История белорусского театра кукол. Опыт конспекта

Кирчук Иван Иванович (14.09.1958, г. Лида) — музыкант, педагог, создатель группы «Этно-трио Троица» (Ethno Trio Troitsa). Закончил музыкальное училище по специальности «Дирижер академического хора» (1985). В 1988 г. закончил аспирантуру Института искусствоведения, этнографии и фольклора АН РБ по специальности «Фольклористика». Работал в Минском училище искусств заведующим отделением обрядовой деятельности и фольклора. Автор программ по реконструкции народных обрядов и праздников для средних специальных и высших учебных заведений. Создал и руководил учебными фольклорными коллективами «Прадвесне», «Блiскавiца», «Дабрадзеi, «Дзiва». С 1995 по 1998 гг. — президент международного детского фонда «Сбереги наследие». В эти годы также был заместителем директора Национального центра творчества детей и молодежи, руководил театром фольклора «Дзiва». Проводил музыкальные эксперименты в области народной музыки с группой Troitsa. В 2002 г. в Минске представил новую сольную программу «Святой Вечер», в 2003 г. — моноспектакль «Варажбiт». Автор книги «Автобаны и менестрели».

Изучением и сбором материалов о батлейке И. Кирчук занимался с 1980-х гг. С группой энтузиастов он изготовил большую трехметровую батлейку. Среди кукольных персонажей здесь были Царь, Царица, Чёрт, Смерть, Сатана, Воины, Младенец, Дева Мария и др.

«Спустя некоторое время, — вспоминал Кирчук, — я задумал сделать батлейку именно такой, какой она была в древности: в форме церкви, с крестами и куполами, с колокольчиками. Смотрелась она, конечно, шикарно, поскольку вырезал ее народный мастер Анатолий Муравейко <…> В 1994-м я наконец увидел свою батлейку. Кукол вырезал молодечненский мастер, причем предварительно попросил привезти ему книги по фольклору, чтобы там “подсмотреть” народные характеры. Верующий, этот мастер не хотел афишировать свое имя и отказался вырезать кукол Чёрта, Смерти и Сатаны. Мне пришлось их делать самому. Лица раскрашивал художник Лявон Соколов, а костюмы шили студенты училища искусств. Но параллельно с кукольным театром существовала и другая батлейка: люди переодевались в того же царя Ирода, в Чёрта и разыгрывали аналогичную драму. Поэтому я и заказал в драмтеатре имени Горького комплект “живой” батлейки — восемь масок: Чёрт, Смерть, Ангел, Цыган, Цыганка, Царь, Царица, Солдат. Их делал Иван Витько, бутафор этого театра. Еще заказал бутафорскую козу (“Дзе каза нагою, там жыто капою”, “Дзе каза бывае, там шчасце бывае”) и медвежью голову (в Сморгони существовала настоящая академия, где обучали живых медведей!). Это был серьезный проект, который в принципе оправдал мои надежды. Дело в том, что я хотел устроить представление, будто на колядование на какой-нибудь богатый двор пришел батлеечник с куклами. И в это же время зашли люди в масках, после чего начался импровизированный разговор масок с куклами. Ведь колядные группы в Беларуси нередко объединялись, в особенности на Полесье. Так, бабки рассказывали, что когда колядники проходили через деревни, чего только им ни давали: пироги, колбасы, “гарэлку”, сало. В результате уезжала полная подвода — так щедро одаривали колядников. Причем люди даже обижались, если те не заходили! Уже сделав батлейку, в Национальном центре творчества детей и молодежи вместе с театром фольклора “Дзiва”, в котором играли детки в возрасте от 4 до 14 лет, я подготовил несколько программ. В 1999 г. голландцы забрали мой музей: рушники, постилки, соломенные короба, глиняные и железные изделия, одежду, много литературы. Остался только один сундук… Теперь батлейка и музей хранятся у коллекционера по прозвищу Шеф <…> Нам дали двухъярусный ангар, в котором мы сделали две сцены — для “Троицы” и для кукольного театра. И в течение десяти дней давали по три представления ежедневно! И всё это время пустых мест просто не было. В том же году поехали в тур по Балканам: были в Боснии и Герцеговине, Хорватии, выступали в Венгрии. А на Рождество нас пригласила Германия, где мы выступали в детских домах, церквах и клубах, школах. Уже оттуда поехали в Голландию, на фестиваль кукольных театров»[46].

