Столица на костях. Величие и проклятие Петербурга

Эту внутреннюю контрастность уже неправильно будет называть контрастностью. Гораздо точнее и правильнее будет говорить о «мозаичности»: ведь урочище – единое явление, состоящее из компонентов мозаики. Каждая фация – это кусочек мозаики, сопрягаясь, все эти кусочки творят урочище.

Междисциплинарный межпредметный подход

Наверное, не все читатели внутренне готовы к применению подобных терминов. Слишком глубоко внедрилось в сознание людей: есть разные отрасли знания, и смешивать их нельзя. В каждой науке и отрасли знания – свои термины, свой понятийный аппарат. Применять их можно только в этой отрасли знания, и нигде больше. Нельзя говорить о человеке как природном объекте – это «ненаучно». Нельзя говорить о лесах и полях, как о текстах, которые надо прочитать. Тем более глубоко «ненаучно» говорить о «разуме природы» или о «выборе путей развития», который совершает река.

К счастью для всех и для науки, в конце XX века сложилась совсем другая наука. Как и полагается в жизни специалистов, одни поносят ее на чем свет стоит, другие отрицают, что такая наука существует… но есть и третьи, которые данными этой науки пользуются. Называют это направление не очень простым словом «постнеклассическая наука»… На самом деле это не очень важно, но посудите сами, – не мог же я не сказать, как она называется и какие страсти кипят вокруг постнеклассической науки.

А в данный момент для нас главное – ни в XIX, ни в первой половине XX века наука не могла объяснить, чем удивителен Петербург. Теперь такая наука есть. Уже знаменитый физик Нильс Бор в 20-е годы XX века ввел понятие «принцип дополнительности».

Чтобы полнее понять любой объект, говорил Нильс Бор, нужно одновременно рассматривать его средствами разных научных дисциплин. Нужно увидеть объект изучения с разных сторон и позиций. И чем больше позиций, тем полнее полученное знание.

А еще есть и такой «принцип относительности», введенный в науку А. Эйнштейном. Согласно этому принципу объект – это то, чем мы его считаем. В начале XX века для многих ученых было шоком – элементарную частицу света допустимо считать и волной, и частицей. Ничто не будет ошибкой: можно считать и частицей, и волной, все в полном порядке.

Но тогда и город можно считать центром науки, экономическим центром и ландшафтом одновременно. В любом случае – никакой ошибки.

Согласно принципу относительности город – это и точка на карте, и пространство, и общность людей, и экономический центр, и центр культуры и науки.

С точки зрения принципа дополнительности чем больше таких взглядов с позиций разных наук, тем точнее наше знание о городе.

Такой подход и называется межпредметным междисциплинарным – то есть лежащим вне одной научной дисциплины. Такой подход и основан на соединении, синтезе данных разных научных дисциплин.

Петербург – это часть экономической инфраструктуры России, и изучать его должна экономика? Да… Но это часть истины.

Петербург – это центр науки, и его изучением должна заниматься культурология? Да, это еще одна часть истины.

Петербург – важнейший город русской истории, им должна заниматься история? И это тоже истинная правда.

Петербург – географический объект, изучать его должна география? Конечно, и это тоже правда.

Изучение города как ландшафта, в котором обитает человек; как антропогенного урочища действительно не принадлежит к числу «общепринятых, стандартных и даже распространенных». Но такая возможность уже появилась; отказаться от такого взгляда на город – получить о нем неполную информацию.

Ложь начинается не там, где появляется еще один ракурс, а там, где он объявляется единственно возможным, единственным правильным и так далее. Истина же тем полнее, чем больше взглядов с позиции разных наук бросим мы на Петербург. Чем больше наук для изучения города используем, тем получим не только больше знаний, но и точнее поймем, что же такое Петербург.

И еще скромно замечу, что без географии все равно мы не поймем, что же происходит с людьми в Петербурге. Потому что обитают люди не в экономических инфраструктурах, не в культурах и социумах, а в домах, на улицах и площадях. То есть в географическом пространстве, в урочище. Формирование их отношения к миру происходит именно здесь, на улицах, площадях и внутри зданий.

Без изучения Санкт-Петербурга как антропогенного ландшафта многие стороны его формирования, истории, современной жизни, перспективы развития просто невозможно понять.

Антропогенное урочище

Вплотную подошел к тому, чтобы использовать географические понятия в своем анализе, В.Н. Топоров. Для него Аптекарский остров – это урочище; В.Н. Топоров понимает этот термин исключительно как «особенное» или «отличное» место и описывает происходящее на Аптекарском острове исключительно в традициях гуманитарных наук [77] . Владимир Николаевич применил новый метод – и потому смог многое, чего не могли его предшественники. Владимир Николаевич применил метод непоследовательно, не пошел до конца, и потому многое упустил.

В.Н. Топоров хорошо показал, кто собирался на Аптекарский остров, в это особенное место, почему там собирались именно такие люди и что из этого получалось. Но он не показал, что именно происходило с этими людьми на Аптекарском острове. Менялись ли они оттого, что здесь живут? Вопросы даже не поставлены.

Тем более Владимир Николаевич никак не описывает Аптекарский остров как пространство, в котором обитает человек.

А ведь давно уже существует такой раздел географии, как антропогенное ландшафтоведение. Населенные пункты в этой дисциплине рассматриваются как особый тип ландшафтов – селитебные ландшафты. Стоит применить аппарат ландшафтоведения к исследованию городов – и многое, непостижимое до сих пор, становится понятным, вполне доступным для анализа.

Итак, Санкт-Петербургское городское урочище…

Урочище состоит из множества связанных между собой антропогенных фаций. Как антропогенное урочище – явление и природное, и человеческое одновременно, так и каждая антропогенная фация – порождение и природы, и человека. Поэтому антропогенная фация – явление более частное, более локальное, чем фация природная.

Если даже одинаковый тип застройки распространяется в разных географических ландшафтах – уже возникают разные антропогенные фации. «Шлакоблочные пятиэтажные дома, связанные заасфальтированными дорожками и с пустырями между ними» могут находиться и в Петербурге, и в Крыму. А в Петербурге они могут находиться на субстрате Карельского перешейка, поймы Невы, Васильевского острова… И каждый раз образуются новые фации.

Глава 4 Урочища в урочище

Матрешка, матрешка, лети выше солнца…

Лида, 4 года

Санкт-Петербург – это антропогенное урочище. Но внутри этого громадного города очень хорошо прослеживаются другие урочища – поменьше. Дело вовсе не только в том, что «старые города имели социальную и этническую дифференциацию отдельных районов. В одних районах жила по преимуществу аристократия (в дореволюционном Петербурге аристократическим районом был, например, район Сергиевской и Фурштадтской), в других мелкое чиновничество (район Коломны), в третьих рабочие (Выборгская сторона и другие районы заводов, фабрик и окраины). Довольно компактно жили в Петербурге немцы (Васильевский остров: см. роман Н. Лескова «Островитяне»; немцы населяли отдельные пригороды – Гражданку, район Старого Петергофа, район в Царском Селе и пр.).

Этими же чертами отличались и дачные местности (например, на Сиверской жило богатое купечество; квалифицированные мастеровые жили на даче с дешевым пароходным сообщением – по Неве, а также на Лахте, в Келломягах около Сестрорецкой узкоколейной железной дороги, и пр.). Были районы книжных магазинов и «холодных букинистов» (район Литейного проспекта, где со времен Н. А. Некрасова располагались и редакции журналов), кинематографов (Большой проспект Петербургской стороны) и др.» [78] .

Тут, как мне кажется, смешиваются два явления: расселение по сословно-классовому принципу и удивительная концентрация разных видов интеллектуальной жизни города в каких-то местах.

Еще можно как-то объяснить причины, в силу которых аристократия жила на Фурштадтской, а рабочие как-то поближе к фабрикам и заводам. Но уже не так легко объяснить (по крайней мере, рациональными причинами), почему немцы выбрали именно Васильевский остров. То есть можно сослаться на «случайность», на «так получилось», но если попытаться все же не отмахнуться от явления, а постараться его понять – сразу же приходится рассуждать о стремлении инородцев как-то отделиться, хотя бы рукавами Невы, о том, что Васильевский был для немцев чем-то вроде замка с поднятыми на ночь мостами… То есть я совершенно не настаиваю на верности именно этой догадки – но в любом случае приходится иметь дело с совершенно иррациональными вещами.

