Помоги проекту - поделись книгой:
Что создано за эти годы, между 1770 и 1840-м? Комплекс Петропавловской крепости; стрелка Васильевского острова со зданием Биржи (1803) и Ростральными колоннами (1805–1810); Дворцовая набережная; Университетская набережная с пристанью перед Академией художеств и украдеными в Египте сфинксами (1830-е гг.).
Возведение Зимнего дворца В.В. Растрелли (1754–1762) разделило Адмиралтейскую площадь на два пространства; возникла Дворцовая площадь. Ее оформление растянулось как раз на эти годы, до конца 1830-х.
Возникла Сенатская площадь с Медным всадником (1782); здания Сената и Синода, Галерная улица (1829–1834); Академия художеств (1764–1788); Английская набережная; Ансамбль Невского проспекта с Казанским собором. Здание собора возведено в 1801–1811 годах, а памятник Кутузову перед ним поставлен в 1837 году.
В те же восемьдесят лет построены Гостиный двор (1761–1785), Аничков дворец (1794–1818); Новая Голландия (1765–1780); площадь Островского; улица зодчего Росси; площадь Искусств с Михайловским дворцом (1819–1825); ансамбль Марсова поля с Летним садом и Инженерным замком (1797–1800); Исаакиевский собор (1818–1858); Горный институт (1806).
В эти же годы полностью перестроено Адмиралтейство. До 1825 года в Адмиралтействе действовала верфь – как и задумал Петр I. С 1710 по 1825 год в нем построено было 253 корабля, не считая фрегатов и мелких судов. Сооружение с 1705 года представляло собой четырехугольник, открытый в сторону Невы. Многочисленные перестроения сооружения в 1712–1718 гг., каменные строения 1726 г. и 1734 г. и т. д. не изменили главного – открытости сооружения в сторону Невы. Не изменили его и перестройки времен Павла I (генерала Герарда).
А вот теперь застройка сделалась окончательно регулярной
Современный вид Адмиралтейству придан Андреем Дмитриевичем Захаровым (1806–1823). Фасад здания в 200 сажен оказался развернут одновременно и в сторону Невы главным фасадом, и – в сторону Зимнего. Еще при Александре I в Адмиралтействе было 5 действующих доков, и только при Николае I эти доки демонтируют, Адмиралтейство из действующего производства окончательно становится административным зданием и приобретает нынешний вид.
В это же время созданы мосты через Неву: Дворцовый (1836) и Николаевский (1842–1850). Эти мосты разводят по ночам, чтобы могли пройти корабли. Так возникает еще одна из составляющих Санкт-Петербургской экзотики: разводимые, поднимаемые на ночь мосты.
Это как раз эпоха, когда персидский посол сказал на вопрос, как нравится ему Петербург: «Этот строящийся город будет когда-нибудь прекрасен».
Тогда же возводятся мосты через канал Грибоедова – Банковский и Львиный мостики (1825–1826), через Фонтанку – Аничков мост с его знаменитыми статуями (1831–1850). Через Мойку: Поцелуев, Зеленый, Красный, Синий, Певческий, Большой и Малый Конюшенные (все – в начале XIX века, до 1840 года).
Если брать части города, удаленные от «самого центра», то в это же самое время возникает архитектурно-парковый ансамбль Елагина острова с Елагиным дворцом (1812–1822); Смольный монастырь (1806–1808); Таврический дворец (1783–1789). Полностью перестраивается и принимает современный вид ансамбль Александро-Невской лавры, который Иван Егорович Старов удачно соединил с ансамблем Невского проспекта.
В эти же 70 или 80 лет преобразуются и города-спутники Санкт-Петербурга.
Гатчина (Хотчино Древнего Новгорода) известна с 1499 года, принадлежала сестре Петра I Наталье, а потом Григорию Орлову. Но дворцово-парковый комплекс, составляющий заслуженную славу этому городу, сооружен только в 1766–1783 годах.
Царское Село известно как город и как место отдыха царей с 1728 года. Но именно в конце XVIII – начале XIX века построены Екатерининский и Александровский дворцы, парки, мемориальные сооружения, разбиты парки.
В Петродворце в эти же годы сильно перестроен Большой замок Петра, в 1770–1830 гг. разбита система регулярных парков с павильонами, дворцами и фонтанами, придавшими современный вид дворцовому ансамблю.
Ораниенбаум вырос вокруг Большого дворца, принадлежащего Меншикову. Но и тут основной «ансамбль сложился прим. в 50—70-е годы XVIII в.». В те же годы основан город-спутник Петербурга Павловск (1777): подарен Екатериной Павлу и его жене как особое «гнездо» великих князей.
Разумеется, город Петербург и его спутники строились и потом. В конце XIX столетия построена, например, Адмиралтейская набережная (1873–1874). Но основное строительство шло уже не здесь, не в центральной части Санкт-Петербурга. Оформлялись районы выше по течению Невы: Петровская набережная (1901–1903), Литейный (1874–1879) и Троицкий мосты (1897–1903), возводятся многие здания Каменного проспекта, отстраивается ансамбль Аптекарского острова (до того – в основном дачного района). Там строится ансамбль улицы проф. Попова и набережной Карповки, Ботанического института и Электротехнического института.
Но центральная часть города, ее историческое ядро – возведено, и приняло свой окончательный вид. Это раз.
Город расширяется, изменяется, но в уже размеченном, уже распланированном пространстве. Это два. Ведь расстраиваются и превращаются в районы городской застройки районы дач. То, что было окраиной, становится центром, и так далее.
До середины XVIII века не было ясно даже, где у города будет центр. Теперь идет рост одного и того же, уже сформировавшегося города, в уже намеченном географическом контуре.
Расстраиваются и города-спутники – но и это все те же города-спутники, а новые не возникают.
Если бы современный житель Санкт-Петербурга или хорошо знающий его приезжий перенеслись бы на «машине времени» в 1740 или 1750 год, они бы не узнали города. Почти нет даже знакомых строений, а вроде бы знакомые не узнать – даже и Петропавловскую крепость: до перестройки 1830-х годов она имела совершенно иной вид. Городские ансамбли организованы совсем непривычно; все площади и почти все улицы какие-то «не те».
А вот перенесясь в 1850, даже в 1840 год, наш современник обнаружил бы хорошо знакомую ему картину – можно сказать, тот же самый, привычный город. Стоя возле Адмиралтейства или прогуливаясь по Дворцовой набережной, Александр Сергеевич Пушкин и Николай Васильевич Гоголь наблюдали примерно ту же самую картину, что и мы с вами. Разве что проводов для троллейбусов и фонарных столбов не было в тогдашнем Петербурге… Но, с другой стороны, были коновязи, вполне напоминавшие фонарные столбы.
Прошу извинить за обилие названий и цифр – тем более во всех них нет решительно ничего нового, в любом справочнике их можно найти. Но должен же я был доказать читателю свою идею. Поверьте – я мог бы продолжать этот поток фактов, названий и дат, показав время возведения еще многих сооружений, – и все эти факты полностью подтвердят главное: тот Петербург, который мы знаем, реально начали строить в середине XVIII века, с 1760-х годов, и построили где-то к 1840-м годам. Примерно за 80 лет.
ПоследствияИнтересно, что до конца XVIII века Петербург вовсе и не был каким-то особенно вольнодумным местом. Попытка ограничить монархию в 1730 году никак не связана с Петербургом. Кланы Долгоруких и Голицыных, основных зачинщиков конституционного ограничения монархии, традиционно связаны с Москвой, но никак не с Петербургом.
В 1728 году внук основателя Петербурга, Петр II, даже перенес столицу обратно в Москву. Действие прошло незамеченным: Петербург вовсе не был тогда прекрасным городом, потеря которого всерьез кого-то волновала. Скопление уродливых, в основном деревянных сооружений можно было покинуть без ущерба для будущего страны, тем более для развития культуры и архитектуры.
В 1730 году Анна Ивановна переносит столицу обратно в Петербург… С тех пор до 1918 года никто не предпринимает попыток лишить Петербург статуса столицы, но первое время и ничего особенного в этом городе не происходит.
Гвардейские перевороты? Но ведь поступки гвардейцев совершенно лишены всякой идейной основы. Идет обычнейшая борьба феодальной верхушки за права, привилегии, земли и крепостных. Вряд ли в Москве она была бы какой-то иной, не такой, как в Петербурге.
Только с 1760-х годов в поступках высшего петербургского дворянства появляется некая идейность: то у них попытка не просто посадить на престол Екатерину, свергнув Петра III, а сделать конституционным монархом Павла I, а Екатерину при нем регентшей.
Не удалось? Тогда появляется пресловутая «конституция Панина». Трудно сказать, действительно ли существовала эта «конституция», которую воспитатель наследника престола, Никита Иванович Панин, навязал своему царственному воспитаннику, Великому князю Павлу Петровичу (будущему императору Павлу I). То есть писать-то ее Панин, судя по всему, писал, и даже кое-кому из доверенных лиц показывал. Вопрос – действительно ли Павел Петрович знакомился с документом? Действительно ли давал согласие править согласно конституции? Были эти согласия письменные или устные? Все это вопросы без ответов.
Но допустим даже – не было никакой работы с Beликим князем Павлом Петровичем, проект конституции не вышел за пределы ближнего кружка Никиты Панина. Даже тогда получается – в Петербурге хотели именно такого поворота событий, такого движения истории.
Это, конечно, пока не революционный настрой, пусть даже в сверхузком кругу, это пока только придворные сплетни. Но вот любопытно: в 1760-е годы начинает строиться ансамбль Петербурга… И буквально тут же петербургские дворяне зашептались о чем-то запретном, но манящем – об ограничении монаршей власти.
Видимо, уже в процессе своего формирования, в конце XVIII века Петербург приобретает свою удивительную способность: изменять психологию своих обитателей.
Интересны и еще два обстоятельства. Во-первых, только в конце XVII] века появляется само слово «петербуржцы». В начале – середине XVIII века говорили иначе: «жители Петербурга». Теперь у петербуржцев появляется самоназвание…
И еще одно: Петербург образца 1730-х годов покинул единственный интеллигентный, образованный соратник Петра I – Яков Вилимович Брюс. Впрочем, он заслуживает отдельного разговора.Глава 3 Яков Брюс, Москва и Петербург
– Во мне, черт подери, течет кровь шотландских королей!
Р.Л. Стивенсон
Откуда взялись Брюсы
Еще дед Якова Вилимовича приехал в Россию в 1647 году. После поражения при Марстон-Муре сторонники парламента не просто завоевали и оккупировали страну; они изводили, как только могли, шотландских дворян. Десятки, сотни родственников и друзей
Вильяма Брюса погибли в сражениях и на плахе, прятались в горах или уехали в другие страны. Сохранилась легенда, что ехать в Московию Вильяму посоветовал старый друг его отца, генерал Дэлзелл: он побывал в Московии во Смутное время, прослужил в Московии восемь лет и знал страну не понаслышке.
Брюсы состояли в дальнем родстве с Робертом Брюсом, который в 1314 году разгромил английские войска при Баннокберне, победил проанглийскую партию Иоанна Бэлиола и стал шотландским королем. В 1328 году он заставил Англию подписать мирный договор, признающий независимость Шотландии. С 1371 года на шотландском престоле сидели Стюарты, но, как говорили в те времена, «в Брюсах текла кровь королей». Если даже у переселенцев (фактически беженцев) в Россию не было ни громких титулов, ни богатых поместий, род-то все равно знатнейший. Российские Брюсы могли сделать или не сделать карьеру на своей новой родине, но кровь королей в них текла.
Брюсы – род интеллектуальный (кстати, родственники Байронов). На материале старинных королевских и дворянских родов вообще очень легко выискивать разного рода закономерности – ведь история таких семей неплохо изучена. И если Габсбурги, даром что императоры, или английские Плантагенеты прославились в основном безумными дуэлями, любовницами и попойками, то в таких правящих родах, как польско-русские Ягеллоны, шведские Ваза или английские Тюдоры было немало интеллектуалов – ученых, поэтов, философов. То же среди дворянских родов: самый известный представитель рода Салтыковых, несомненно, Дарья Салтыкова, знаменитая «Салтычиха». Про боярский род Буйносовых и такого не скажешь: все Буйносовы были серые, как мыши, и такие же незаметные. А вот Волконские или Голицыны почти в каждом поколении представлены личностями яркими, судьбами необычными и оставившими после себя долгий след.
Так вот, Брюсы – интеллектуалы. На их примере хорошо видно, как поколения, столетия семейной истории тлеет НЕЧТО… Как бы огонек ума и таланта бежит по бикфордову шнуру, взрываясь в некоторых поколениях то королем-интеллектуалом, то поэтом, то крупным исследователем Антарктики, то ученым-археологом. Яков Брюс – один из тех, в ком взорвалось семейное НЕЧТО.
Уникальные черты Якова Брюса
Среди сподвижников Петра Яков Брюс – редчайшее исключение из правила: уже потому, что он великолепно образован. Не то чтобы «грамотен» – этого мало. Он не только свободно говорит и пишет на нескольких европейских языках, он действительно знает физику, астрономию, математику, географию. Откуда?! Исключительно из книг, из общения с неглупыми людьми. Брюс – самоучка, никто специально его не учил. Чтобы учиться в Европе, у Брюсов нет денег, а в Московии не то что университетов, в Московии нет и гимназий.
Еще во время Азовских походов иные обижались на некомпанейское поведение Брюса – не бегает по девкам, не хлещет вина, а вместо этого читает книги.
Еще в годы «Великого посольства» Яков Брюс представил на суд профессоров Амстердамского университета труд «Теория движения планет» и получил ученое звание магистра наук. Больше года он провел в Англии, собирая книги и карты (что характерно, в Шотландию его «на всякий случай» не пустили).
Яков Брюс еще в 1696 году составил карту земель от Москвы на юг, до Малой Азии. Составил так квалифицированно, что карта вышла в Амстердаме.
Это Яков Брюс в 1702 году создал Школу навигацких и математических наук в Москве и оборудовал обсерваторию в Сухаревой башне Кремля.
Это Яков Брюс перевел книгу X. Гюйгенса «Космо-теорос», изданную в 1717 и 1724 годах с его предисловием. Эта книга и карта В.Киприянова знакомили русских с основами учения Коперника.
С 1706 года в ведении Якова Брюса находилась Московская гражданская типография. Он редактировал глобусы Земли и небесной сферы, географические карты и книги. В Гражданской типографии, при самом непосредственном участии Брюса, изданы «Лексикон», «Математика навигаторской школы», «Описание города Иерусалима и Афонской горы», «Изображение глобуса небесного земного», «Баталия при Пруте» и многое, многое другое. Перевод и издание книг он считал самым важным из своих дел.
Яков Брюс собрал огромную, в несколько тысяч томов библиотеку и коллекцию предметов старины – русской и европейской. В отличие от «кунсткамеры», собрания всевозможных уродств и отклонений от правил, его коллекция минералов, старинных монет хорошо систематизирована и действительно дает представление о нескольких разделах науки. Библиотеку и коллекцию он завещал Академии наук.
В 1709–1715 годах Брюс выпускал календарь, содержавший расчеты церковных праздников, предсказания затмений и движения созвездий на столетие вперед. «Брюсовым календарем» пользовались еще в начале – середине XIX века.
На фоне неграмотного Меншикова, малограмотных, малокультурных Толстого и Шафирова, на фоне Апраксина, носившего чин адмирала, но не знавшего ни математики, ни астрономии, ни навигации, Яков Брюс был совершеннейшей белой вороной.
Во время Северной войны Брюс организует артиллерию; командовал он артиллерией и в Полтавском сражении. Это он обрушил огонь 72 русских орудий на шведов, которые могли огрызаться только из 4 полевых пушек.
Мы видим Якова Брюса и в Прутском походе 1711 года. Он вообще постоянно мелькал в самом ближайшем окружении Петра и сделал при нем карьеру совершенно блестящую.
С 1717 года он член Правящего Сената и глава Берг-и Мануфактур-коллегии. В 1721 году Яков Вилимович
Брюс вместе с Андреем Ивановичем Остерманом подписывают Ништадтский трактат, завершив тем в пользу Московии… теперь уже Российской империи Северную войну. И за это получил титул графа.
Есть, кстати, упоминания, что титул графа предлагался ему еще в 1710 году, за организацию артиллерии. И что Яков Вилимович от титула отказался, считая себя недостойным (по крайней мере, такое объяснение он дал). Если это правда – личность Якова Вилимовича Брюса становится еще загадочней.
Яков Брюс всегда имел, чем заняться, помимо службы и карьеры! Во-первых, у него была семья. Своей женой, Маргаритой фон Мантейфель, Яков Вилимович не делился, с дочерьми занимался, проводить время в кругу семьи любил. Картина В.И. Сурикова «Меншиков в Березове» на редкость фальшива – просто потому, что семейная идиллия – совершенно не в духе Меншикова. «Данилыч» органически не был способен вести образ жизни примерного семьянина: ни соблюдать верность жене, ни общаться с собственными детьми.
А Яков Брюс – вполне был способен и хотел этого! И сосланным в свою деревню, и проводя дома свободные от службы вечера, он вел жизнь, наполненную смыслом.
И потом, у него была наука. Стоило появиться хоть небольшому количеству времени, и тут же он оказывался с книгой в руках, с циркулем около глобуса или с угломером возле огромного телескопа. Он переписывался со многими учеными в Европе, написал несколько десятков статей, переводил и готовил к изданию книги. Ему всегда было чем заняться, и очень может быть, тяготила его как раз служба – необходимость вечно куда-то мчаться, что-то делать, применять знание математики к расчету точности орудийной стрельбы и на строительство мостов.
Кроме того, Яков Брюс вполне мог служить не только царю Петру. У всех остальных «сподвижников» Петра никакого выбора не было; разве что какой-нибудь мелкий мусульманский царек взял бы их на службу, от-
кажись от них Петр. А вот у «Вилимыча» были и другие варианты. Квалифицированный, умный, он мог бы получить место при многих европейских университетах. Для этого у него было и владение языками, и нужные знания, и «имя». Такого офицера, как он, могли взять и в европейские армии.
Был в его жизни краткий период опалы: после разгрома русской армии под Нарвой Яков Брюс угодил в число «стрелочников», оказавшихся «виноватыми» в поражении. Год просидел, сосланный в свое имение… И за этот год получил прямое предложение – получить офицерский патент в Голландии. А через общих знакомых в Немецкой слободе наводили справки попечители Амстердамского университета, где он получал ученую степень, – не согласится ли Яков Брюс прочитать курс лекций по астрономии? Так что и «пни» его Петр, Яков Вилимович мог бы еще и выбирать между военной карьерой и академической.
То есть получается – если у всех сподвижников Петра совершенно ничтожна зона, в которой они могут принимать свободные решения и поступать так, как им хочется, то у Брюса эта зона как раз очень велика.
Интересно, а что думал о своей жизни и своей судьбе сам Яков Вилимович? Что для него-то было главным? Дело в том, что Яков Вилимович не оставил никаких документов, никаких свидетельств своего отношения и к Петру, и к самому себе, и к своей эпохе. Похоже, тут сказывается одно из двух качеств, очень помогавших Якову Вилимовичу: он поразительно умел пить, не пьянея, и так же поразительно умел держать язык за зубами. Благодаря этим качествам он не делал ошибок по службе, но и не оставил никаких интересных записок. И дневника тоже не вел.
Во всяком случае, чем больше присматриваешься к его фигуре, чем больше думаешь о нем, тем основательнее складывается уверенность: это был очень «закрытый» человек, отнюдь не стремившийся давать окружающим слишком много сведений о себе.
И второе – это был человек, живший в сложных духовных измерениях, активнейшей интеллектуальной жизнью. В частности и поэтому он менее заметен, менее известен, чем многие другие – чем те, кто старательно лезли на авансцену и принимали там картинные позы. Брюсу нужно было совсем другое. Вынужденный зарабатывать на жизнь трудами офицера и придворного, он всегда имел в этой жизни другой пласт, почти скрытый от всех остальных.
Брюс-чернокнижник
Не менее интересна и репутация Якова Вилимовича – причем репутация и прижизненная, и посмертная, – репутация чернокнижника и колдуна.
О том, что такое колдовские книги Брюса, можно сказать довольно уверенно, потому что его библиотека передана в архив Академии наук, – книги это голландские, немецкие и английские. То, что эти книги так легко принимали за колдовские сочинения, написанные на неведомом языке, доказывает только высокий культурный уровень и обширные познания тех, кто окружал Якова Брюса и видел эти книги, – не более.
А колдун почему?! А откуда бесконечное количество историй про Брюса-волшебника?! Тут тоже ведь можно предположить совершенно материалистическое объяснение вопроса, без привлечения любых мистических предположений.
Во-первых, Яков Брюс занимался вещами непонятными и непривычными: смотрел в небо, на звезды, через «стеклянный глаз» (телескоп). Читал книги на «незнаемых языках». Ставил химические эксперименты, пугая до полусмерти прислугу зрелищем меняющих на глазах цвет, «кипящих без огня», удивительно пахнущих растворов в разноцветных колбах самого что ни на есть «волшебного» вида.
2. Результаты его деятельности тоже были непонятны и непривычны. Некоторые из них, и притом самые важные – например, усовершенствование состава орудийной меди или расчет движения планет вокруг Солнца, попросту не были известны широким слоям населения, и даже широким слоям служилого сословия – да их это и не интересовало.
Что было известно о плодах деятельности Брюса? То, что он рассчитал затмения Солнца на сто лет вперед (легендарный «Брюсов календарь»). Что он перевел и издал много еретических иноземных книг, враждебных «истинному православию». Что он много раздавал царю странных советов, которые почему-то всегда оказывались верными.
Чтобы правильно оценить такого рода плоды учености Якова Вилимовича, у московитов того времени попросту не было необходимых интеллектуальных и культурных представлений.
3…Потому что Московия духовно продолжала жить в Средневековье, и московитам гораздо ближе и понятнее был образ колдуна в балахоне, расшитом звездами, чем типаж ученого Нового времени. Знания им куда проще было объяснить получением их от каких-то потусторонних существ, чем увидеть в них плоды собственного учения и собственного труда.
4. Сам Яков Брюс словно бы прилагал немалые усилия, чтобы соответствовать «имиджу» колдуна и чернокнижника. Например, он упорно работал по ночам. Работать по ночам вообще любят многие ученые – ночью все (в том числе и члены семьи) уже спят и не путаются под ногами. Ночью тихо. Ночью никто не прибежит, никуда не позовет, не нарушит уединения и не возмутит спокойствия. Ночью человеческое сознание работает не совсем так же, как днем, – растормаживается подсознание, и самые смелые идеи, самые безумные образы, самые неожиданные сравнения возникают, как правило, после 12 часов ночи. Если надо делать творческую работу – нет времени лучше ночного!
У ученых много причин любить ночь. Но попробуйте объяснить это рядовому москвичу, который оказывается неподалеку от Сухаревой башни далеко за полночь и видит в окнах «кельи колдуна» неверный зеленовато-синий свет, слышит мерное звяканье колб (как шаги неведомого существа!), ловит носом зловоние химикалий… По Москве, потом и по всей России пошли слухи о Брюсе-чернокнижнике, потом эти слухи оформились в замечательные фольклорные истории. В этих историях есть несколько повторяющихся сюжетов:
1. Яков Брюс делает человека из цветов.
Яков Брюс делает служанку – почему-то уточняется, что «из цветов». Служанка – ну совсем как человек, только вот говорить не умеет. Жена Якова Брюса начинает ревновать: «А все равно не без того, что ты с ней живешь». Ну и доводит, наконец, до того, что он вынимает у служанки из волос заколку – и девушка рассыпается ворохами цветов.
2. Яков Брюс делает железного орла, который умеет летать. В одном из вариантов легенды он даже улетает на этом орле «неведомо куда» от ополчившегося на него царя Петра.
3. Яков Брюс изобретает эликсир для оживления и дает царю пузырек с этой жидкостью – на всякий случай. После смерти он становится нужен царю – некому больше дать ему совет. И тогда царь вскрывает гробницу Брюса; труп Брюса совершенно не разложился, царь капает эликсиром и получает нужный совет от ожившего Брюса…
Я очень советую читателю найти книгу Е.Баранова, давшего себе труд записать московские легенды (в том числе о Якове Брюсе), ходившие еще в 1920-е годы в Москве [16] .
А кроме народных легенд, о Брюсе рассказывали и сочиняли множество историй – и о том, что он масон высшей степени посвящения и даже глава всех русских масонов. И что умел летать по воздуху (это уже не полуграмотные мужики рассказывали, а вроде бы народец образованный). Есть даже рассказец XIX века, где Яков Брюс и после смерти сидит в неком здании в Москве, раскладывая пасьянсы судьбы, определяя, кому как жить, на ком жениться и куда ехать. Рассказывается, предупреждаю, совершенно серьезно!
Не говоря о том, что Брюсов календарь дописывался уже после него, но всевозможные мистические расчеты, в какой день лучше «баталию творить», «мыслити начинать» или «власы стричь», тоже приписывались Якову Брюсу…
Собственно говоря, Яков Брюс не первая жертва человеческих дурости и невежества. В числе таких жертв, безвинно ославленных колдунами, европейская история знает не только богатых купцов, горожан, преподавателей университетов, богатых мужиков, охотников, дровосеков, потомков королей и самих королей (среди королей, как ни странно, порой попадаются довольно умные), но есть даже один Папа Римский.
…Про Иннокентия II рассказывали, что он продал душу дьяволу и по ночам колдует в старой башне (узнаете колорит? –
Иные даже видели своими глазами, как папа с сине-зеленым лицом приплясывал и пел под утро, возвращаясь из этой башни, и якобы порой он лежал по утрам в странном оцепенелом состоянии, и добудиться его было невозможно.
Рассказывали также, что когда погребали покойного папу, когда гроб стоял в соборе Святого Петра, вдруг у изголовья гроба появился некто, закутанный в черный плащ с головой. Свечи стали вдруг светиться синим и зеленым, холод и зловоние поползли от этой фигуры. Хотели поднять руку, чтобы сотворить крестное знамение – но ни одна рука не поднялась. Хотели спросить незнакомца, кто он такой и откуда явился – но никто не смог открыть рта.
А потом незнакомец исчез, но там, где он стоял, остались два оплавленных в камне следа, напоминающих по форме копыта.
Что касается следов – то они сохранились и по сей день, следы копыт может видеть всякий желающий. В эту часть истории просто приходится верить. А вот насчет книг… Дело в том, что все книги папы Иннокентия II хранятся в библиотеке Ватикана и совершенно доступны. Одна из них написана на иврите, четыре – на арабском, а все остальные, до десятка – на греческом языке. Каким надо быть фантастическим неучем, чтобы говорить о «неведомых языках», – даже и обсуждать не хочу.
Да и странное поведение папы тоже может иметь малопочтенное, но очень материалистическое объяснение: один из приборов, которые создал ученый папа, судя по рисункам, очень напоминает самогонный аппарат. Нет, я ничего не утверждаю, ни на чем не настаиваю и папу ни в чем не обвиняю. Я только говорю, что прибор похож на самогонный аппарат, и ничего больше, – причем похож с моей, вероятно, порочной точки зрения.
Впрочем, вернемся к Брюсу – крупному ученому, ославленному колдуном.
Брюс и Москва
Для темы нашей книги очень важно, что Яков Вилимович Брюс не любил Петербурга. По крайней мере, у нас нет никаких сведений, что Петербург вызывал у него вообще какие-то положительные эмоции. Вот Москву Яков Брюс любил, это известно совершенно точно. В Москву он возвращался всегда с удовольствием, и если мог выбирать, где ему находиться, – обычно выбирал Москву. С Москвой связана вся интеллектуальная деятельность Якова Брюса, особенно с Сухаревой башней, в которой у него были свой кабинет и астрономическая лаборатория.
По существу дела, перед нами ярко выраженный москвич по месту рождения и воспитания, для которого Москва – это малая родина, находиться в которой для него комфортнее всего.
Он же шотландец?! Да, по этническому происхождению – шотландец. Но Яков Брюс был шотландцем, который никогда в своей жизни так и не увидел Шотландии. Был один шанс после Великого посольства, и то «на всякий случай» англичане его на историческую родину не пустили. Краски Шотландии, ее ветры, море у ее берегов и горные хребты за Эйвоном были для него чистой воды теорией. Примерно тем же, что и для большинства моих дорогих читателей, и для меня самого – что-то из Стивенсона, из Вальтера Скотта…
А вот как пахнет подтаявший мартовский снег, как летят журавли над полями и где надо собирать белые грибы, так называемый шотландец Яков Брюс знал далеко не теоретически. Так кто же он?!
…Очень хорошо высказался по этому поводу Александр Небольсин, внук того самого офицера, который дал с «Авроры» легендарный пушечный выстрел, знак начинать штурм Зимнего дворца. Когда к нему году в 1995-м подступила советская шатия – мол, подскажи, что же нам теперь делать, он пожал плечами и ответил с полной определенностью:
– Ну чего вы прицепились к американцу русского происхождения? Пора научиться самим решать свои проблемы…
Третье поколение живущих в США, Небольсин не кто иной, как «американец русского происхождения».
Вероятно, примерно так же мог ответить шотландцам на вопрос – восставать ли им против новой династии, и потомок шотландских королей, русский шотландского происхождения, Яков Брюс. Все его привычки, привязанности, бытовые наклонности – чисто русские. И даже женился-то он на лютеранке, но отнюдь не на шотландке, а на прибалтийской немке. Даже останься в живых обе его дочери – потомки Якова Брюса уже не были бы чистокровными этническими шотландцами.
Но все это – объяснение того, почему Яков Брюс любил Москву, но не объяснение причин, по которым он не любил Петербурга. Это тем более странно, что сама личность Якова Вилимовича удивительно соответствует петербургскому ландшафту, особенностям петербургской культуры, образу жизни этого удивительного города.
Объяснение может быть дано только одно-единственное: личность Якова Вилимовича, помершего в 1735 году, «соответствовала» вовсе не Петербургу 1703–1735 годов. Яков Вилимович не дожил до Петербурга, который возник не раньше конца XVIII века и который мы знаем под этим названием. Во времена Якова Брюса не было этого Петербурга, а вписаться в жизнь «регулярного» феодально-полицейского «парадиза» ему было несравненно труднее, чем в быт феодально-патриархальной Москвы.
Глава 4 Миф пустого и гиблого места
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн.
А.С. Пушкин
Сказка
Есть классический миф о том, как Петр I, прогуливаясь с Меншиковым то ли по Заячьему, то ли по Васильевскому острову, присел на кочку и, выливая воду из ботфорта, крикнул:
– Алексашка! Слышь – город строить будем!
– Ага, мин херц! Построим!
– Здесь строить будем!
– Здесь? В болоте?! Да ведь утопнем, мин херц!
– Здесь строить будем, Алексашка! Не утопнем!
И Петр, вылив воду из ботфорта, энергично побежал размечать будущий город.
Классическая традиция исходит из того, что Петр заложил город в совершенно «пустом» месте, где и населения-то почти не было, где разве что «финский челн… влачился одиноко».
Причем строили Петербург якобы в месте очень гиблом, вредном для жизни, опасном из-за беспрерывных, никогда не прекращающихся наводнений. В популярной литературе, особенно предназначенной для детей, эта идея выражена с большой простотой и притом с огромной художественной силой.
Красивее всех подает эту сказку детский писатель СП. Алексеев. Сообщив читателям для начала, что «Издавна русские считались хорошими мореходами. Они совершали далекие плавания и торговали с другими народами. Но враги стремились отнять у России выходы к морю…» [17] , писатель продолжает прямо-таки эпически: мол, однажды плавали Петр и Меншиков на лодке, там, где потом возникнет Петербург, ходили по островам, и Меншиков провалился в болото, еле стащил ботфорт с ноги. «Петр подошел к кочке, осторожно раздвинул кусты, и Меншиков увидел гнездо. В гнезде сидела птица. Она с удивлением смотрела на людей, не улетала.
– Ишь ты! – проговорил Меншиков. – Смелая! Птица вдруг взмахнула крыльями, взлетела, стала носиться вокруг куста».
Тут бедный Меншиков теряет второй ботфорт, присел надевать, а Петр отходит в сторону, и…
«– Данилыч! – вновь проговорил Петр.
Меншиков насторожился.
– Здесь у моря, – Петр повел рукой. – Здесь у моря, – повторил он. – Будем строить город.
Поделиться книгой: