящее, в котором люди все время думают о Будущем, живут ради Будущего, провозглашают лозунги во имя Будущего и в то же время гадят на Будущее, искореняют его, уничтожают всячески, стремятся превратить это Будущее в асфальтовую площадку, превратить Лес, свое Будущее, в английский парк с газонами, чтобы будущее было не такое, какое оно будет, а такое, какое им хочется.

Вот такая была счастливая идея, которая помогла нам сделать часть “Управление” и которая, в общем-то, что любопытно, осталась совершенно закрытой для читателя. Из всех читателей, которых я знаю, по-моему, есть только один или два человека, которые ее поняли. Хотя мы кое-где разбросали намеки. Мы взяли, во-первых, цитату Пастернака: “За поворотом, в глубине лесного лога, готово будущее мне верней залога. Его уже не втянешь в спор и не заластишь, оно распахнуто, как бор, все вширь, все настежь”. В этой цитате ведь все сказано! Будущее, как бор, будущее — Лес. Бор распахнут, и уже ничего с ним не сделаешь, оно уже создано. И, конечно, в том же аспекте звучала и цитата из Иссы: “Тихо, тихо, ползи, улитка, по склону Фудзи, вверх, до самых высот!” Здесь ведь тоже речь идет о движении человека к Будущему. Должны ли мы это рассматривать как наше поражение: то, что идея, которая помогла нам сделать вещь емкой и многомерной, осталась абсолютно непонятной читателю? Плохо это или хорошо? Черт его знает. Наверное, важно, чтобы вещь порождала в самых разных людях самые разные представления. И чем больше разных точек зрения, тем, наверное, следует считать ее более удачной.

В серии “Третий глаз” мы собираемся публиковать тех авторов, которые не бегут густой толпой по магистральной линии советской фантастики, отталкивая локтями друзей-соперников, а спокойно пребывают в своих “экологических” нишах. Иногда эта ниша уютно обставлена, иной раз похожа на жилище пещерного медведя. Однако, в любом случае, наши авторы “гуляют сами по себе”. Мы надеемся, что и читатель, получив нашу книжку на руки, забудет на время о поп-фантастике и будет внимателен к каждому слову авторов. Ведь любое слово в представляемых вещах — не случайное, не проходное, а всегда кусочек стиля и идеи. Поэтому главный раздел наших книг так и называется: “Стильная фантастика”. Однако и при таких “идеологических” соображениях клянемся скучных произведений зам не давать на протяжении всей серии. Уж во всяком случае в “Выпуске А” их нет, это наверняка.

“Выпуск А” разнолик. Тут есть и двойной лик братьев Стругацких, о котором и говорить нечего, потому что все сказано. Здесь и лица Вячеслава Рыбакова и Андрея Измайлова, еще довольно молодые, но уже почти маститые, большинству фэнов вполне известные. И странная личина Михаила Гаёхо, которая только начинает озадачивать людей. И физиономии А. Тюрина с А. Щеголевым, авторов, изо всех творческих сил старающихся “попасть в кадр”. Портретная галерея на этом заканчивается. Люди, которых мы второпях нарисовали, как нам кажется, не подведут читателя. Убедиться в этом может каждый, причем простым способом: достаточно открыть “Выпуск А” на любой странице.

Справка. Третий глаз — орган ясновидения, появляющийся в витальном теле человека в результате непрерывных многолетних упражнений со словами.

Редколлегия серии “Третий глаз”.

ИЗ СУНДУКА МАСТЕРА

Аркадий и Борис Стругацкие

Улитка на склоне-I

Повесть

Глава первая

С этой высоты лес был как пышная пятнистая пена, как огромная, на весь мир, рыхлая губка, как животное, которое затаилось когда-то в ожидании, а потом заснуло и проросло грубым мхом. Как бесформенная маска, скрывающая лицо, которое никто еще никогда не видел.

Леонид Андреевич сбросил шлепанцы и сел, свесив босые ноги в пропасть. Ему показалось, что пятки сразу стали влажными, словно он и в самом деле погрузил их в теплый лиловый туман, скопившийся в тени под утесом. Он достал из кармана камешки и аккуратно разложил их возле себя, а потом выбрал самый маленький и тихонько бросил его вниз, в живое и молчаливое, в спящее, в равнодушное и глотающее навсегда, и белая искра погасла, и ничего не произошло — никакие глаза не приоткрылись, чтобы взглянуть на него. Тогда он бросил второй камешек.

— Так это вы гремели сегодня у меня под окнами, — сказал Турнен.