И уж совсем непостижимо: почему, по каким законам возникали в городе районы кинотеатров, районы букинистов, районы редакций журналов? Какая сила привязывала редакции к району Литейного?

Это понять совсем непросто, а быть может – и вообще невозможно.

Но внутри Санкт-Петербурга и правда есть участки, отвечающие одному из понятий урочища.

Особенные участки застройки

Во-первых, это огромные территории, на которых застройка однотипная – и в то же время отличается от окружающей. Если сосновая роща посреди степи может быть названа урочищем, то и ведь тогда и «застройка пятиэтажными шлакоблочными зданиями, с обширными пустырями и заасфальтированными площадками и дорожками на месте соснового брусничного бора на субстрате карельских гранитов» – это тоже антропогенное урочище. Особенно если со всех сторон – девятиэтажная застройка, и этот участок выделяется.

Или, допустим, «каменные жилые здания середины – конца XIX в. с дворами и хозяйственными постройками (дровяными сараями, конюшнями), центрированные вокруг брусчатой мостовой на месте смешанных дубово-сосновых лесов с травяным подлеском на маломощных каштановых почвах». Опять же – если вокруг другая застройка; допустим, одноэтажная деревянная, то, несомненно, мы имеем дело с урочищем… По крайней мере, в одном из двух возможных смыслах этого слова.

Такие урочища возникают там, где застройка возникла примерно в одно время и окружена застройкой других эпох. Причина появления такого острова застройки обычно очень проста, даже прозаична: в этом месте стали селиться люди примерно одного сословия, класса, имущественного состояния.

Такие урочища могут быть крайне различны в каждую эпоху и к тому же быстро меняются исторически. Но урочища вообще не вечны; и холм, покрытый соснами, и луг и бор в излучине реки, и леса и луга на острове Невы – все это неизбежно исчезнет, изменится, превратится в другое урочище. В масштабах жизни человека это урочище очень долговечное, почти что вечное, но это – если мерить одну сущность сроками жизни другой – гораздо более подвижной.

Если же говорить о творениях рук человеческих, то кто сказал, что антропогенное урочище должно быть так же долговечно, как и природное? Совершенно необязательно.

Нецельные целостности

Отдельные небольшие урочища складываются там, где участки городской застройки (пусть разного времени, разного назначения) объединены вокруг какого-то важного элемента городского ландшафта: например, крупной улицы, площади, аллеи или набережной.

Дворцовая площадь – это урочище, потому что это – сопряженная система фаций городской застройки: мощеной площади, разного типа строений вокруг, арки Генерального штаба, Александрийского столпа, Зимнего дворца.

Точно так же и Исаакиевская площадь – нецельная цельность площади, аллеи, газонов, Медного всадника, Исаакиевского собора, Англетера и других сооружений.

В качестве городских урочищ можно рассматривать и Невский проспект, и Университетскую набережную, и Аллею Энтузиастов, и Площадь восстания.

Между всеми этими урочищами нет четкой грани, переходы между ними проницаемы… Но разве этого нельзя сказать и о природных урочищах? Из одинокой сосновой рощи посреди луга мы без особого труда выходим к холму, на одном склоне которого растут дубы, а на другом – кустарник. Так же с Дворцовой площади мы легко выходим на Невский через арку Генерального штаба. Из урочища в урочище.

Комплексы сооружений

Для Санкт-Петербурга очень типичны огромные сооружения и комплексы сооружений – дворцов, храмов, учреждений общественного назначения. Каждый такой комплекс включает здания (часто очень различные) и разным способом организованные участки окружающего пространства – то есть отвечает всем признакам урочища.

Такие «городские урочища общественного назначения», по сути дела, уникальны. Это касается и Зимнего, и Петропавловской крепости, и Менделеевской линии, и Меншиковского дворца, и Михайловского замка. К числу таких урочищ относятся и городские парки – и Летний, и Таврический, и Ботанического института, и рекреационный комплекс на Каменном острове.

Аничков дворец – это комплекс одностильных, но все же различных зданий, площади двора и парка.

Ботанический институт – это огромный парк, в котором находятся оранжереи, а также в общей сложности девять зданий, возведенных в разное время, в разном стиле и разного назначения. Все эти сооружения объединены только тем, что все это – Ботанический институт Императорской академии наук, а потом – Академии наук СССР.

Можно поставить весьма интересный вопрос, разрешение которого явно невозможно в масштабах этой книги: как на территории города сопрягаются эти небольшие уникальные урочища? И друг с другом, и с массивами жилой застройки. Ведь соединение нескольких таких урочищ образует столь потрясающие места, как Стрелка Васильевского острова или комплекс сооружений по улице профессора Попова: Электротехнический институт, стадион, окрестности телевизионной вышки, и территориально сопряженный комплекс из нескольких зданий Ботанического института и Ботанического сада, оранжерей и парка.

Интеллектуальные урочища

Наверное, самый сложный для понимания тип урочищ Петербурга – как раз те, о которых пытался писать Д.С. Лихачев. По неизвестной причине букинисты, театралы и издатели журналов выбирают разные места города для своих занятий.

Более того: «в городах и пригородах существуют районы наибольшей творческой активности. Это не просто «места жительства» «представителей творческой интеллигенции», а нечто совсем другое. Адреса художников различных направлений, писателей, поэтов, актеров вовсе не группируются в некие кусты. В определенные кусты собираются «места деятельности», куда тянет собираться, обсуждать работы, беседовать, где обстановка располагает к творческой откровенности (прошу извинения за это новое вводимое мной понятие), где можно быть «без галстука», быть во всех отношениях расторможенным и в своей среде. Примечательно, что тяга к творческому новаторству возникает там, где появляется группа людей потенциальных или действительных единомышленников. Как это ни парадоксально на первый взгляд может показаться, но новаторство требует коллективности, сближений и даже признания хотя бы в небольшом кружке людей близкого интеллектуального уровня. Хотя и принято считать, что новаторы по большей части люди, сумевшие подняться над общим мнением и традициями, это не совсем так. К этому стоит приглядеться» [79] .

Д.С. Лихачев даже «наметил наличие в Петербурге в первой четверти XX в. районов различной творческой активности».

«Четкая «интеллектуальная граница» пролегала в Петербурге первой четверти XX в. по Большой Неве. По правому берегу, на Васильевском острове, располагались учреждения с традиционной академической научной и художественной направленностью – Академия наук с Пушкинским Домом, Азиатским музеем, Кунсткамерой, Библиотекой Академии наук, являвшейся в те годы значительным научным центром, Академии художеств, Университет, Бестужевские курсы и… ни одного театра, хотя именно здесь, на Васильевском острове, на Кадетской линии с 1756 г. стал существовать первый профессиональный театр – Театр Шляхетского корпуса, – того корпуса, где учились М.М. Херасков, Я.Б. Княжнин, В.А. Озеров и др.

Иным был интеллектуальный характер левого берега Большой Невы…» [80] , причем «различие правого и левого берега Большой Невы ясно осознавалось в свое время» [81] .

Осознается настолько, что когда поэт Жирмунский переселился на другой берег реки, Б.М. Эйхенбаум разразился стихами:

Ты был свидетель скромной сей работы.

Меж нами не было ни льдов, ни рек;

Ах, Витя, милый друг! Пошто ты

На правый преселился брег? [82]

Если переселение одного из «своих людей» трактуется чуть ли не как предательство – за этим должны стоять достаточно серьезные причины. Разумеется, причины чисто иррациональные… Но ведь должны!

Примерно в той же логике В.Н. Топоров описывает Аптекарский остров – место, где удивительным образом концентрировались люди искусства и богемы [83] .

Все эти наблюдения, конечно же, очень неопределенны, нечетки, не имеют строгих очертаний. Авторы видят, что какие-то части города играют особую роль, именно в них концентрируются интеллектуальные силы, собираются люди с общими творческими интересами. И только. В чем тут дело, почему именно этот район города привлекает именно эту профессию или эту творческую группу – этого я даже и предположить не в состоянии.

Но независимо от нашего понимания или желания-нежелания понять – интеллектуальные урочища в Санкт-Петербурге были и есть. Иногда можно выделить даже «урочища отдельных профессий». Скажем, в 1970– 1980-е годы «урочищем археологов» был вытянутый треугольник между историческим факультетом Университета, Кунсткамерой на Васильевском острове (одна точка), Эрмитажем и Институтом археологии на Дворцовой набережной. Большая часть петербургских археологов жила не здесь – но в этом, почти мистическом треугольнике археологи работали и общались. Дом ученых, где любили встречаться «за рюмкой кофе», находится как раз между Эрмитажем и Институтом археологии. Одно время молодежь любила собираться в кафе возле Исаакиевской площади (то есть почти не выходя за пределы «археологического треугольника»), но дальше как-то не забиралась.

Прослеживаются и урочища других профессий – по крайней мере, за существование «урочища ботаников» и «урочища геологов» я ручаюсь. Но не зная деталей, рискую напутать. Скажем, я не поручусь, имело ли «урочище ботаников» форму четырехугольника или треугольника. Но тенденция – несомненная.

Что еще важно подчеркнуть – быстроту возникновения и исчезновения таких урочищ, их непрочность. Ведь и правда – если даже такое интеллектуальное урочище возникло из-за каких-то особенностей архитектуры в этой части города (что очень трудно и понять, и доказать), то такое интеллектуальное урочище не оказывает никакого влияния на местную архитектуру. Что изменилось от того, что именно в этом полуподвале было кафе «Бродячая собака»? Да ничего!

Скорее удивления достойно, что Васильевский остров как был сто пятьдесят лет назад, так и остался до сих пор местом жизни и работы академической интеллигенции. Впрочем, где же еще и базироваться академической интеллигенции, как не вокруг Университета и Библиотеки Академии наук? Это уже не мистика, а часть планировки города в целом.

Структура урочища в целом

Получается, что Санкт-Петербургское урочище имеет сложную структуру. Эту структуру образуют урочища разных типов, возникшие в разное время. Во многих «урочищах второго порядка» выделяются «урочища третьего порядка», и даже «четвертого – пятого».

Исторический центр города – урочище, которое резко выделяется среди более поздней застройки. Адмиралтейская часть – «урочище второго порядка», отделенное от всего остального города Невой и Мойкой.

Тут выделяются такие комплексы, как Дворцовая набережная, Невский проспект, комплекс Зимнего дворца, Адмиралтейство, – «урочища третьего порядка».

В комплексе Зимнего дворца четко выделяется само сооружение – Зимний дворец, Дворцовая площадь, Адмиралтейский проезд.

В Адмиралтействе – само сооружение, Адмиралтейская набережная, Адмиралтейский садик. Все это пример «урочищ четвертого порядка».

Примеры можно умножать до бесконечности.

Природные, географические урочища тоже могут быть иерархическими, но на примере Петербурга видно, до какой степени ложно по структуре и иерархично крупное антропогенное урочище.

Глава 5 Контрастность, мозаичность, вариативность

Три шага пройдешь – а он другой.

Ф.М. Достоевский

Мозаичность

Среда, в которой оказывается человек в Петербурге, просто исключительно неоднородна. Но назвать такую среду «контрастной» уже не повернется язык. В этом слабость и многих рассуждений Л.Н. Гумилева. У него получается, что новые этносы возникают «на границах». Как бы ни справедливо было это рассуждение, но ведь возникновение этносов, культур и городов происходит не на абстрактном белом листе, который пересекают столь же абстрактные линии границ. В реальности мы имеем перед собой территорию, пространство, и по этому пространству проходят границы разного рода областей. Причем каждая граница тоже имеет свои размеры, и «зона стыка» тоже имеет некую ширину. «Зоны стыков» двух географических сред могут быть такими большими, что возникает, например, спор о сущности лесостепи. Что это: граница между лесом и степью, или самостоятельная географическая зона?

Территорию Петербурга, конечно, можно назвать и «контрастной», но этого недостаточно. Ведь территория эта является не просто местом пересечения разных границ, но неким единством, некой целостностью, важной и самой по себе – независимо от границ, тут проходящих.

Вероятно, для таких целостностей нужно применить другой термин, который бы показывал именно внутреннюю неоднородность урочища. Такой термин – мозаичность, подчеркивающий неоднородность единого географического контура.

Аналогия с лесостепью очевидна. Лесостепь очень мозаична, в ней на самой небольшой площади встречаются разнообразнейшие фации, образованные и разными составами трав, и разными древесными растениями. Если разные участки степи находятся на разной высоте, если лесостепь пересекают реки – то многообразие условий еще возрастает. Вот сосновый бор, вот дубрава с редко стоящими деревьями, вот ковыльная степь, вот заливной луг, вот типчаковая степь… А все это – одна и та же лесостепь, ее участки, разделенные самыми небольшими расстояниями.

То же самое можно сказать и о Петербурге – множество различных фаций, разнообразные урочища, от Электросилы до Адмиралтейства. И все это – один Санкт-Петербург.

Емкость ландшафта

Застройка всех городов многообразна – хотя и в разной степени. Многие города располагаются на каких-то ландшафтных границах. Чем сложнее застройка и чем больше природных границ – тем больше возникает и фаций, этих элементарных ячеек городской среды.

Большой соблазн – попытаться определить степень различий, дать им количественную оценку. Такую работу попытался проделать московский географ Н.Н. Николаев – он определял «степень сложности среды» по числу стыков разных ландшафтов на территории города.

Термин Николаева не прижился, в науку не вошел и почти забыт специалистами. Жаль! Но даже этот термин – попытка оценивать только количество стыков, а не степень различий между ними. А ведь фации могут не только чаще или реже стыковаться в городе; они могут быть сами по себе различны в самой разной степени. К такой работе – к определению степени различий между фациями городской среды – по моим сведениям, ни один ученый даже не приступал.

Разное число и в разной степени контрастирующих между собой антропогенных фаций делают городскую среду более или менее мозаичной. Чем мозаичнее территория – тем больше разнообразных ландшафтов можно увидеть на ней на одной и той же территории.

В Западной Сибири на расстоянии сотни и тысячи километров тянется почти одна и та же фация – темно-хвойная тайга на бескрайней, везде одинаковой равнине. Южнее на сотни километров тянется голая плоская степь. В Хакасии или на Южном Урале, в лесостепи, на том же квадратном километре вы столкнетесь с весьма разнообразными явлениями природы (об этом я написал две специальные большие статьи) [84] .

В отдельных же точках географического пространства вы, передвигаясь на считаные километры, сможете побывать и в горной тайге, и в лесостепи, и в пойме огромной реки, и в сосновом бору, и в темнохвойной тайге. Таким местом является мой родной Красноярск.

Для описания таких явлений в географии широко применяется термин «емкость ландшафта». Чем больше территорий с разными характеристиками включает урочище, чем многообразнее условия внутри данного контура – тем выше его емкость.

Не только степи и леса могут быть в разной степени емкими, это касается и деревень и городов. Везде одинаковая, безликая городская застройка производит удручающее впечатление. Емкость такого ландшафта очень низка, и хорошо, если городок маленький – в какую сторону ни пойди, скучные, невыразительные пятиэтажки быстро «кончаются». Вот в Москве и в Петербурге порядки таких пятиэтажек могут тянуться на километры.

В Норвегии после Второй мировой войны шло массовое расселение в индивидуальные дома. И был случай, когда городской муниципалитет вынужден был заставить всех владельцев домов вывесить на воротах портрет хозяйки дома! Дело в том, что многие малыши не могли найти свой коттедж, возвращаясь из школы… Конечно же, емкость такого городского ландшафта ничуть не выше, чем темнохвойной тайги в Западной Сибири.

Сравнительно с другими городами Санкт-Петербург представляет собой чрезвычайно емкий антропогенный ландшафт.

Уникальность

Имея дело с Санкт-Петербургом, все время приходится оговаривать, что вот это сооружение уникально, а вот это урочище – единственное в своем роде. Приходится вводить еще один термин, и на этот раз – вовсе не из числа общепринятых. Это – уникальность, или, чтобы было «научнее», – феноменологичность ландшафта.

Конечно, любая точка поверхности Земного шара, строго говоря, уникальна. Но все же два участка широколиственного леса могут быть очень похожи – пусть один из них находится в Германии, а другой – в штате Висконсин в США. А вот Ниагарский водопад или Эльбрус – явления действительно уникальные. Нигде в мире нет больше ничего подобного.

Города редко ставятся на местах, где есть такие уникальные памятники природы. Жители Красноярска справедливо гордятся выходами сиенитовых скал – так называемыми «Столбами». «Столбы» имеют причудливые формы, это старый, с прошлого века, пункт отдыха горожан. «Столбы» хорошо видно с левого берега Енисея, из старой части города.