“Выразите глубокое порицание и негодование всем революционным убийствам и насилиям”. Тогда вы снимите с Государственной Думы обвинение в том, что она покровительствует революционному террору, поощряет бомбометателей и старается им предоставить возможно большую безнаказанность”. “Черносотенные” депутаты (коих пытались объявить пособниками террора) тут же, по словам Милюкова, “внесли предложение об осуждении политических убийств”, заметив при этом: “Ведь очевидно же, что к. — д. (кадеты. — В.К.) не могут одобрять убийств”. Столыпин в “доверительной беседе” сказал Милюкову то же самое. Но… “я стал объяснять, — вспоминает далее Милюков, — что не могу распоряжаться партией… Столыпин тогда поставил вопрос иначе, обратившись ко мне уже не как к предполагаемому руководителю Думы, а как к автору политических статей в органе партии — “Речи”. “Напишите статью, осуждающую убийства; я удовлетворюсь этим”. Должен признать, что тут я поколебался… Я сказал тогда, что должен поделиться с руководящими членами партии… Прямо от Столыпина я поехал к Петрункевичу. Выслушав мой рассказ, старый наш вождь… страшно взволновался: “Никоим образом! Как вы могли пойти на эту уступку хотя бы условно?.. Нет, никогда! Лучше жертва партией, чем ее моральная гибель…” (Под жертвой имеется в виду возможный запрет кадетской партии за ее фактическую поддержку терроризма; кстати, запрет этот, без сомнения, Столыпин вовсе не планировал.)
И Милюков наотрез отказался осудить бесчисленные убийства и насилия красносотенцев, хотя в то же самое время он не жалел проклятий в адрес “черносотенных” террористов (которым приписывали тогда всего лишь
Как мы видим, в этих позднейших “Воспоминаниях” Милюков в известной мере пытается снять с себя сей “грех”, перенося его на непримиримого кадетского старейшину И. И. Петрункевича, который усматривал в предложенном Столыпиным осуждении повседневного кровавого террора красносотенцев ни много ни мало “моральную гибель” для партии кадетов… Поистине замечательно выразившееся здесь представление о “морали”! Кадеты впоследствии проклинали за аморальность большевиков, но, как выясняется, они были едины с ними в своей уверенности, что все совершаемое против существующей власти в конечном счете всецело “морально” (выше приводились могущие показаться парадоксальными слова С. Н. Булгакова о внутреннем “единстве” кадетов и большевиков).
Но напрасно Милюков тщился задним числом свалить “вину” на Петрункевича; мы еще убедимся в полнейшей безнравственности важнейших политических акций самого Милюкова. Теперь же следует вдуматься в дальнейший ход рассказа из мемуаров Милюкова. Вспоминая серию своих тогдашних статей, Милюков несколько неуклюже писал: “Читатель может прочесть, с какой настойчивостью я продолжал аргументировать точку зрения на невозможность для партии сделать необходимый для Столыпина жест (то есть осудить левый террор; дело шло конечно же, не о некоем личном желании Столыпина, а о судьбах России… — В.К.)… И я с особым усердием принялся обличать “заговорщиков справа”…”, то есть “черносотенцев”.
И далее Милюков вспоминает, что тогда же, весной 1907 года, возмущенныетаким — надо прямо сказать, наглым — двойным счетом “правые террористы обратили на меня свое специальное внимание… нагнал меня на Литейном проспекте молодой парень и нанес мне сзади два сильных удара по шее, сбив с меня котелок и разбив пенсне. Я спокойно наклонился, чтобы поднять то и другое… к вечеру того же дня мне сообщили, что покусившийся был нанят доктором Дубровиным с поручением нанести удар, после которого я не встану”. Затем Милюков сообщает еще следующее: “… ко мне явились несколько агентов, посланных правительством для охраны моей личности” 53.
Все это в высшей степени многозначительно. Во-первых, оказывается, что правительство, несмотря на возмутительное поведение Милюкова, не желающего хотя бы на словах осудить массовый террор левых, самым благородным образом дает ему охрану от правого террора. С другой стороны, сам этот террор (“два удара по шее”) предстает как в общем-то не очень уж жестокое наказание за двойную милюковскую мораль (проклятия по поводу трех-четырех акций правых и полное молчание о массовом терроре левых); предположение Милюкова, согласно которому “парень”, подосланный, по слухам, Дубровиным, плохо выполнил поставленную перед ним задачу — это всего лишь предположение, и, кстати сказать, левые-то террористы всегда располагали превосходным оружием и мощными взрывными устройствами.
Впрочем, к судьбе и роли Милюкова и его сотоварищей в Революции мы еще вернемся. Пока же продолжим разговор о соотношении обликов либеральных и “черносотенных” лидеров. Последние изображаются как прямо-таки непристойные типы, беспардонные хамы и хулиганы, решительно отличающиеся от сугубо “добропорядочных” либеральных вожаков. Особенно это касается наиболее известных “черносотенных” депутатов Государственной думы — Н. Е. Маркова и В. М. Пуришкевича.
Оба они явно были очень, даже слишком экспансивными людьми, но что касается “хамства” в собственном смысле слова, оно характерно для
Он рассказывает, в частности, как 13 мая 1914 года один из депутатов “октябрист (а не “черносотенец”. — В.К.) Н. П. Шубинский совершенно сознательно и хладнокровно спровоцировал крупный скандал. В свое время газета “Земщина” (“черносотенная” — В.К.) выступила со статьей, в которой доказывала, что “Речь” (кадетская, под редакцией П. Н. Милюкова. — В.К.) получает огромные суммы из Финляндии, которые идут на содержание кадетской партии (ибо она поддерживала стремление Финляндии получить независимость. — В.К.)… За несколько дней до выступления Шубинского состоялся судебный процесс, который… окончился полным оправданием “Земщины” (то есть было установлено, что финны действительно финансируют кадетов, а это являло собой заведомо безобразный факт. — В.К.). Этим фактом и воспользовался Шубинский. Взяв под защиту одну из самых гнусных черносотенных организаций — киевский “Двуглавый Орел”, — продолжает свой (весьма, как видим, эмоциональный) рассказ А.Я. Аврех, — он (Шубинский. — В.К.) выразил притворное удивление по поводу якобы совершенно несправедливой критики в его адрес: “Вот, если бы обнаружили, что у “Двуглавого Орла” есть своя контора, что в этой конторе есть конторщик… на имя которого пачками переводятся откуда-нибудь громадные суммы…”. Намек был достаточно прозрачен (правые встретили его аплодисментами и криками “Браво”); оратора прервал Милюков, закричавший “Мерзавец”. В ответ Пуришкевич завопил (а не “закричал”, как Милюков; это уже тенденциозность Авреха. — В.К.), что Милюков — “… скотина, сволочь, битая по морде” (речь шла об описанных выше “ударах по шее” на Литейном проспекте, которые, следовательно, предстают не как попытка убийства, а именно как наказание Милюкова за двурушническую политику. — В.К.), Шубинский, в свою очередь, отпарировал: “Плюю на мерзавца”. Дальше последовала реплика Керенского в адрес того же Шубинского: “Наглый лгун”, возглас Милюкова: “Негодяй”, реплика Пуришкевича: “Шубинский, браво”. Председательствовавший А. И. Коновалов предложил всех четырех за употребление непарламентских выражений исключить на одно заседание… Милюков, Керенский и Пуришкевич были исключены, а исключение Шубинского отклонено… Против предложения председательствующего демонстративно проголосовала часть октябристов” (с. 136). Ведь вначале Шубинский только сообщил факты, за что был обруган и уж тогда ответил тем же…
Итак, и кадет (к тому же именно он начал “непарламентский” обмен любезностями), и “черносотенец”, и октябрист, и трудовик (Керенский) вполне стоят друг друга. Когда говорят о “хулиганстве” думских “черносотенцев”, очередной раз применяют прием двойного счета: что позволено Милюковым, то, мол, не позволено Пуришкевичам.
Между прочим, точно такая же фальсификация была присуща в 1992-1993 годах “освещению” работы Верховного Совета и Съезда депутатов в проправительственных средствах массовой информации. Так, например, постоянно воспроизводилась на телеэкране сцена драки перед столом президиума на одном из Съездов, — сцена, призванная показать “уровень” депутатского корпуса. И только немногие внимательные телезрители отдавали себе отчет в том, что драчун-то был один (другие депутаты только отгораживались ладонями от его натиска) — и был это самый что ни на есть “радикальный демократ” тов. Шабад. А между тем сию сцену сумели интерпретировать как разоблачение прискорбных качеств “консервативного” большинства депутатского корпуса (впрочем, о соотношении парламента и правительства до Революции и сегодня мы еще будем говорить).
Милюков и либералы вообще трактуются как лица, свысока презиравшие “черносотенцев”, прямо-таки страдавшие от необходимости находиться с ними в одном зале заседаний и т.п. В действительности это “презрение” было только политической позой, которая свободно заменялась иной, когда такая замена оказывалась выгодной. Так, в другом исследовании того же А.Я. Авреха, “Распад третьеиюньской системы” (М., 1985), показано, что всего лишь через десяток недель после только что описанного громкого скандала, 26 июля 1914 года — в условиях начала войны — Милюков и Пуришкевич, эти (цитирую Авреха) “недавние непримиримые враги церемонно представились друг другу и обменялись рукопожатиями. “Знакомство” состоялось. Оно оказалось весьма символичным: вся последующая деятельность кадетов прошла под знаком этого рукопожатия” (с. 11).
В отличие от А.Я. Авреха, я считаю правильным “перевернуть” последнюю формулировку и сказать: вся последующая деятельность Пуришкевича “прошла под знаком” этого рукопожатия, и в конечном счете Пуришкевич оказался пособником Милюкова (смысл этого утверждения прояснится ниже).
Стоит коснуться еще одного сюжета. Обосновывая резко негативную оценку “черносотенных” лидеров, весьма часто напоминают о том, что они и сами были склонны крайне критически отзываться друг о друге; это преподносится как своего рода неопровержимое доказательство их несостоятельности. Однако в сфере политики — во всяком случае, российской политики — подобное “взаимопоедание” близких, казалось бы, друг другу людей выступает как типичнейшее явление. Лидер будто бы вполне благопристойных октябристов А. И. Гучков считал, например, допустимым заявлять, что “в Союзе 17 октября (то есть в возглавляемой им партии. — В.К.) девять десятых — сволочь, ничего общего с целью Союза не имеющая”. 54
Но обратимся непосредственно к проблеме “черносотенного” террора. Совсем недавно вышло в свет, по сути дела, первое по времени исследование о “черносотенцах”; публиковавшиеся ранее книги и статьи были только пропагандистскими “разоблачениями”, а не плодами действительного изучения предмета.
Речь идет об уже упоминавшейся книге С. А. Степанова “Черная сотня в России (1905-1914)”, изданной в Москве в 1992 году (ранее, в 1981 году, в Якутске вышла его книга “Банкротство аграрной программы черносотенных союзов”). Сочинение С. А. Степанова отнюдь не свободно от заведомой тенденциозности, от набивших оскомину штампов и заклинаний; начав работу над своей темой еще в 1970-х годах, историк и позднее не смог преодолеть давно сложившиеся стереотипы. Но так или иначе С. А. Степанов все же изучает
С. А. Степанов, в частности, самым тщательным образом исследовал печатные и особенно архивные материалы, касающиеся террористической деятельности “черносотенцев”; этому посвящен целый раздел его книги, который так и озаглавлен — “Черный террор”. И выясняется, что, во-первых, террористические акты начались только летом 1906 года, когда на счету красносотенных террористов имелись уже многие сотни политических убийств; далее, “черносотенцам” вменяли в вину всего лишь
Нелишне будет отметить, что повторяемые в различных изданиях утверждения, согласно которым большевики Ф. А. Афанасьев и Н. Э. Бауман были будто бы убиты “черносотенцами”, имеет, так сказать, метафорическое значение; ведь оба эти убийства произошли во время стихийных массовых беспорядков в октябре 1905 года, а первая имевшая отношение к террору “черносотенная” организация — Союз русского народа — только начала формироваться в ноябре. И поэтому говорить о действительном “черносотенном” терроре уместно лишь применительно к 1906-му и последующим годам. Характерно, что стремящийся к объективности С. А. Степанов упоминает о гибели Баумана и Афанасьева не в главе “Черный террор”, а в рассказе о “неорганизованных” столкновениях взбудораженных царским манифестом 17 октября 1905 года человеческих толп.
Когда же начался реальный “черный террор”? 18июля 1906годавТериоках под Петербургом был двумя выстрелами из револьвера убит кадетский депутат Думы М. Я. Герценштейн. Весьма осведомленный лидер партии националистов (которая, будучи близка к “черносотенцам”, все же не разделяла ряд важнейших их устремлений) В. В. Шульгин убедительно объяснил впоследствии причину особой ненависти правых к Герценштейну:
“Говоря об аграрном вопросе в 1-й Государственной Думе… Герценштейн произнес неосторожное слово, которое ему стоило жизни… В то время “освободителям” удалось поднять в некоторых губерниях волну так называемых “аграрных беспорядков”, то есть попросту волну
С. А. Степанов в своей книге подтверждает, что (цитирую) “осталось неизвестным, кто конкретно дал приказ убрать депутата, который был главным экспертом кадетской партии по аграрному вопросу” (с. 153; хорош, кстати сказать, этот эксперт, по существу “одобривший” варварское уничтожение культурных хозяйств России!).
Начальник Петербургского охранного отделения в 1906-1908 годах полковник А. В. Герасимов в своих написанных в эмиграции воспоминаниях 56 утверждал, что убийство М-Я. Герценштейна было организовано не Союзом русского народа — хотя его члены, возможно, и принимали какое-то участие в этой акции, — но ни много ни мало тогдашним петербургским градоначальником В. М. фон дер Лауницем, который ранее, до начала 1906 года, был тамбовским губернатором и прямо и непосредственно столкнулся с крайне разрушительными “аграрными беспорядками” — этими самыми герценштейновскими “иллюминациями”. И не исключено, что именно он “мстил” депутату. Революционеры, в свою очередь, вскоре отомстили Лауницу: 3 января 1907 года он был убит террористической группой Зильберберга.