Леонид Андреевич скосил глаз и увидел ноги Турнена в мягких сандалиях.

— Доброе утро, Тойво, — сказал он. — Да, это был я. Очень твердый камень попался. Я вас разбудил?

Турнен придвинулся к обрыву, осторожно заглянул вниз и сейчас же отступил.

— Кошмар, — сказал он. — Как вы можете так сидеть?

— Как?

— Да вот так. Здесь два километра. — Турнен присел на корточки. — Даже дух захватило, — сказал он.

Леонид Андреевич нагнулся и посмотрел через раздвинутые колени.

— Не знаю, — сказал он. — Понимаете, Тойво, я человек вообще боязливый, но вот чего не боюсь, того не боюсь… Неужели я вас разбудил? По-моему, вы уже не спали, я даже немножко надеялся, что вы выйдете…

— А босиком почему? — спросил Турнен. — Так надо?

— Иначе нельзя. Я вчера уронил туда правую туфлю и решил, что впредь всегда буду сидеть босиком. — Он снова поглядел вниз. — Вон она лежит. Сейчас я в нее камушком…

Он бросил камешек и сел по-турецки.

— Не шевелитесь вы, ради бога, — сказал Турнен нервно. — И лучше вообще отодвиньтесь. На вас смотреть страшно.

Леонид Андреевич послушно отодвинулся.

— Ровно в семь, — сообщил он, — под утесом выступает туман. А ровно в семь часов сорок минут туман исчезает. Я заметил по часам. Интересно, правда?

— Это не туман, — сказал Турнен сквозь зубы.

— Я знаю, — сказал Леонид Андреевич. — Вы скоро уезжаете?

— Нет, — сказал Турнен сквозь зубы. — Мы уезжаем не скоро. Мы уезжаем через два дня. Через — два — дня, — сказал он с расстановкой. — Повторить?

— Сегодня я спросил вас в первый раз, — кротко сказал Леонид Андреевич.

— И больше не спрашивайте, — сказал Турнен. — Хотя бы сегодня.

— Не буду, — сказал Леонид Андреевич. Турнен посмотрел на него.

— Я надеюсь, вы не обиделись?

— Ну что вы, Тойво…

— А вы тоже не любите охоту?

— Терпеть я ее не могу.

Турнен опустил глаза.

— Что бы вы делали на моем месте? — спросил он.

— На вашем месте? Ну что бы я делал… Ходил бы за женой по лесу и носил бы ее… этот… ружье… и разные огнеприпасы.

— А вам не кажется, что это было бы глупо?

— Зато спокойно. Мне нравится, когда спокойно.

Турнен поджал губы и покачал головой.

— Она не выносит, когда я таскаюсь следом. Она раздражается, нервничает, все время промахивается. И егеря злятся… Так что я предпочитаю оставаться. В конце концов, можно представить себе, что это даже полезно… Здоровое волнение, этакое взбадривание…

— Действительно, — сказал Леонид Андреевич, — как это мне сразу не пришло в голову? Все эти наши страхи — просто нормальная функция застоявшегося воображения… Ведь что такое этот лес? А?

— Да, — сказал Турнен. — Что он, собственно, такое?

— Ну, тахорги… Ну, туман, который, правда, не туман… Смешно!

— Какие-то там блуждающие болота, — проговорил Турнен, усмехаясь.

— Насекомые! — сказал Леонид Андреевич и поднял палец. — Вот насекомые — это действительно неприятно.

— Ну, разве что насекомые…

— Да. Так что, я думаю, мы совершенно напрасно беспокоимся.

— Слушайте, Горбовский, — сказал Турнен, — почему-то, когда я разговариваю с вами, мне всегда кажется, что вы надо мною издеваетесь.

Леонид Андреевич поднял брови.

— Странно, — сказал он. — Честное слово, я действительно думаю, что мы с вами напрасно беспокоимся.

Они помолчали.

— Я беспокоюсь о своей жене, — сказал Турнен. — А вот о чем беспокоитесь вы, Горбовский?

— Я? Кто вам сказал, что я беспокоюсь?

— Вы все время говорите: “мы”…

— А-а… Ну, это просто… Вы только не подумайте, что я тоже беспокоюсь за вашу жену. Если бы вы видели, как она на двести шагов…

— Я видел, — сказал Турнен.

— И я тоже видел. Поэтому я нисколько за нее не беспокоюсь.

Он замолчал. Турнен подождал немного и спросил:

— Все?

— Что — все?