Одновременно с профессиональным театром кукол батлеечная традиция возрождается и в своей колыбели — костелах, храмах и церковных школах. Так, в 1997 г. кукольное рождественское представление было показано студентом католической семинарии Е. Бартницким в Гродненском костеле, а в 2001 г. в Институте теологии БГУ возник студенческий кукольный театр «Батлейка», играющий свои представления в детских реабилитационных центрах, в домах-интернатах и хосписах.

Инициатором идеи была выпускница Института культуры Н. Лаврентьева, с детства увлекшаяся батлеечной традицией. Начинание поддержали Институт теологии, Воскресная школа института и Христианский образовательный центр имени Святых Мефодия и Кирилла. Батлейка Лаврентьевой создавалась в соответствии с многовековыми традициями и представляла собой двухэтажный переносной домик-храм с тремя куполами: на верхнем ярусе игрались представления о Рождестве, Пасхе, инсценировались евангельские притчи, на нижнем — поучительные сюжеты и истории для детей.

Эта батлейка создавалась с образовательной целью, дабы разнообразить привычные формы занятий воскресной школы и в доступной форме донести до зрителей библейские сюжеты. Здесь разыгрывались несколько циклов — уроков-представлений на темы «Христианская этика», «Священная история Ветхого Завета», «Священная история Нового Завета», «Десять заповедей», «Истории о белорусских святых» и др. Представления сочинялись самими актерами-любителями: С. Юшкевичем, Д. Шимбалёвой, Е. Ромашко, Н. Куксачёвым и другими. Их «Батлейка» много и успешно гастролировала по республике и за рубежом — побывала в России, США и Германии.

В настоящее время батлейка, обогатив искусство и культуру Белоруссии, уверенно возвращается в города, местечки и села страны. Снова на коляды ходят батлеечники, колядуют и показывают свои кукольные представления о Рождестве, пастухах, волхвах, царе Ироде, Антоне с козой, Берке-корчмаре и Матее — представления, которые всегда будут любимы народом, готовым смотреть их снова и снова, из года в год, из поколения в поколение…

Петрушка

Единого мнения о том, когда уличная народная кукольная комедия импровизации типа Петрушки появилась на белорусской земле, не существует. Первое упоминание о кукольных представлениях на территории, где жили белорусы, можно датировать XV в., когда некий бродячий комедиант Васька из Вильно демонстрировал здесь свои театральные куклы.

Польский исследователь М. Вашкель писал об этом: «В конце XV века некий Васька из Вильно, бродячий комедиант, демонстрирует на польских землях театральные куклы. Мы узнаем о нем из свидетельских показаний, сделанных в суде Варшавской земли человеком, обвиняемым в нападении на Ваську. Обвиняемый не признает ни факта избиения комедианта, ни кражи кукол, а также четырех злотых, заработанных Васькой, быть может, во время выступлений с куклами. Васька из Вильно, похоже, принадлежал к числу бродячих фокусников-жонглеров, о которых в источниках из других стран говорится, что они не раз пользовались куклами. Он также может оказаться представителем народного театра скоморохов, известного славянским народам Центральной и Восточной Европы»[47].

Традиционная европейская уличная кукольная комедия импровизации не получила в Белоруссии широкого распространения. Однако комедия о Петрушке была здесь известна и показывалась на ярмарках, в дни праздников и народных гуляний.

«Выступления кукольника с любимцем публики — забиякой, острословом Петрушкой (Петром Ивановичем Уксусовым), — пишет петербургский фольклорист А.Ф. Некрылова, — были своеобразной приметой городской жизни, особенно окраинных районов крупных городов В выходные дни и во время народных гуляний, ярмарок петрушечники непременно оказывались в центре веселящейся толпы, собирая вокруг себя заинтересованную, благодарную и отзывчивую публику, которая охотно вступала в разговоры с Петрушкой, сочувствовала ему и громким смехом одобряла все его поступки и словесные выпады. Преданными поклонниками Петрушки были дети. Ребятишки из непривилегированных слоев общества готовы были смотреть и слушать комедию по несколько раз в день, переходя с петрушечником и музыкантом из одного двора в другой, дожидаясь повторения спектакля через каждые полчаса. К детям из обеспеченных семей Петрушку (соответствующим образом адаптированного и с кукольником в “приличном платье”) приглашали по праздникам на дом. Петрушечники зачастую вели бродячий образ жизни, появлялись в самых отдаленных уголках Российской империи. Их привлекали крупные ярмарки и традиционные праздники, добираясь на которые, они по дороге, для заработка и ради удовольствия, разыгрывали свои спектакли на площадях небольших городишек, в помещичьих усадьбах, в селах, трактирах, на хуторах«[48].

Историки театра, фольклористы до настоящего времени не пришли к единому мнению о времени появления кукольной комедии петрушка. Вероятнее всего, окончательно она сформировалась в первой половине XIX в. под влиянием многочисленных итальянских, французских и немецких странствующих кукольников. Что же касается самого этого уличного кукольного представления, то оно возникло в России не позднее XVII в., в период жесточайшего государственного кризиса в России.

Великой смутой встретила Россия этот век. «Московской трагедией» называли её современники-иностранцы, «великой разрухой» — русские. Смута положила начало невиданным ранее народным бунтам и мятежам. Перелом, произошедший в народном сознании, породил и новое отношение к власти. Из «данной богом» она стала ярмом. Одним из следствий Смуты было массовое появление сатирической литературы, лубочных листов, устных анекдотов, направленных против власти, государства, даже церкви. Героем стал шут, дурак, но в мире, где всё перевернулось, только он и мог претендовать на звание мудреца. Выворачивая наизнанку, пародируя жизнь, шут как бы ставил всё на свои места. «Дурак» оказывался единственной реалистически мыслящей личностью. Именно в это трагическое для государства время здесь и появилась, вероятно, уличная кукольная комедия.

О факте существования такого бесцензурного народного кукольного театра впервые стало известно благодаря немецкому путешественнику, ученому, дипломату Адаму Олеарию, изложившему свои взгляды в труде «Подробное описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию в 1633 г. и 1639 г».

Олеарий (Oelschläger; Olearlus) Адам, (ок. 1599–1671) — немецкий путешественник, ученый. Один из лучших прозаиков своего времени, переводчик (Олеарию принадлежит перевод с персидского «Полистана» Саади (1654). Родился в семье портного в Саксонии. Учился в Лейпцигском университете, был асессором философского факультета. События 30-летней войны заставили Олеария покинуть Лейпциг и искать покровительства у герцога Шлезвиг-Голштинии Фридриха III, который в 1633 г., с целью завязать торговые сношения с Россией и Персией, отправил посольство к русскому царю Михаилу Федоровичу и персидскому шаху Сефи[49]. Олеарий был секретарем, советником и переводчиком этого посольства. Вернувшись в Германию, он поселился в Готторпе, занимая должность придворного библиотекаря и математика. Оставил подробное описание своих путешествий, ставшее одним из замечательнейших литературных памятников XVII в. Впервые сочинение Олеария было издано в Шлезвиге в 1647 г. Второе издание вышло в 1656 г., третье — в 1663 г., четвертое — в 1696 г. Издания были снабжены рисунками местностей, одежд, сцен домашней и общественной жизни, сделанных гравером по указаниям автора. В 1651 г. появился голландский перевод книги, в 1656 г. — французский, в 1658 г. — итальянский, в 1662 г. — английский, Полный русский перевод (П. Барсова) появился только в 1869–1870 гг. (с 3-го издания 1663 г.) в «Чтениях Московского общества истории и древностей российских».

В своем «Подробном описании Голштинского посольства в Московию» Адам Олеарий, в числе многих наблюдений, рассказал и об увиденной им кукольной комедии, полной «срамных сцен и непристойных шалостей». Несмотря на очевидную брезгливость, с которой автор рассматривал забавы «подлого люда», он оставил описание и выступления кукольника, и его ширмы, и гравюру, изображавшую само представление:

«Подобные срамные дела, — писал он, — уличные скрипачи воспевают всенародно на улицах, другие же комедианты показывают их в своих кукольных представлениях за деньги простонародной молодежи и даже детям, а вожаки медведей имеют при себе таких комедиантов, которые между прочим тотчас же могут представить какую-нибудь штуку klucht (шалость), как называют это голландцы, с помощью кукол. Для этого они обвязывают вокруг своего тела простыню, поднимают свободную ее сторону вверх и устраивают над головой своей, таким образом, нечто вроде сцены (theatrum portatile), с которою они и ходят по улицам и показывают на ней из кукол разные представления»[50].

Известный русский собиратель, коллекционер Д.И. Ровинский в XIX в. прокомментировал гравюру Олеария: «Впереди кукольная комедия — мужик, подвязав к поясу женскую юбку с обручем в подоле, поднял её кверху. Юбка эта закрывает его выше головы, он может в ней свободно двигать руками, выставлять кукол наверх и представлять целые комедии…»[51].

Ровинский Дмитрий Александрович (16(28).08.1824, Москва — 11(23).06.1895, Бад-Вильдунген, Германия) — историк искусства и составитель справочников по русским портретам и гравюре XVIII–XIX ее. Почётный член Российской академии наук и Академии художеств. Собрал уникальную коллекцию русского лубка и выпустил в 1881–1893 гг. труд «Русские народные картинки» (5 томов текста, 7 томов атласа).

Ему же принадлежит и мысль о том, что Олеарий встретил одну из ранних комедий о Петрушке, а на рисунке изображена сцена покупки у цыгана лошади: «…справа высунулся цыган — он, очевидно, хвалил лошадь, в середине длинноносый Петрушка в огромном колпаке поднял лошадке хвост, чтобы убедиться, сколько ей лет, слева, должно быть, Петрушкина невеста Варюшка»[52].

Возможно, в XVII–XVIII вв. главный персонаж комедии носил имя Ивашка. Это предположение выдвинул исследователь В.Н. Всеволодский-Гернгросс в работе «Русская устная народная драма», подчеркнув, что смена имен героя кукольной комедии «определяется, по-видимому, сменой среды и времени бытования комедии. Сельской крестьянской и городской посадской». Ученый также предполагал, что новое прозвище герой кукольной комедии мог получить и по имени известного в России шута царицы Анны Иоанновны Пьетро Мирро (он же Педрилло, он же Петруха-Фарнос, Петруха). Подтверждением тому служат многие лубочные изображения и тексты XVIII века, тождественные текстам и сюжетам кукольной комедии о Петрушке.

Гипотеза эта вероятна, но не единственна. Свое имя герой комедии (по созвучию) мог перенять от имени одного из предшественников — древнеиндусского шута Видушака, имевшего горб, «смешную голову» и вызывавшего своим поведением веселье зрителей. И Видушака, и Петрушка — спорщики, оба они глупы какой-то особой, напускной, карнавальной глупостью. Язык обоих героев — язык народа, орудия их расправы — дубинка и смех.

В равной степени возможны и другие версии; Свое имя кукольный герой мог заимствовать и у одного из кукольников, представления которого были популярны. Так в первой половине XVIII в. в Москве давал спектакли витебский кукольник Петр Якубовской.

Следующее предположение, хотя и может показаться маловероятным, но также имеет право на существование. Шуты и народные комические герои нередко получали прозвища по названиям различных кушаний и приправ. Ганствурст — Иван Колбаса, Жан Фарина — Иван Мучник, Пиккельхеринг — Маринованная селедка, Джек Снак — Легкая закуска. Почему бы Петрушке не получить свое имя аналогичным образом? Появилась же у него впоследствии фамилия Самоваров — в память о прижившейся в России технической новинке, введенной Петром I.

Кроме того, есть все основания предположить, что этот герой — горластый забияка в красном колпаке, с петушиным профилем, нередко изображавшийся верхом на петухе, сам — вылитый петух с горбатым, как клюв, носом, в красном колпаке, похожем на петушиный гребень, мог позаимствовать у петуха вместе с характером и обличьем и имя. Тем более что в России всякий петух — Петя, а любимый — Петруша (особенно если учесть, что итальянское имя Пульчинеллы — прародителя всех европейских героев уличных кукольных представлений — тоже в переводе означает «петушок»).

Одна из особенностей Петрушки — его голос: пронзительный, писклявый, резкий, слышимый на большом расстоянии. Эффект достигался с помощью специального приспособления — «говорка» («голоса», «пищика», «машинки»). Кукольник, произнося за Петрушку слова, клал пищик в рот, устанавливая его посредине языка. Произнося слова за других кукол, он языком отодвигал его за щеку. Выглядел «говорок» просто: две костяные или металлические пластинки, между которыми протянута узкая тесёмочка.

Не следует также забывать, что Петрушка приобрел свое имя в «Петров век», когда не ведавший сантиментов преобразователь России, по меткому выражению В.Н. Всеволодского-Гернгросса, «не пером, а дубинкой подписывал свои рескрипты», а в часы отдыха под именем Петруши Михайлова пьянствовал и дурачился на своих «всешутейших, всепьянейших соборах».

Под влиянием народных пародийных игр, вероятно, сформировалось и ядро сюжета этой комедии: молодой парень решает жениться, обзавестись хозяйством, а потому первым делом выторговывает у цыгана лошадь. Упав с лошади, он обращается за помощью к шарлатану-лекарю, но не стерпев обмана, убивает его, хоронит и в результате попадает в ад. В сюжете можно найти популярные народные игры, пародии на свадьбу, похороны. И не только отдельные сцены: весь сюжет, если внимательно приглядеться, — спародированная история наказанного грешника.

Петрушка, так же, как и батлейка, — не просто кукольный спектакль, с незначительными вариациями проживший несколько веков, а вид народного театра с постоянным героем и менявшимся со временем сюжетом. Причем характер, внешность главного героя, состав действующих лиц, сценография, музыкальное сопровождение варьировались и видоизменялись в потоке времени так же, как изменялись умонастроения, экономические, социальные, культурные условия жизни.

В XVII в. комедии аккомпанировал гусляр или гудочник. Музыкант также был своеобразным связующим звеном между кукольными персонажами и зрителями: зазывал на представление, собирал деньги, вёл диалог с героем…

В XVIII столетии в России появились шарманки[53], которые со временем вытеснили из петрушечного представления все другие музыкальные инструменты, требующие некоторого исполнительского мастерства.

Изменилась и конструкция кукольной ширмы. Вместо ширмы-юбки, которую встретил в Московии Олеарий, появилась европейская: на двух палках развешивались простыни из крашенины, и из-за них кукольник показывал свой спектакль. Встречались и более сложные конструкции, когда кукольник показывал спектакль из-за ширмы, образующей четырехгранный столб. Внутри такой ширмы помещался ящик с куклами.

Представления Петрушки исполнялись перчаточными куклами. Эта система не требует виртуозной техники кукловождения, которая необходима, к примеру, марионеткам. Представление петрушечной комедии лишено и той зрелищности, на которую претендуют батлейка или театр марионеток. Успех его зависел не столько от внешних эффектов, сколько от соленых острот, сатирических ударов, реприз, двусмысленностей и действий.

Театр Петрушка не нуждался ни в декорациях, ни в реквизите. Единственной важной деталью бутафории служила дубинка главного героя, ставившая точки-удары в конце сцен («прививкой от смерти»[54]образно и точно назвал подобные «точки» исследователь испанского театра В.Ю. Силюнас) и выступающая то как ружье, то как метла, то как символ Петрушкиной «мужской силы».

Размышляя о социальных корнях петрушки, нельзя обойти и принципиально важные архетипические черты представления, его не прерванное родство с древними ритуалами. Разумеется, это особая тема, требующая, вероятно, и отдельного исследования. Заметим только, что петрушечная комедия — жестокая, агрессивная, грубая — выполняла задачу духовного очищения. Публика мысленно, эмоционально примеривала на себя поступки ее героев. Собственную накопившуюся агрессию, тайные помыслы — переносила на персонажей-кукол. Агрессивность, перенесенная на кукол, изживалась, исчерпывалась. «Жертвами», являющимися необходимой частью всякого ритуала, становились куклы. Таким образом, кукольная комедия превращалась в своеобразный ритуал, механизм разрядки агрессии, актуализации подавленных желаний, средство очищения и катарсиса.

В конце XIX в., когда комедия о Петрушке начала терять зрителей, скорее доживала свой век, чем полноценно жила, ею, наконец, заинтересовались учёные, которые собрали ряд оригинальных текстов из регионов Российской империи.

Значительную ценность представляют тексты петрушки, собранные П.Н. Тихановым[55] и И.П. Ереминым[56]. Они неоднократно анализировались и цитировались такими учеными, как В.Н. Перетц, В.Н. Всеволодский-Гернгросс, П.Г. Богатырев, П.Н. Берков, В.Е. Гусев, Н.И. Савушкина, А.Ф. Некрылова, А.П. Кулиш и мн. др.

На территории Белоруссии Петрушка, вероятно, появился и приобрел популярность во второй половине XIX в. Его появление здесь обусловлено успехом этой народной кукольной комедии на Украине, в частности, на Черниговщине.

Чернигов в XIX в. был крупным губернским городом, где проводились многочисленные богатые ярмарки. Кукольники-петрушечники здесь играли постоянно. Не случайно из двух десятков петрушечных пьес собрания П. Н Тиханова половина записана в Чернигове и Любече.

Любопытно также, что в отличие от российского варианта петрушки, в Белоруссии и на Украине эту уличную кукольную комедию разыгрывали главным образом местные евреи. Так, несколько текстов, записанных в 1898 г. в местечке Соколки Гродненской губернии, относятся к представлениям кукольника Константина Купцевича. А в примечаниях к текстам записано, что содержание самой пьесы он перенял «от гродненского еврея, который играл эти представления, а сам он “вертел шарманку” и таким образом играл роль Музыканта. Ныне Купцевич тоже продолжает ходить с шарманкой, но отдельно, получая за это в месяц три рубля, на хозяйских харчах. От роду ему шестнадцать лет, учился он в уездном или городском училище, но не выдержал последнего экзамена из предметов по русскому языку и арифметике, переэкзаменовка также была неудачна. Купцевич — сын отставного военного, кажется, простого солдата, в настоящее время служащего в Гродне чем-то вроде рассыльного, сторожа и т. п.»[57].

Здесь же, в черниговских текстах «Петрушки, есть и другие свидетельства о том, что распространению Петрушки по белорусским и украинским городам способствовали кукольники-евреи, которые с успехом занимались этим нетрадиционным для них, но вероятно, прибыльным ремеслом. Так с апреля по декабрь 1898 г. П.Н. Тиханов записывает варианты текстов уличной кукольной комедии от профессиональных петрушечников Иоселя Боруховича Цирлина, Якова Моисеевича Тальянского, Исайи Онучника и др.[58].

Видя в городах успех русских петрушечников у «почтеннейшей публики», все они изготавливали и приобретали ширмы, шарманки, необходимые куклы, учили и редактировали «под себя» текст комедии. И если батлейку можно было увидеть только на Рождество, то Петрушка мог появиться и в те ярмарочные дни, когда появление с батлейкой выглядело бы неуместным.

Кроме того, традиционные петрушечные кукольные представления и традиционные пуримшпили[59] («пуримское действо» — идиш) в своей основе содержат единую поэтику народного театра. Это отмечал еще П.Н. Тиханов, интерес которого к пуримшпилям был связан в первую очередь с его исследованиями вертепных представлений и Петрушки[60].

Отсюда — и особенности белорусского Петрушки. Они выражены в определенной «батлеечности» комедии — нюансах характера главного героя, особенностях системы персонажей и их диалогов. К примеру, сцена ссоры Петрушки с женой, популярная в белорусских вариантах Петрушки, не имеет прямых аналогов с русским Петрушкой, у которого всегда есть невеста (но не жена. Жена Петрушки — это влияние комической части белорусской батлейки и украинского вертепа). К тому же белорусский Петрушка не столь агрессивен, его характер значительно мягче. Он обходительнее, никогда не лупит жену дубинкой. Если сравнить тексты, то сцена Петрушки с женой напоминает батлеечную сцену Цыгана и Цыганки. Вот как она выглядела в исполнении петрушечника Якова Моисеевича Тальянского (Чернигов, 31 октября 1898 г.) [61]:

«Петрушка (к публике.): А будь мы[62] живеньки и здоровеньки, господа. А по-немецки: шнабс тринкен, выпьем по повни повик. Нам не давай выпыть, то есть а закусить нечем. Ну, то ничего, мы за ким що выпьем.

Жена. Что ты пьешь да пьешь, да домой не идешь?

Петрушка. От тубы на, земля треснула, чертяка выскочила. Мое вам почтение, Марья Хведоровна! Мадам Борзе, морда в грязе. Как вы себе проживаете?

Жена. Да проживаете-то, проживаете. Ты бы хотя пришел бы домой и свиней покормил.

Петрушка. Вот тубы на! Чи бачты, люди добрые, меня жинка заставляв свиней годувать. Та нехай вони тоби все дохнут на завтра в борщ, а я тоби годувать их не буду.

Жена. Да выдыхнут-то, выдохнут. Так бы хотя пришел домой и кусок хлеба мени принес. Я ж три дня не ила, исти хочу, мени живот подтянуло.

Петрушка. Их, дурна ты, дурна. Я ж туби поели Нового года булочку с медом куплю.

Жена. Э-э, дожидайся твого Нового года.

Петрушка. Ну-кась, выпей горилки.

Жена. Спасибо туби, не хочу я горилки.

Петрушка. Ну, давай потанцуем “казака”. Чего ж ты, сива, як копыца.

Жена. Бо не хочу я танцовати. Добре тоби танцовати, нажравши водки, а мени натощак. Чи що.

Петрушка. А, дурна ты, дурна! Натощак тилько и танцувати. Тилько «гоп-гоп».

Жена. Не хочу.

Петрушка. А, Музыкант, рвани ж “казака” — нехай я погуляю!

(Музыка играет, оба танцуют.)

Жена. Ишь, какой, я всё танцую да танцую, а он попивает да попивает.

Петрушка. Ишь, сказала, что три дня не лопала, а як пановась выбрыкивает, як скажена. Их, дурна ты, дурна.

Жена. Ах ты, пьяница несчастная! Ходим до дому!

Петрушка. Не пиду!

Жена. Ходи до дому! Ты знаешь, кто я така — я попивска дочка.

Петрушка. Увы! Счастье великое! А я квартального кучера курицы кум.

Жена. Ходим до дому!

Петрушка. Або що.

Жена. А то я туби очи выцарапаю.

Петрушка. Кому? Мени?

Жена. А то ж кому?

Петрушка (бросается с бутылкой к жене). А, ась тоби, а, ась тоби! (Бьет ее.)

Жена (кричит). Ай, люди добрые, ратуйте! Человик бье!

Петрушка. А, ась тоби, лярва ты подлая. (Вернувшись назад.) А ну, Музыкант, рвани мени доброго “казака”, нехай я лышень один погуляю.

(Музыка играет, Петрушка танцует. Сзади подходит Жена и ударяет Петрушку, и он падает. Подымается очень медленно и говорит.)

Петрушка. Вот уклеила, так уклеила!

Жена. Ходим до дому, пьяница ты несчастная! Да ты ж мою всю худобу пропью.

Петрушка. Э-э! А як ты мои рукавицы пропыла с кумом Регедзулею. Жена. Да, брешишь!

Петрушка. Кто? Я?

Жена. А то ж кто? Ты ж, горькая пьяница.

Петрушка. Ах ты, подлая лярва! (Бросается на нее, Жена бросается на мужа и бьет его. Петрушка кричит) Караул! Люди добрые! Жинка человика бье! (Уходят.)»[63].

То же самое — со сценами с Евреем, которые близки скорее к текстам батлейки и вертепа, нежели традиционного русского Петрушки. Если в русских вариантах главный герой убивает Еврея своей дубинкой, то в черниговских, которые разыгрывались и в Белоруссии, этого нет. Петрушка здесь просто уходит, а Еврея уносит Чёрт:

«Еврей (идет из ширмы и поет). Ай, на горе-горики, // На прекрасном месте, // Ай, ай, ай, шлим-бим-бом и ню-ню-ню. // Там, где Мойша овцы пас // И за себе и за нас. // Ай, ай, ай, шлим-бим-бом, ню-ню-ню. (Выходит на сцены и обращается к публике). Здравствуйте Вам, господа! Будьте суби ждоровы! С Маковеем! (Является Петрушка).

Петрушка. Ты чего, жидовская морда, здесь кричишь?

Еврей. Вус пуриц, что ты кричис? Отдай мне гроши.

Петрушка. Какие тебе, жидовская морда, гроши!

Еврей. Вус пуриц, что ты на меня кричис? Отдай мене мой деньги.

Петрушка. Какие тебе деньги? За что?

Еврей. Как, вус пуриц, цто ты не знаес, какие гроши?

Петрушка. Какие? За что?