Словом, история убийства Герценштейна не очень уж ясна. Более четко и подробно известны две другие террористические акции, связанные с “черносотенцами”.
Через полгода после убийства Герценштейна, 29 января 1907 года, принадлежавший к Союзу русского народа рабочий-кузнец А. Е. Казанцев организует закладку двух бомб (которые, впрочем, были тут же обнаружены истопником) в дымоход квартиры бывшего премьера С. Ю. Витте, считавшегося либералом. А 14 марта Казанцев руководит убийством (четырьмя выстрелами из револьвера) недавнего кадетского депутата Думы, редактора либеральной газеты “Русские ведомости” Г. Б. Иоллоса.
Но вот что поистине удивительно: осуществляют обе эти акции под руководством “черносотенца” Казанцева — трое рабочих-революционеров, один из которых, С. С. Петров, ранее побывал даже членом Петербургского совета рабочих депутатов! Выдав себя за эсера-максималиста. Казанцев убедил этих людей, что Витте — опасный враг революции, а Иоллос — презренный изменник. Революционные рабочие поверили ему и выполнили его “заказы”, но вскоре, в мае 1907 года, узнав об обмане, закололи кинжалом уже самого Казанцева…
Но почему же Казанцев воспользовался — заведомо рискуя жизнью! — услугами революционных, а не “черносотенных” террористов? С. А. Степанов в своей книге высказывает предположение, что это было-де реализацией “хитроумного плана”, что “черносотенцы”, мол, “пытались одним выстрелом убить двух зайцев”, то есть уничтожить своих врагов и вместе с тем “спровоцировать полицейские репрессии” против революционеров (с. 155).
Однако это явно и абсолютно несостоятельное предположение, ибо, конечно же, никто не поверил бы, что убийство того же Иоллоса предпринято революционерами…
Действительную разгадку этой истории дает, между прочим, сам С. А. Степанов, но в другом месте своей книги, где он сообщает, что “черносотенец” А. Александров “вербовал боевиков среди бывших эсеров и социал-демократов”, так как “по личному опыту убедился, что из них выходят лучшие работники” (с. 144; приведены слова самого Александрова). И в самом деле: Казанцеву крайне трудно было бы подобрать “надежных” убийц из своей среды, ибо “черносотенцы” — особенно принадлежавшие к “простому народу” — в большинстве своем были люди прежде всего богобоязненные, сохранившие традиционные нравственные устои, и могли в любой момент отказаться от совершения убийства безоружного человека. Конечно, как говорится, в семье не без урода, но тем не менее тот “революционный” культ убийств, который определял сознание эсеров, анархистов и т.п., был совершенно не характерен для “черносотенцев”.
Вот многозначительная сцена столкновения “черносотенцев” с красносотенцем: “в Иваново-Вознесенске черносотенцы потребовали у большевика В. Е. Морозова снять шапку перед царским портретом (что было общепринятым тогда обычаем. — В.К.). В ответ В. Е. Морозов назвал царя сволочью, прострелил портрет и убил двух портретоносцев и сам был избит до полусмерти (вот именно “полу”! — В.К.). Феноменальная физическая сила позволила В. Е. Морозову выжить, но с больничной койки он отправился прямо на десятилетнюю каторгу” (с. 58). Это свидетельство товарища Морозова по партии, И. Косарева, прямо-таки бесподобно: нам предлагают всей душой возмутиться столь жестоким и несправедливым приговором — за всего только двух убитых людей целых десять лет каторги!.. А ведь “черносотенцы”, оказывается, даже не смогли убить наглейшего убийцу, который стал стрелять в ответ на предложение снять шапку…
Но завершим тему “черного террора”. Кроме убийства Герценштейна (в 1906 году) и Иоллоса (в 1907 году) “черносотенцы”, как полагают, убили еще бывшего депутата Думы трудовика А. Л. Караваева (в 1908 году), но, заключает в своей книге С. А. Степанов, “от длинного списка (что это был за “список”, он не объясняет. — В.К.) намеченных террористических актов пришлось отказаться” (с. 158). Итак, красносотенцы и не думали отказываться от тысяч “намеченных” убийств, а “черносотенцам” пришлось остановиться на
Однако совершенно мизерный в сравнении с красносотенным, являющийся лишь ничтожным ответом на него, “черный террор” 1906-1907 годов был раздут либеральными и левыми кругами до гигантских масштабов, о чем писал, в частности, В. В. Шульгин, констатируя, что о двух убитых евреях — Герценштейне и Иоллосе — “российская печать кричала куда больше, чем о сотнях и тысячах в эту же эпоху убитых русских”. 57
Выразительна сцена на заседании Государственной Думы в 1907 году:
“Взошедший на трибуну Пуришкевич взволнованно сообщил: “Я получил телеграмму из Златоуста о том, что там убит председатель Союза русского народа (смех слева)… К каким бы партиям мы ни принадлежали, Государственная Дума, как высшее законодательное учреждение, не смеет откладывать рассмотрение подобного рода вопросов” (шум). Председатель (кадет Ф. А. Головин. — В.К.): “Я призываю вас к порядку”. Пуришкевич: “Я призываю к порядку Думу”. 58
Сцена говорит сама за себя; особенно характерно, что даже и обязанный соблюдать объективность председатель Думы призывает к порядку не смеющихся по поводу очередного убийства, а депутата, поднявшего голос против . непрерывных революционных убийств. Совсем по-иному вела себя Дума, когда речь заходила о двух-трех убийствах либеральных деятелей… Под редакцией В. М. Пуришкевича издавалась задуманная в виде целого ряда томов “Книга русской скорби” — собрание некрологов об убитых левыми террористами людях. Но и эту книгу либеральное большинство встретило смехом или в “лучшем” случае — равнодушием…
Впрочем, наверняка найдутся читатели, спешащие напомнить мне о
Уже не раз шла речь о необоснованном, хотя и общепринятом, противопоставлении “черносотенных” лидеров, превращенных в неких чудовищ, и благопристойных кадетских и октябристских лидеров. Так, в последнее время в ряде сочинений нарисован очень симпатичный образ лидера октябристов А. И. Гучкова (1862-1936); по этому пути пошел даже серьезнейший историк Революции — В. И. Старцев. В предисловии к книге “Александр Иванович Гучков рассказывает…” (М., 1993) он, в частности, не без восхищения очерчивает вехи романтически-авантюрной биографии Гучкова: “Еще совсем молодым человеком он совершил рискованное путешествие в Тибет, посетил далай-ламу. Служил в Забайкалье, в пограничной страже, дрался на дуэли. Во время англо-бурской войны мы видим Гучкова на юге Африки, где он сражается на стороне буров, побывал в плену у англичан. В 1903 году — Гучков в Македонии, где вспыхнуло восстание против турок. Во время русско-японской войны от снаряжает санитарный поезд и отправляется на Дальний Восток в качестве уполномоченного Красного Креста, попадает в плен к японцам…” (с. 4). Далее говорится о Гучкове как о “пламенном патриоте” (впрочем, кадет В. А. Маклаков, как мы видели, определил этими словами не Гучкова, а Пуришкевича).
Безусловно, все это не могло не вызывать у русских людей глубокой симпатии к личности Александра Ивановича. И опираясь на сию симпатию, Гучков завоевал себе роль одного из ведущих политических деятелей страны и, в частности, репутацию высшего авторитета в военных делах; после Февраля он вполне закономерно стал военным министром.
Впрочем, борьбу за этот пост он начал намного раньше, и не нашел лучшего способа свержения военного министра (с 1909 по 1915 год) В. А. Сухомлинова как объявить его германским шпионом (или хотя бы прямым пособником шпионов). После долгих усилий Гучкову и его сподвижникам удалось это сделать, и Сухомлинов в марте 1916 года оказался в заключении. После шести месяцев безуспешного следствия его отправили под домашний арест, но при Временном правительстве он был снова арестован и осужден на пожизненную каторгу. Только в 1960-х годах историки доказали полнейшую безосновательность гучковских обвинений в адрес Сухомлинова.
Важно осознать, что позднейшие события как бы затмили неслыханную дикость разыгранного Гучковым “шпионского” фарса. Тогдашний министр иностранных дел Великобритании Эдвард Грей, узнав об аресте Сухомлинова, с возмущенной иронией заявил посетившим Лондон либеральным депутатам Думы: “Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра…”. 59
В действительности правительство было вынуждено подчиниться мощному давлению со стороны Гучкова и его сторонников. А “храбрость” на самом деле представляла собой вопиющую политическую безответственность. Не исключено, что сам Гучков был уверен в измене министра; однако объявлять об этом (не имея неоспоримых доказательств)
Но обвинение Сухомлинова в измене было, увы, только началом. 1 ноября 1916 года Милюков, идя по стопам Гучкова, произнес в Думе знаменитую речь, обвиняющую в измене уже и председателя совета министров, и даже самое императрицу…
Опираясь на заведомо негодные “свидетельства” (прежде всего германскую прессу, которая, конечно же, не стала бы разоблачать своих столь высокопоставленных шпионов, если бы они действительно имелись), Милюков рассуждал о различных “действиях правительства” и, как он сам позднее вспоминал (цитирую), “в каждом случае предоставлял слушателям решить, “глупость” это “или измена”. Аудитория решительно поддержала своим одобрением второе толкование — даже там, где сам я не был в нем вполне уверен. Эти места моей речи особенно запомнились и широко распространялись… Осторожно, но достаточно ясно поддержал меня В. А. Маклаков. Наши речи были запрещены для печати, но это только усилило их резонанс. В миллионах экземпляров они были размножены… и разлетелись по всей стране. За моей речью утвердилась репутация
Это, в сущности, всецело подлое рассуждение, ибо ведь не настолько же глуп был Милюков, дабы не понимать, что речь его совершенно неизбежно будет воспринята в тогдашних условиях именно и только как обвинение высшей власти в тягчайшем из всех возможных преступлений… И с нераскаянностью подлеца он спокойно, как бы между прочим, сообщает, что совершенно сознательно “предоставлял” слушателям (и, далее, читателям) решать, не “измена” ли это, — даже по поводу таких “действий”, в изменнической сущности сам он, видите ли, “не был вполне уверен”. Совершенно ясно, что в глазах Милюкова любые средства были хороши для осуществления его заветной цели: уничтожить в России историческую власть и сесть самому на ее место. Для окончательного подтверждения истинности приговора, выносимого Милюкову, следует сказать еще о том, что всего через полтора года после своей речи об измене, о сговоре власти с Германией сам Милюков призвал германскую армию оккупировать Россию!..
В мае 1918 года, находясь в занятом германской армией Киеве, Милюков (это показала, в частности, современный историк Н. Г. Думова) принял решение “убедить немцев занять Москву и Петербург”, ибо для них “выгоднее иметь в тылу не большевиков… а восстановленную с их помощью и, следовательно, дружественную им Россию”. К чести большинства членов ЦК кадетской партии, они категорически отвергли сей милюковский план возвращения кадетов к власти. Член кадетского ЦК князь В. А. Оболенский заявил Милюкову: “Неужели вы думаете, что можно создать прочную русскую государственность на силе вражеских штыков? Народ вам этого не простит…”. Лидер кадетов холодно пожал плечами. “Народ? — переспросил он. — Бывают исторические моменты, когда с народом не приходится считаться”. Другой весьма, кстати, левый кадетский лидер, юрист М. Л. Мандельштам, совершенно точно сформулировал правовую оценку поведения Милюкова: “Призыв врагов на территорию отечества есть преступление, которое карается смертной казнью”.
Итак, Милюков, нагло приписывавший измену родине высшим носителям российской исторической власти, сам, как оказывается, осуществлял реальную, действительную измену. В июне 1918 года он вступил в прямой контакт с начальником немецкой контрразведки Гаазе; своего рода жестокая ирония судьбы состояла в том, что под именем Гаазе фигурировал великий герцог Эрнст-Людвиг Гессенский и Рейнский — старший брат российской императрицы Александры Федоровны, — той самой, которую Милюков всего полтора года назад обвинял в изменнической деятельности в пользу Германии… 61 Преступные махинации Милюкова, слава Богу, в конце концов вызвали решительный протест кадетской партии, и он вынужден был уйти (фактически был изгнан) с поста председателя ее ЦК, который занимал в течение более десяти лет.
Нельзя не сказать еще и о том, что гучковско-милюковское обвинение высшей власти в измене и шпионаже не только явилось пусковым механизмом Февральской революции, но и имело далеко идущие тяжкие последствия. Это обвинение было вполне доступно сознанию любого солдата, рабочего и крестьянина и, овладевая этим сознанием, обретало поистине страшную разрушительную силу. “Оружие”, сконструированное Гучковым и Милюковым, было затем, в октябре 1917 года, успешно использовано большевиками, обвинившими Керенского в намерении сдать Петроград германской армии. Обвинение опять-таки являлось абсолютно безосновательным, — и даже не потому, что Керенский не был способен на предательство, а потому, что он (как это давно выяснено) был фатально связан политической — в частности, масонской — клятвой с врагами Германии и, даже ясно сознавая гибельность продолжения войны для своей собственной власти, все же никак не мог прекратить войну.
Тем не менее, именно обвинение в “измене” сыграло решающую роль в том, что, по сути дела, никто не стал защищать Временное правительство в момент большевистского переворота. В. И. Ленин с середины сентября 1917 года начал постоянно пропагандировать это обвинение и с особенной радостью сообщал 7 октября (то есть за две с половиной недели до большевистского переворота) делегатам Петроградской городской конференции большевиков, что “среди солдат зреет убеждение в заговоре Керенского”. 62 К 25 октября это “убеждение” вполне “созрело” (конечно, под воздействием не ослабевавшей пропаганды), и у Временного правительства не оказалось никаких защитников. То есть целиком повторилась ситуация Февраля — когда также не было сколько-нибудь серьезного сопротивления силам, свергавшим историческую власть, объявленную Милюковым и компанией пособницей Германии…
Много позднее А. Ф. Керенский с вполне оправданной обидой писал в своей книге “Россия на историческом повороте” об атмосфере накануне 25 октября 1917 года: “Играя на подлинно патриотических чувствах народа, Ленин, Троцкий и им подобные цинично утверждали, что “прокапиталистическое” (в действительности почти все окружение Керенского к октябрю составляли социалисты. — В.К.) Временное правительство во главе с Керенским готово продать родину…”. 63
Необходимо добавить к этому, что “атмосфера”, созданная в стране в 1915-1917 годах широкомасштабной кампанией по разоблачению изменников и шпионов в высших эшелонах власти, не мота рассеяться сколько-нибудь быстро (во всяком случае, при жизни тогдашних поколений людей). И когда нынешние крикуны обвиняют “народ” в том, что он в 1937-1938 годах со странной легкостью верил любым судебным процессам над высокопоставленный “изменниками” и “шпионами”, необходимо вспомнить о первосоздателях такой общественной атмосферы — Гучкове и Милюкове со товарищи. Ясно, что судьба того же генерала от кавалерии Сухомлинова через двадцать лет повторилась в судьбах маршалов Блюхера, Егорова, Тухачевского…
Наконец, еще одна очень — или, пожалуй, самая — существенная сторона дела. Гучков и Милюков, добиваясь своих целей, проявили крайнюю, в сущности смехотворную, недальновидность. Им казалось, что, полностью дискредитировав верховную власть, они, наконец, займут ее место и станут более или менее “спокойно” управлять Россией, ведя ее к победам и благоденствию. Между тем предпринятая ими кампания привела к дискредитации власти вообще (и из их собственных рук власть выпала через всего лишь два месяца). Россия погрузилась в хаос полнейшего безвластия до тех пор, пока большевики посредством жесточайшей диктатуры не восстановили государство, — и это был, без сомнения, единственно возможный выход из создавшегося положения…
Милюковская речь 1 ноября 1916 года, казалось бы, явилась настоящим его торжеством: уже 10 ноября был отправлен в отставку председатель совета министров. И на следующем заседании Думы, 19 ноября, Милюков потребовал полного устранения существующей власти, уверяя своих единомышленников: “Гг., после 1 ноября (то есть после его великой речи! — В.К.) страна вас вновь нашла и готова признать в вас своих вождей, за которыми она пойдет…”. Если бы пришло к власти “то правительство, которого мы желаем, мы совершили бы чудеса”. 64 Какие “чудеса” совершили после Февраля Милюков со товарищи, хорошо известно…
Стоит привести здесь по-своему замечательное позднейшее высказывание генерала Сухомлинова. Временное правительство за отпущенный ему срок не успело загнать его в “каторжные норы”; после некоторых мытарств он в октябре 1918 года эмигрировал и в 1924 году издал в Берлине книгу “Воспоминания”, которая заканчивалась так:
“Залог для будущей России я вижу в том, что в ней у власти стоит самонадеянное, твердое и руководимое великим политическим идеалом (то есть идеалом коммунистическим. — В.К.) правительство… Что мои надежды являются не совсем утопией, доказывает, что такие мои достойные бывшие сотрудники и сослуживцы, как генералы Брусилов, Балтийский, Добровольский, свои силы отдали новому правительству в Москве”. 65
Сухомлинов здесь был совершенно искренен и исходил из вполне понятного чувства, которое можно было бы выразить так: “Слава Богу, что во главе России эти самые большевики, а не Гучков с Милюковым и Керенским!”
Но, говоря о роковой разрушительной роли Милюкова, Гучкова и им подобных, нельзя умолчать и о том, что часть “черносотенцев” и близких к ним “националистов” приняла прямое участие в разоблачении мнимого предательства Российской власти. То “рукопожатие”, которым Пуришкевич обменялся с Милюковым в 1914 году, воистину оказалось символическим; вскоре после подрывной милюковский речи на заседании Думы прозвучало в сущности мощно подкрепившее ее выступление Пуришкевича (19 ноября, перед только что цитированным выступлением Милюкова о “чудесах”).
Объявив “я самый правый!”, Пуришкевич определил смысл своей разоблачительной речи так: “Бывают, однако, моменты, гг., когда должно быть приносимо в жертву всё.” Именно так: “всё”. И он нанес прямо-таки сокрушительный удар по верховной власти, утверждая (с опорой на различные мнимые “факты”), что “дезорганизация”, охватившая Россию, “составляет несомненную систему… Эта система создана Вильгельмом и изумительно проводится при помощи немецкого правительства, работающего в тылу у нас…”. Современный историк констатирует, что эта “самая знаменитая речь Пуришкевича была построена на непроверенных слухах и подтасованных фактах. Он не мог привести никаких доказательств связи высших правительственных лиц с Германией. Выступивший через три дня Н. Е. Марков документально опроверг обвинения… Однако в разгар политической борьбы никто не хотел устанавливать истины. Марков был лишен слова…”. Само же упомянутое выступление Пуришкевича 19 ноября “вызвало шквал аплодисментов, впервые ему рукоплескали либералы и левые. Крики “браво!” не смолкали несколько минут. Подобного выражения энтузиазма IV Государственная дума еще не знала”. 66
Один из наиболее почитаемых либеральных деятелей философ Е. Н. Трубецкой писал тогда о пуришкевичской речи: “Впечатление было очень сильное… За это Пуришкевичу можно простить очень многое. Я подошел пожать ему руку”. 67 Пуришкевича за его роль в подрыве власти простили не только либералы, но даже и — позднее — большевики. Сразу после Октябрьского переворота он попытался создать антибольшевистскую подпольную организацию, был арестован ВЧК, судим ревтрибуналом и приговорен… к “общественно-полезным работам”. А всего через несколько месяцев, 1 мая 1918 года, Пуришкевич был амнистирован и без помех уехал в Киев, а затем в Добровольческую армию (где, впрочем, не играл сколько-нибудь существенной роли). Между тем почти все другие главные деятели “черносотенных” партий были в 1918-1919 годах расстреляны без суда.
Как же все это понять? Речь Пуришкевича показала, что он (подобно большинству его противников) в ответственейший момент выступил, в сущности, не как политик, а как политикан: характернейшая черта политиканства (в отличие от реальной политической деятельности) состоит в сосредоточении на сегодняшних, даже сиюминутных целях и интересах, без ответственного понимания и предвидения последствий того или иного действия. Фактически присоединившись к либералу Милюкову, Пуришкевич окончательно дискредитировал Российскую власть, которую он вроде бы всеми силами стремился отстаивать… Естественно, его речь вызвала настоящий восторг в антиправительственных кругах.
И едва ли будет ошибкой утверждение, что именно политиканство во многом и отвращало выдающихся деятелей культуры от “черносотенных” лидеров и возглавляемых ими организаций (хотя, конечно, немалую роль играла здесь и клеветническая кампания против них в либеральной печати, лжеинформации которой подчас невозможно было не поддаться). С. Н. Булгаков вспоминал: “Чем дальше, тем напряженнее становились отношения с Гос. Думой, — которая от Пуришкевича до Милюкова — принимала революционный характер”. 68
Вместе с тем можно все же как-то понять политический “курбет” Пуришкевича. Как и многие другие “черносотенцы”, он ясно видел неотвратимость революционного катаклизма. К 1916 году он — опять-таки как и другие его единомышленники — испытывал острейшее чувство безнадежности, полного отчаянья. Через пять лет В. В. Шульгин процитировал в своей известной книге “Дни” слова Пуришкевича: “… я вам говорю, что монархия гибнет, а с ней мы все, а с нами — Россия”. 69
Многие “черносотенцы” воспринимали эту гибель как Божью кару за грехи России и их собственные, кару, которую следует претерпеть (об этом мы еще будем говорить). Но предельно экспансивный и деятельный Пуришкевич не мог прекратить борьбу и готов был, как говорится, ухватиться за соломинку. Ему казалось, что вкупе с кадетами можно хоть в какой-то мере спасти положение. Уже после Февраля, когда началась подготовка к выборам Учредительного собрания, Пуришкевич заявил, что “Партия народной свободы (то есть кадетская. — В.К.) получит и свои голоса и всех тех, кто идет правее: ведь я человек правых убеждений, монархист, подаю свой голос за членов Партии народной свободы…” 70. Но это действие было не более чем безнадежный жест утопающего… И “политика” Пуришкевича только с особенной наглядностью демонстрировала полное поражение “черносотенцев”, — правда, поражение практическое, а не духовное: так, ореол поклонения, который окружает сегодня “ретроградные” лики Розанова или Флоренского, свидетельствует об их духовной победе. Нет сомнения, что еще будут очищены от налепленной на них беспросветной грязи и фигуры “черносотенных” политиков, пусть они даже и не “лучше” других политиков…
А как же, — воскликнут, конечно же, многие, — оценивать те кровавые погромы, которые эти политики организовывали?!
Тут перед нами предстает, без всякого преувеличения, всемирная проблема; русское — даже древнерусское — слово “погром” вошло во все основные языки мира. Но об этом — в следующей главе.
Глава 4
Главное и наиболее тяжкое обвинение, висящее на “черносотенцах” — прежде всего на Союзе русского народа, — это, конечно, обвинение в организации погромов, выразившихся не только в разрушении и грабеже имущества евреев, но и в многочисленных убийствах… Русское слово “погром”, известное уже по письменным памятникам XVI века и означающее “разорение”, “опустошение” (см., например, в словаре В. И. Даля), в XX веке было превращено в своего рода кошмарный символ Российской империи. “Pogrom” внедрили во все основные языки мира, как бы “доказывая” тем самым, что дело идет об именно и только русском явлении (за это, мол, “ручается” русское происхождение самого термина!). Проклятия в адрес России как “страны погромов”, даже “родины погромов”, звучат уже более ста лет.
Разобраться в существе дела невозможно без обращения к истории — в том числе и к истории уже далеких времен. А чтобы не возникло подозрений в тенденциозности освещения истории, я буду основываться, главным образом, на созданной вскоре после погромов наиболее значительными еврейскими учеными России, Европы и США изданной в 1908-1913 годах в Петербурге шестнадцатитомной “Еврейской энциклопедии” (в дальнейшем обозначается буквами “ЕЭ”; курсив в цитируемых текстах везде мой. — В.К.).
Оставим в стороне древнюю историю, поскольку она не имеет прямого отношения к русской истории, и начнем со средневековья. Как сообщается в ЕЭ, издавна, с первых веков нашей эры жившие в западноевропейских странах евреи лишь изредка вступали в конфликты с основным населением этих стран, и к тому же гонения на них не имели сколько-нибудь тяжелых последствий.
Однако начиная с XII века ситуация резко изменилась, и в конечном счете евреи Западной Европы пережили настоящую “катастрофу”, — вернее, целый ряд (цитирую ЕЭ) “катастроф, разразившихся над ними в эпоху крестовых походов. При первом походе цветущие общины на Рейне и Дунае подверглись полному разгрому, во втором походе (1147) особенно потерпели евреи Франции… в… третий поход (1188)… разыгрался страшный мартиролог английских евреев… С тех пор и началось время преследований и стеснений для мирно развивавшегося — до конца XII века — английского еврейства. Завершением этого тяжелого периода было изгнание евреев из Англии в 1290 году, прошло 365 лет, пока им вновь было разрешено поселиться в этой стране… Везде на христианском Западе мы видим одну и ту же мрачную картину. Евреи, изгнанные из Англии (1290); Франции (1394), из многих областей Германии, Италии и с Балканского полуострова в период 1350-1450 гг… бежали преимущественно в славянские владения… Здесь евреи нашли верное убежище… и достигли известного благосостояния”. И еще о судьбе евреев в Испании: “В 1391 г. в одной лишь Севилье чернь убила 30000 евреев… Тысячи людей были брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и преданы костру”. А в 1492 году “несколько сот тысяч евреев (то есть все жившие тогда в Испании. — В.К.) должны были оставить страну” (ЕЭ, т. 7, с. 453 — 454).
Весьма характерно, что в 1987 году английский историк С. Хейлайзер опубликовал работу под названием “Первый Холокост: Инквизиция и новообращенные евреи Испании и Португалии”, в которой основательно утверждает, что события ХV-ХVI веков вполне сопоставимы с тотальным уничтожением евреев германским нацизмом (слово “холокост” — буквально “всесожжение” — обычно употребляется на Западе по отношению к трагедии еврейства во время Второй мировой войны). 71
Под “славянскими владениями”, где нашли “верное убежище” и достигли “известного благосостояния” пережившие катастрофу западноевропейские евреи, ЕЭ имеет в виду прежде всего Польшу; там в ХV-ХVI веках “евреи, — как сказано в ЕЭ, — являлись необходимым звеном между дворянством и крепостными крестьянами; торговля и промышленность (точнее, доходные ремесла. — В.К.) были сосредоточены в их руках”. Но в “середине XVII века наступил кризис также для евреев Польши” (там же).
Здесь необходимо вдуматься в ход дела, который освещен во многих различных статьях ЕЭ. Евреи повсюду, где они жили, “сосредоточивали” в своих руках торгово-финансовую деятельность, и до определенного исторического момента это было, так сказать, в порядке вещей. Но по мере экономического “прогресса” все более значительная часть основного населения любой из стран, где имелись евреи — часть, которая ранее всецело жила в рамках
В западноевропейских странах это произошло значительно раньше; там уже “до 1500 года погибло около 380000(!) евреев; надо полагать, что всего их числилось в это время 1000000 на всем земном шаре” (т. 11, с. 527); следовательно, в Западной Европе было уничтожено тогда около 40 процентов евреев всего мира…
Можно ли, зная обо всем этом, считать Россию “родиной погромов”?! Здесь, впрочем, вполне вероятно такое возражение: чудовищные противоеврейские акции в странах Западной Европы происходили в далекие — еще “варварские” — времена, а в Российской империи погромы имели место уже в конце XIX — начале XX века. Но, во-первых, наибольший размах “катастрофа” западноевропейских евреев приобрела отнюдь не в действительно “варварские” столетия, а как раз в заведомо “прогрессивную” эпоху Возрождения. А во-вторых, сегодня, в сущности, замалчивается тот факт, что погромы и в новейшее время происходили не только в России, но и в таких западных странах, как Германия и Австрия.
Правда, погромов в это время не было во Франции или Англии, но это имеет свое четкое объяснение. В ХIII-ХV веках евреи, как мы видели, изгоняются из почти всех западноевропейских стран; в ЕЭ показано, что вопрос там стоял самым жестким образом — либо изгнание, либо полное уничтожение… И евреи “бежали” с Запада в Восточную Европу, — главным образом в Польшу.
Только со времени буржуазных революций ХVII-ХVIII веков они начали понемногу возвращаться на Запад — и прежде всего, естественно, в наиболее близкие к Польше Германию и Австрию. А во Франции и Англии их в XIX веке было слишком немного для того, чтобы “сосредоточить” в своих руках финансово-торговую деятельность. ЕЭ сообщала, что даже в начале XX века во Франции было всего 86 тысяч евреев (то есть 0,2 процента — два человека на тысячу — основного населения), в Италии 47 тысяч, а в Испании 2,5 тысячи (т. 11,с. 531, 528). Другое дело — Германия, где в это время жило уже около 600 тысяч евреев, и тем более Австрия, где их количество превышало 2 миллиона человек.
Как сказано в ЕЭ, “замечается перемещение еврейского населения вплоть до 60-70-х гг. XIX века из восточной части Европы…” И “с конца 70-х годов и начала 80-х годов в разных местах Европы — в Германии, Австрии и (даже! — В.К.) Франции вспыхивает злобная антисемитская агитация” (т. 7, с. 457).
Впрочем, еще ранее это “перемещение” евреев “приводит к ряду погромов в Германии” (там же, с. 456), где “старые средневековые предрассудки вспыхнули снова… К этому присоединились недоброжелательные чувства, возникшие на почве торговой конкуренции… Во многих немецких городах ненависть горожан к евреям вскоре привела к насилиям. Правительства должны были защищать евреев вооруженной силой” (как позднее и в Российской империи…). Впоследствии снова “в Германии вспыхнуло (1878) антисемитское движение… Результатом антисемитской травли был процесс о поджоге синагоги в Нейштеттине (1884), процесс о ритуальном убийстве (1892) в Ксантене и Коницкое дело 1899 г.” (т. 6, с. 363-367). И в Австрии также “нарастает… антисемитизм, который проявляется в экономическом бойкоте, в погромах (особенно в конце 1890-х годов), в фактическом лишении евреев прав” (т. 7, с. 459).
Короче говоря, постоянно пропагандируемое мнение, что-де в новейшее время погромы характерны именно для России, является очевидной фальсификацией. Необходимо еще сказать и о том, что острые конфликты между основным населением и евреями возникали, как правило, на
Поскольку иудаизм издавна воспринимался как явление, враждебное христианству, “предрассудки”, без сомнения, имелись с самого начала истории средневековой Европы. Но, как показано выше, “катастрофа” разразилась только в конце средневековья, а не тогда, когда “средневековые предрассудки” были действительно прочными и всеобщими. Тем более это относится к событиям XIX века. И безусловно правильней будет сказать, что “старые” предрассудки “присоединялись” к конфликту, порожденному “торговой конкуренцией”, а не наоборот.
Вообще едва ли можно оспорить тот факт, что религиозные и иные идеологические “доводы” выступали всегда как средство “оправдания” погромов, а не как их причина. Это недвусмысленно показал видный еврейский ученый Д. С. Пасманик в статье “Погромы в России” (ЕЭ, т. 12, с. 620), утверждая, что у погромщиков не было “явно выраженной расовой вражды… Не раз те же крестьяне, которые грабили еврейское добро, укрывали у себя спасающихся евреев”. Кстати сказать, тогда, во времена российских погромов, констатирует ЕЭ, “только немногие говорили о племенной и расовой ненависти: остальные считали, что погромное движение возникло на экономической почве” (там же, с. 614). Это уже позднее была выдумана или же, в крайнем случае, непомерно раздута некая якобы характерная для населения России ненависть к евреям как таковым. Впрочем, обратимся непосредственно к истории погромов в Российской империи.
Часто можно прочитать или услышать о том, что первый противоеврейский погром в России, вернее, на Руси имел место еще давным-давно — в 1113 году, когда, согласно Ипатьевской летописи, “кияне же разъграбиша двор Путятин тысячьского, идоша на жиды и разъграбиша и” (то есть “киевляне разграбили двор тысяцкого Путяты, затем пошли на евреев и разграбили их”).
Однако киевляне выступили тогда, собственно говоря, не против евреев, а против власти. Князь Святополк Изяславич, теснейшим образом связанный (как и его двоюродный дед и тезка Святополк Окаянный) с Польшей (его матерью была сестра польского короля, а сам он обручил своих сына и дочь с членами польской королевской семьи), по-видимому, “импортировал” из Польши группу еврейских торговцев и ростовщиков, которые играли существенную роль в его экономической политике, вызывавшей резкое недовольство киевлян. И сразу после смерти Святополка (16 апреля 1113 года) киевляне “погромили” его “правительство” — в том числе тысяцкого — то есть своего рода военного министра — и евреев, как бы входивших в состав министерства финансов и торговли. В ЕЭ справедливо говорится о Святополке, что “после его смерти толпа возмутилась против приверженцев великого князя и напала на евреев” (т. 9, с. 516). То есть евреи пострадали именно и только как
Существенно здесь другое: то, что оказавшиеся в Киеве в XII веке евреи связаны с Польшей; ведь вся позднейшая история евреев Российской империи берет свое начало именно в Польше.
Обращаясь к этой теме, нельзя не сказать, что хотя — это и выглядит даже странно — большинство русских людей не имеет ясного представления об истории взаимоотношений России с Польшей, а также тесно связанной с последней Литвой, которая в ХV-ХVI веках вошла в состав Польши.
В XIV веке Литва, воспользовавшись резким ослаблением и, особенно, раздробленностью Руси после монгольского нашествия, отторгла у нее громадную территорию. Если до монгольского нашествия западная граница Руси проходила по реке Буг (и даже западнее ее), то есть за тысячу километров от Москвы, то в XIV веке она оказалась немногим западнее города Ржева, то есть всего лишь в двухстах(!) километрах от Москвы. Только к последней трети ХVII века граница с Польшей передвинулась на запад до Днепра и лишь в конце XVIII века вернулась на Буг.
За четыре с лишним столетия (XIV — XVIII) на отторгнутых Литвой и Польшей землях даже сформировались самостоятельные украинский и белорусский народы, что едва ли бы произошло, если бы эти земли пребывали в границах единой Руси. Но так или иначе возвращение этих земель в состав России, завершившееся к концу XVIII века, было, надо думать, более “естественным” для них историческим уделом, нежели существование их под польской властью (любопытно, что Украина — то есть “окраина” — получила это свое название еще при польской власти, и обозначало оно тогда восточный “край” Польши, а позднее, напротив, западный “край” России…).
Тем не менее, как ни удивительно, многие русские люди повторяют заведомо несостоятельную версию об участии России в “разделах Польши” (в 1772-1795 годах). Действительно польские земли “разделили” тогда между собой Австрия и Германия (точнее, Пруссия), а Россия только возвратила в свои границы исконно русские или, скажем так, исконно восточнославянские земли (они и
Правда, после Отечественной войны 1812 года, в ходе которой польские войска чрезвычайно активно выступили на стороне Наполеона, России — в порядке своего рода “наказания” поляков — были отданы по решению общеевропейского конгресса 1815 года в Вене уже в самом деле польские земли с центром в Варшаве, которым присвоили статус относительно автономного Царства Польского, просуществовавшего до 1917 года. И вот это действительно было со стороны России узурпацией, “разделом” Польши, хотя его и “оправдывали” агрессивными действиями поляков в 1812 году.
В Польше евреи жили издавна — по меньшей мере с IX века, — но подавляющее большинство польских евреев принадлежало к потомкам тех, кто вынуждены были, начиная с ХII-XII веков, “бежать” из западных стран. Постепенно евреи заселили и отторгнутые Литвой и Польшей от Руси земли. Но здесь они вступили в острый конфликт с коренным населением (украинским и белорусским), которое по мере течения времени все более тяготилось польским владычеством над ним. Как справедливо сказано в ЕЭ, “служа интересам землевладельцев (польских. — В.К.) и правительства (сплошь да рядом магнат-землевладелец состоял королевским старостой), евреи навлекли на себя ненависть населения, стонавшего под политическим и экономическим гнетом… Крестьянская масса усматривала в евреях исполнителей воли польской шляхты. Сбрасывая с себя политическое и экономическое иго, она обрушилась с одинаковой яростью на помещиков и евреев” (т. 15, с. 645). Да, с 1630-х до 1770-х годов евреи на принадлежавших тогда Польше восточнославянских землях испытывали тяжелейшие погромы, а подчас даже просто массовые убийства. После же возвращения этих земель в состав России (во время “разделов Польши” в 1772-1795 годах) погромы полностью прекратились и начались здесь снова — уже по другим причинам — только в 1880-х годах, то есть более чем через столетие.
Написанная видным еврейским историком Ю. И. Гессеном (1871-1939) первая часть статьи ЕЭ “Погромы в России” начинается так: “Первые по времени три случая погрома евреев произошли в Одессе в 1821, 1859 и 1871 годах. Это были случайные явления (вернее, как мы увидим, не “случайные”, а не имевшие непосредственного отношения к России. — В.К.), вызвавшиеся, главным образом, недружелюбием к евреям со стороны местного греческого населения” (т. 12, с. 611); “греческая колония играла в то время главную роль в Одессе как в управлении, так и в торговле”. Следовательно, “это был в сущности “греческий” погром, так как зачинщиками и почти единственными участниками были греки — матросы с прибывших кораблей (то есть даже не российские граждане. — В.К.) и присоединившиеся к ним одесские греки” (там же, с. 55).
Действительная история погромов в Российской империи берет свое начало в 1881 году. 15-17 апреля состоялся первый погром в Елисаветграде, и целая волна более или менее значительных инцидентов продолжалась затем до 1884 года; она затронула более 150(!) городов, местечек, селений… Именно тогда русское слово “погром” постепенно становится обозначением прежде всего и главным образом противоеврейской акции.
Для понимания существа дела важна статья, опубликованная в XX томе “Энциклопедического словаря” Брокгауза-Ефрона, изданном в 1891 году (с. 530): “Нападение одной части населения на другую (так озаглавлена статья. — В.К.) — преступление, предусмотренное законом… образующим 269 статью Уложения о наказаниях. До издания этого закона наше Уложение о наказаниях не содержало… правил относительно таких проявлений злой воли… Этот пробел закона оказался особенно ощутительным в начале 1880-х годов, когда судебной власти пришлось иметь дело с так называемыми “еврейскими погромами” (то есть слово “погром” еще только приобретало значение противоеврейской акции. — В.К.). Подобные нападения требовали уголовной кары, но единственно подходящим законом была статья 38 Устава о наказаниях, предусматривающая “буйство в публичных местах” под страхом одного лишь ареста или денежного взыскания. Явное несоответствие таких кар характеру и размерам антиеврейских беспорядков вызвало уже в 1882 году циркулярное разъяснение Министерства юстиции” и т.д.
Российское правительство обвиняли и продолжают обвинять чуть ли не в организации погромов; ниже об этом поистине нелепейшем обвинении еще пойдет речь, но нельзя не обратить здесь внимания на тот факт, что ради борьбы с погромами правительство немедля создает специальную законодательную норму.
Что же касается самого преступления, то виновный в нем был определен тогда в Уложении о наказаниях так:”,.. Всякий участник “публичного скопища”… соединенными силами совершившегося похищение или повреждение чужого имущества, или вторжение в чужое жилище, или покушение на эти преступления… “(там же).
По всей вероятности, может возникнуть недоумение по поводу самого характера описанных здесь действий погромщиков, ибо ведь известно, что погромы выразились не только в повреждении и похищении имущества евреев, но и во множестве убийств. Однако человеческие жертвы присущи позднейшим погромам (1903 — 1906 гг.), а в 1880-х годах, согласно разысканиям Ю. И. Гессена, “в большинстве случаев беспорядки ограничились разгромом шинков”, значительно реже бывало так, что “имущество евреев подвергалось разграблению, а в единичных случаях произошло и избиение”. 72
Ю. И. Гессен учитывает все случаи нанесения ущерба евреям (вплоть до разбития стекол в каком-либо шинке), и таких случаев в 1881 — 1884 годах было, как уже сказано, более 150; историк также выяснил, что только в двух случаях дело дошло до гибели одного еврея (то есть всего погибло двое); это произошло, очевидно, непреднамеренно (то есть не было “установки” на убийства). А вместе с тем Ю. И. Гессен сообщил, что усмирявшие погромщиков “солдаты стреляли и убили несколько крестьян”; согласно опубликованным позднее документальным данным было убито даже не “несколько” в общепринятом смысле этого слова, а 19 крестьян 73 (это ясно показывает отношение власти к погромщикам). Словом, в 1880-х годах происходили именно погромы — то есть разрушения и грабежи.
Нельзя не сказать здесь еще и о следующем. Сам тот факт, что первые погромы в Российской империи произошли только более чем через сто лет после возвращения отторгнутых некогда Польшей и затем заселенных, в частности, и евреями земель, ясно свидетельствует: острый конфликт между евреями и основным населением этих земель (конфликт, который ранее вызывался здесь теснейшей связью евреев с ненавистной польской властью) возник лишь с определенного исторического момента. Он возник спустя два десятилетия после Крестьянской реформы, когда основное население было — на пути “прогресса” — вовлечено в торгово-финансовые отношения.
Поделиться книгой: