Комарович недовольно зыркнул на него, дернул щекой. Выглядел он едва не хуже Миниха — лет на шестьдесят старше, чем был.

— Наши лафеты Вильбоа велел изрубить в щепу, — сообщил, дыша в лицо водкой и луком, — и заменить на старый образец. За счет нашего жалованья, заметь, — прервался и из последних сил выдохнул: — Сволочь.

— Подлец, — согласился Баглир. — Но как он посмел? Проект же был утвержден высочайше!

Комарович не ответил, присоединившись к товарищам. Баглир же изловил лихача и велел гнать к конноартиллеристам. Часовые перед входом в расположение его не пустили.

— Пароль!

— Запал!

— Неверно, проваливай!

— С утра было верно, — опешил Баглир, — а теперь нет, морда?

— Не положено разговаривать, проваливай, стрелять буду! — часовой разозлился от обычного начальственного хамства. С чего бы?

— Разводящего позови! Я — ротмистр лейб-гвардии кирасирского полка князь Тембенчинский! По техническому вопросу к поручику Кужелеву.

— А хрен тебе разводящий!

Все-таки Баглир слишком много общался с немцами: с Минихом, с фон Фермойленом и другими кирасирами, с Сиверсом, наконец. Поэтому такой неуставной ответ его ошеломил, как дубиной по черепу. И разозлил.

— По уставу обязан позвать, — заявил Баглир. — Вас двое, один может сходить.

Голос его стал ласковым. Нехорошо ласковым.

— Ступайте прочь!

Часовые тоже не были в себе уверены. Понимали, что нарушают. Ружья держали нетвердо. И Баглир решил прорываться.

Стрелять в него не стали — не успели. Баглир ударил с обеих рук — стальные наручи, столь гармонично смотревшиеся с кирасирским панцирем, пришлись им обоим несколько выше виска — и потому упали оба без чувств, но не без жизни. Баглир поднял их мушкеты, с трудом вскинул на плечо — для него они были тяжеловаты.

Дворик был замусорен деревянной щепой и какими-то железками. Пушки валялись здесь же — без лафетов вообще. Над одной из них сидел Кужелев. Баглир сначала решил, что он пьян — поручик мерно раскачивался и шепотом разговаривал с холодной бронзой. Однако Кужелев был трезв, и глаза его были сухи.

— Что произошло? — спросил Баглир, вываливая перед Кужелевым ружья. — Я снял часовых, они не принимали утренний пароль. Я понял, что Вильбоа уничтожил лафеты? Где вообще все?

— Не знаю. Командир, кажется, пошел домой. Нет, не пить и не стреляться. Просто — полежать. Остальные — кто куда. Если никому не нужна честная служба, к чему служить вообще? А пароли поменял Вильбоа — из вредности, что ли? Он сказал, что лафет устарел — а проекту полугода нет! И велел заменить на едва не полувековую древность… Как подчиняться таким ослам? Как вообще служить после этого?

— Нет, Вильбоа не осел. Он царедворец. Ты понимаешь — ваша батарея теперь небоеспособна, и надолго. Зачем-то ему это надо. Иначе велел бы просто поменять лафеты — тихо да мирно. А то — изрубили в куски. А вы слишком привыкли служить под хорошим человеком, под Шуваловым, под Петром Иванычем. И страдаете, а надо противодействовать. Мой отец, например, знал, что меня должны убить — ни за что, несправедливо, но выкрутился. Я завтра иду к царю — докладывать один прожект. Придумай — как утопить фельдцейхмейстера.

Но Кужелев придумывать был не в состоянии.

Баглир тоже ничего не мог измыслить.

— Значит, надо действовать методически, — заявил он. — Ты кто? Ты боевой офицер, дворянин. Твой метод будет дать Вильбоа по морде и обвинить в уничтожении батареи. Назвать шпионом: шведским, прусским… Нет, Пруссия сейчас в фаворе. Вот оно — датским. Вызвать его на дуэль. Поднять шум. Такой, чтобы до императора уже завтра дошел, и не позднее двенадцати часов. Тогда у меня аудиенция. Я — офицер, князь, но штабная крыса, бюрократ. Я должен на фельдцейхмейстера что-то накопать. Ну — за дело.

И ушел.

Кужелев вышел к воротам, у которых под грибком лежали часовые, и стал вхлест разделывать их физиономии, даже не удостоверившись — а живы ли. Те застенали — и получили полной мерой. За то, что пропустили Баглира. И за то, что не позвали, за отсутствием разводящего — куда-то ушел, скотина! — хотя бы его, Кужелева. Когда поручик устал и пошел искать фельдцейхмейстера, один из часовых сказал другому:

— Вот так всегда. Енералы на офицерах, а офицеры — на солдатах зло срывают. Бьют всегда вниз по старшинству.

Он был не совсем прав. Кужелев исполнил свою часть задачи великолепно точно и искренне. Вошел в Арсенал с парадного хода, сквозь римскую колоннаду. Даже Брутом себя почувствовал. Выждал выхода графа Вильбоа, набрал в грудь побольше воздуха — и шагнул навстречу славе…

Когда его влекли на гауптвахту, поручик ни о чем не жалел. Только гадал: получится ли у Тембенчинского — добить.

А Баглир явился в Арсенал с другого хода. Не скандалить — копать. И ведь накопал же. Далось это ему нелегко — и случайно. Просто — когда он, за полночь, заказал в арсенальной каморе чертежи старых лафетов, то, скользнув скучным взглядом, довольно хихикнул, приосанился — и пошел спать, унося с собой взятые под роспись бумаги. Архивариусу пришлось заплатить — но находка того стоила.

С утра Баглир услышал новую сплетню — про то, как некий артиллерийский поручик набросился на своего шефа, плевал ему в лицо и обвинял в измене государю и отечеству. Все шло по плану.

Проект канала привел Петра в наилучшее расположение духа. Он касался Голштинии и был полезен всей громадной державе, создавал пользу не только России, но и некоторым соседним государствам — а значит, создавал влияние. Один недостаток — проект был дорог. Даже если методом деда, дракона московского, загнать на стройку сотню тысяч подневольных, дармовых мужиков.

— Ничего, — сказал он, — средства изыщем. Мне вот сенат пол года тому статую из золота воздвигать собирался… Значит, деньги в стране есть!

Миниха он пообещал назначить руководителем работ. После чего начал прощаться, жалуясь на беспорядки в артиллерийском ведомстве, по поводу которых приходится опять давать указания генералу Вильбоа. Тут-то Баглир и выложил свои пожелтевшие от времени карты. Когда фельдцейхмейстер вошел в императорский кабинет, царь ему и слова вымолвить не дал.

— На этом эскизе — моя подпись. На этом — никакой! — орал Петр на фельдцейхмейстера, брызжа слюной в вытянутое в струнку существо, ничего общего с вальяжным барином, который вошел для доклада царю, не имеющее — за исключением одежды. Да и та стала как с чужого плеча — Вильбоа, такой кругленький, весь вдруг вжался и ужался, и дышать не смел. — Никакой вообще! По невизированным чертежам двадцать лет изготавливалось вооружение — вот такой бардак был при моей покойной тетушке Елизавете! Но как посмели вы предпочесть обтерханную бумажку, пригодную разве для использования в сортире, другой — с моей собственной подписью?! Как?! Или верно кричал тот отправленный вами под арест поручик, что вы есть датский шпион, боеготовность нашей армии подрывающий?

Петр задохнулся, ухватил со стола графин с водой, забыв про стакан, жадными глотками пропустил под кадыком несколько комков жидкости. Не переведя дух, выплеснул остатки в лицо генералу, там как раз оставалось на хороший плевок, крупные капли воды покатились по лицу Вильбоа, как крокодиловы слезы. На боевого генерала, совсем не труса, покинувшего поля сражений только из-за вскрывшихся старых и полученных новых ран, жалко было смотреть. В его глазах плескалась не обида — неверие, что с ним, заслуженным человеком, можно так поступить.

— Я напрасно пошел на поводу у жены, назначив вас, Александр Вильгельмович, на ответственный пост, — неожиданно тихо и спокойно продолжил Петр. — Я понимаю: вы не шпион, вы просто недоумок — как и все ее окружение. Поэтому арестовывать вас я не буду. Просто вы перестанете быть фельдцейхмейстером, как только я отыщу подходящую замену. И пока вы еще в должности — не смейте делать ничего, особенно — тому поручику. Он был почти прав. Иначе — вздерну.

Генерал выскочил за дверь резво, напомнив Баглиру сибирских кабанчиков и сырое мясо. Его замутило, зато жалость к Александру Вильгельмовичу сразу прошла. Болен — не становись на ответственный пост. Своей честью дорожишь — не мажь чужую. А иначе — не генерал ты, а поросенок. Миних между тем взялся рассматривать на просвет пожелтевшие свитки.

— А подпись-то была, — заявил фельдмаршал, когда они с Баглиром качались в карете, возвращаясь восвояси, — только вытравлена. Анна Леопольдовна… И дата — 1740 год. Точно. Помню — тогда я принял на вооружение новое легкое орудие. А подпись потравили, выходит, в начале правления Елизаветы Петровны. Об императоре Иване, что в Шлиссельбурге сидит, память изводили. Твой прокол, Михель. Император — человек доверчивый, он подробно рассматривать бумаги не стал. Вот Вильбоа мог бы. Но, интригуя в политике нынешней, плохо помнит былую. А ты — не слишком увлекайся подковерной борьбой. Недостойно. И опасно. Стоил ли того какой-то лафет?

Баглир молчал. Он был полностью согласен со своим покровителем. Но уверен — лафет лишь ничтожная часть неведомого целого. Настоящего, крупного и опасного заговора. И пока пружинящие рессоры пересчитывали окатанные тысячами колес булыжники, он тоже пересчитывал вытрепавшиеся из плотной ткани заговора нити.

Имелось: Вильбоа, который, оказывается, креатура Екатерины, — только что уничтожил самую боеспособную гвардейскую часть. В гвардии есть два вида частей — которые недавно сформированы из людей, привыкших служить и еще не развращенных, — назовем их молодой гвардией. И те, что от Петра Великого и Анны Ивановны, что двадцать лет прожили весело, в чести и безделье. Их назовем старой. Первые спокойно тянут лямку. Вторые — раздражены, что их, вольных мустангов, позапрягли в уставный воз.

Предположим, по индукции, — ниточка от Вильбоа идет на самый верх. Иначе, право, неинтересно. Сама Екатерина с гвардией заигрывает. Да что там заигрывает — любится. Раз. Император с ней постоянно собачится. Все, связанное с женой, вызывает у него раздражение. Два. Имеем: свара внутри императорской фамилии. Три.

Применим дедукцию — спустимся с престолов вниз. Итак, Гришка Орлов, царицын любовник, — измайловец. То есть старая гвардия. Раз. И он ей очень зачем-то нужен. Настолько, что Екатерина боится перепихнуться с кем-нибудь другим. Судя по слухам, прежде за ней такого не водилось. Два. Разгромленные конноартиллеристы — молодая гвардия. Три. Уже можно производить синтез, но чего-то не хватает. Есть! Император хочет отправить гвардию на войну — а в столичный гарнизон понемногу вводит армейские полки. Получается — столичный гарнизон четко раздернут на половинки.

Поехали снова вверх. Конноартиллеристы долго небоеспособными не будут. Если это не простая мелкая пакость, что сомнительно, то — скоро грянет. И активной стороной будут именно екатерининцы. И они боятся серьезного сопротивления — значит, ожидается не просто цареубийство, а военный переворот. И как же это будет выглядеть?

Баглир представил себе карту Петербурга. Василеостровский ромб, налево — Петроградская сторона, направо — Выборгская. Армейские части — полки Ингерманландский и Астраханский — стоят на острове. Две жирные красные кляксы: они за Петра. У них шефами его генерал-адъютанты, и если не обработали как надо личный состав — то на что они вообще годны? Вот, вокруг дворцов — Летнего, старого, деревянного Зимнего — и нового, растреллиевского — три синие кляксы: преображенцы, семеновцы, измайловцы. Еще одна клякса, синяя, — конногвардейцы. Эти самые изнеженные, а начальник у них теперь самый крутенький, дядя царя Георг-Людвиг. Так затянул гайки, что в случае чего будет растерзан. Конноартиллеристы — на ближайший месяц их можно не считать. Одна красная метка: друзья-кирасиры. До чего неприятно: кругом синё! Отношение сил: четыре полка к трем в пользу Екатерины. Но: армейцев на Васильевском можно блокировать, и очень легко. Например, взорвать мосты. Или поставить на каждом по батарее полевых пушек. У старой гвардии же есть полковая артиллерия. И тогда — четыре к одному.

Понятно, почему Петр все больше времени проводит за городом. В Петербурге он как в мышеловке!

Баглир мысленно изменил масштаб. Петербург превратился в синюю точку. А вот красная точка — голштинцы. Можно сказать, легион. Потому как на дивизию не тянут и имеют всё свое: конницу, артиллерию, пехоту. Их тысячи полторы, из них треть — новобранцы, совсем зеленые. Если принять, что кирасир в городе выбили, — Баглира пронял озноб, — но царь выбрался, — эти его не спасут. Любой гвардейский полк численно больше, чем вся голштинская армия. Окружные гарнизоны — на чью сторону встанут, неясно. Вероятно, примкнут к тому, кто будет сильнее, — то есть к Екатерине.

Неприятно.

Первым порывом было — бежать к царю. Или хоть к Миниху. Но Баглир быстро остыл. Доказательств не было. Царь или сам знает, или не убедишь. А за Минихом нет пока реальной силы. И он решил рассказать все своему полковому командиру.

Фон Фермойлен сперва назвал его измышления апокалипсическими вариациями. А потом созвал штаб. И поставил задачу — как спасти полк, не изменив присяге. Так возник своеобразный заговор против заговора.

Топографический отдел и колонновожатые получили задание разработать пути прорыва из города. Под предлогом будущего смотра оказалось возможным предельно занять солдат. При этом вводилась строжайшая экономия боезапаса — ожидалось, что истраченное на учение Вильбоа, пока еще сохраняющий свой пост, восполнить не поторопится.

Прошла неделя, другая. Все оставалось тихо. Только гвардейцы стали на непонятные деньги пить с армейскими офицерами, ругая новые порядки. Полк расслабился. Фон Фермойлен выразил Баглиру ерническую благодарность за своеобразное учение, которое по его инициативе было произведено.

Тут-то и началось.

Баглир сидел в полковой канцелярии и слушал очередной анекдот из жизни военных чиновников, когда возле расположения стали появляться странные полуобмундированные субъекты, кричащие, что император-де упал на охоте с коня и расшибся насмерть. И что теперь — Екатерина. Солдаты слушали.

Баглир выскочил на крыльцо — и чуть не врезался в подполковника.

— Ты был прав, Михаил Петрович, — заметил тот невозмутимо, будто проиграл спор о завтрашней погоде. — Надо послать к государю, он в Ораниенбауме. Ты легче всех, у тебя, извини, стать гусарская. Бери свою Искорку — и вперед!

Только сначала надо было выйти.

Полк был построен, и фон Фермойлен что-то говорил убедительное про присягу, про цесаревича Павла. Это придумал один из штабных. Мол, законный наследник-то — Павел. Вот и неслось по рядам кирасир: «Верно говорит. Пехтура под водку про Павлика-то и забыла! Того и гляди, вздыбачат на нас немку ангальтскую. Командир сам немец, а понимает… Ну не робей! Грудью подайся, не хнычь, равняйся!»

Снаружи еще кричали: «Вяжи офицерей — немчуру», — когда в раздавшиеся створки ворот с аляповато намалеванными орлами, украсившими собой вход во время подготовки к мнимому смотру, хлынула тяжелая кавалерия — выряженная как на парад. Редкое петербургское солнце сияло на нагрудниках, вились конские хвосты на римских шлемах.

Беспорядочную пехоту попросту раздвинуло. Палаши разом поднялись, опустились — поднялись снова багряными. Внизу, под копытами, чавкало зазевавшееся кровавое месиво, бывшее некогда людьми. Не всегда врагами — но всегда зазевавшимися. Шли бойко, квартал за кварталом, выворачивались проходными дворами, минуя организованные заслоны, а неорганизованные препятствия рубя — будь то люди или животные, солдаты или обыватели, без всякой разницы. Навстречу вылетела лава — конногвардейцы. Старые синие мундиры — длиной едва не до щиколоток — распахнуты, париков нет — зато в руках сабли. Впереди — знакомые лица. Хитрово, Потемкин, Ласунский, Ржевский… В одних кабаках пили, били друг другу морды… С разбега схлестнулись — и пошло. Кирасирам повезло, кони неприятелей шарахнулись от Баглира. Фермойлен развалил Ласунского наискось, срубив с головой плечо и руку с саблей. Конногвардейцы быстро опомнились. Их клинки все чаще звякали о панцири кирасир, царапая двуглавые гербы. Но броня спасала не всех — и тонкая белая замша кирасирских мундиров покрывалась алым. Разгон был потерян. Всадники стояли и рубились.

— Ротмистр, пора!

Баглир рванулся вбок, по еще не перекрытому проулку, поторапливая Искорку пятками — шпор он не признавал принципиально. За ним устремились несколько конногвардейцев — их перехватили.

На мосту через Неву команда солдат-семеновцев непривычно ворочала пушку. Орудие было дошуваловское, чрезмерно тяжелое. Поодаль маячил передок с впряженными в него восемью парами лошадей. Баглир выхватил ятаган, примериваясь, как бы ловчее проскочить мимо. Вдруг рядом оказалась тень. Он обернулся — всадник в зеленом мундире махнул рукой в сторону моста.

Преображенец… Но — в компании десятка кирасир, многие — еле в седлах держатся. А, Измайлов. Этот — за Петра. И с ним — ротмистр Чуплегов, товарищ по полку. Он же был в увольнении…

— Как там наши? — спросил.

— После поговорите. — Генерал-поручик Измайлов не был склонен ждать. — На прорыв!

Выскочили. Пушка нервно бухнула. Ядро просвистело где-то недалеко. Баглир отмахнул ятаганом чью-то голову — Искорка одним прыжком вынесла к упряжке с зарядами, только начавшей разгоняться. Оставленный при лошадях солдатик бросил поводья, схватил ружье и стал неуклюже тыкать в сторону преследователя. Тут лошади почувствовали Баглира, рванули — солдат свалился набок. Баглир перескочил с Искорки на одну из лошадей передней пары — на манер форейтора, быстро и зло — дергая поводья так, что железные части узды били лошадей по зубам, — подчинил лошадей. Жестоко — а что поделать? Приучать к себе — недели нужны. Рядом показался Измайлов.

— Пушку взяли, Михаил Львович? — спросил его Баглир.

— Там Чуплегов возится, помоги ему — ты же у нас почти артиллерист.

Баглир запрыгнул на Искорку, вернулся на мост. Кирасиры как раз пытались прицепить лафет к передку, он быстро показал — что и как. Орудие тронулось с места. Вокруг скакали кирасиры. Мост остался позади. Впереди оставалась дорога, наверняка еще свободная! Баглир стал расстегивать нагрудник. Пусть в предстоящей гонке Искорке будет легче.

Глава 2

НЕДОПЕРЕВОРОТ

В Петергофе это утро началось примечательно хорошей погодой. Готовился праздник — проводы царя на дипломатический конгресс. С крохотной посыльной галеры выгружали материалы для фейерверка. Фонтаны были пущены! Ожидалось изумительное зрелище — смесь огня и воды. Что может быть краше такой феерии? Все было почти готово — ждали только Екатерину. Петр ночь проработал над бумагами и напоминал дневную сову. Придворные, судя о государе по себе, решили, что у царя похмелье.

— Уезжать не хочется, — жаловался он графине Воронцовой. — В столице нехорошо. По гвардии ходят подметные листки, совершенно, впрочем, дурацкие. Вчера один такой хвалился зашибить меня кирпичом. Императора Всероссийского — кирпичом по голове! Как это можно себе представить? О! Миних сразу с тремя поклонницами! Фельдмаршал, мне бы вашу способность очаровывать дам!

Фельдмаршал вылез из стриженых кустов — встряхнулся и уже во фрунте, и ни единой складки на мундире. Фрейлины возились дольше. Зато не краснели. Дело житейское.

— Боюсь, государство совсем бы захирело, — заметил Миних, — а мне можно. Вы, ваше величество, еще не подобрали мне серьезной работы. Простите — подслушал вашу беседу. Эти низенькие кустики словно специально созданы для подобных штук. Должен заметить: то, как пьяный гвардеец бьет императора по голове кирпичом, я представляю себе очень хорошо. Хотелось бы знать — что с мерзавцем сейчас? Тайной-то канцелярии нет.

— Канцелярии нет, но есть полковая гауптвахта. Там он и сидит. Протрезвеет, напишет покаянное письмо — и пойдет в кабак хвастать, как он царя убивал.

— В гвардии вас очень не любят.

— А с чего им меня любить… Подачек не бросаю, служить вот заставил. Тем и плох. — Петр нервически махал руками. Не царь, мишень для Дон Кихота.

— Не стоит недооценивать их опасность, — уговаривал Миних. — Я вот как-то о них забыл. Двадцать лет потом вспоминал. Кстати, государь, вам ваше лицо дорого? Как и прочий организм?

— Лицо у меня — не воду пить. — Петр помрачнел: это было больное место. — После той оспы Катька, дура, видеть не может. А организм… Хороший организм. Кроме брюха. Согнал бы, да всякий раз посмотрю на него, подумаю: куда без меня по свету брюхо пойдет… Тоже — не чужое. А это вы к чему?

— К тому же. Когда вас разбудят, то мало не будет. Достанется и уху и брюху. Отметелят за милую душу, как английский боксер свою грушу.

— А вас на стихи потянуло, фельдмаршал.

— Тогда скажу серьезно, прозой. Во время ареста меня так били, как ни до, ни после. Почему живой — загадка. А я был всего лишь первым министром. Вы давеча назвали гвардию янычарами. Совершенно точное определение! А янычары султанов убивают не то чтобы часто — РЕГУЛЯРНО. Представьте — ночью к вашему величеству в постель забираются четверо братьев Орловых. И, не дав одеться, бьют. Сначала кулаками, потом ботфортами! И особенно старается Гришка.

Петр улыбнулся — глуповато, ну, уж как умел.

— Вы меня запугиваете. И при этом играете на естественном отвращении к любовнику жены. Хорошо. Признаюсь. Я боюсь гвардии. Сейчас вы начнете отговаривать меня от отправления этих негодяев на военный театр. Скажете: это опасно! Это мне уже все прожужжали. И Воронцов — канцлер, и Волков — статс-секретарь. Летают кругом, как стрекозы, и вж-ж-ж-ж-ж… — Он сделал жест, будто пытается схватить рукой надоедливую муху. — Хорошо. Я их ДЕЙСТВИТЕЛЬНО боюсь. Но не лучше ли разок рискнуть — и не дрожать всю оставшуюся жизнь. Если они уйдут из столицы… — Петр мечтательно закатил глаза.

— Они не уйдут. То, что вы сделали, это даже не провокация — это ПРИКАЗ К МЯТЕЖУ, — объяснял Миних, говоря едва не по складам и шипя на свистящих буквах.

— Хорошо, дайте мне другой способ от них избавиться. И успокойтесь, мятежа еще нет.

— То-то еще. — Миних воздел указующий перст горе. — Можно сделать все тихо. Гвардию — до поры не трогать. Пусть носят сюртуки до щиколоток, валяются пьяными на постах. Вовремя производить этих оболтусов в чины, платить — черт бы их побрал — хорошее жалованье и вовремя. Любить они вас не будут. Будут терпеть. И ничего с ними делать не надо. Надо — не делать. Не пополнять.

У Петра в глазах проскользнуло понимание. Миних, ободренный, продолжил:

— Всякая воинская часть имеет естественную убыль. Кто отслужил свое, кто перевелся — как следует, с повышением на два чина, — в армию, кто совершил нечто, из-за чего не только вы, но и его товарищи не прочь изгнать мерзавца из рядов. Трудно, правда, представить что. Понемногу полки станут равны батальонам, потом — ротам. Вот примерно тогда их можно разогнать и сформировать заново, как нормальные армейские части. И муштровать, и в походы посылать, и впредь не заводить гнильцы.

— Это займет лет десять. А я, право, устал бояться. Как, однако, припекает! Надо бы освежиться. — Петр полез в фонтан, сняв треуголку и подставив парик мелким брызгам. Потом сорвал и парик. Под ним оказались короткие, беспорядочно обкромсанные волосы, торчащие в разные стороны. Когда голова достаточно промокла, Петр, хлюпая сапогами, выбрался из фонтана.

— У тебя рога! — засмеялась Елизавета Романовна.

— Знаю, — беспечно бросил Петр, обмахиваясь треуголкой. — Про Гришку Орлова знает, поди, вся Европа. И про Салтыкова, и про Понятовского…

— Да не такие! На голове — из волос! Зачем тебе новый анекдот?

Петр провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить. Тщетно. Тогда он вновь напялил треуголку.

— Сегодня я что-то не в себе, — сказал он. — Норд-ост, видимо. И в горле будто застряла какая-то пакость. А ведь сегодня даже Екатерина ведет себя прилично. Пригласила в Петергоф, а сама уехала. И вместо того, чтобы терпеть ее дурачества, я смогу позволить себе свои! Могу — но как-то не хочу. До чего гадко на душе — просто не поверите…

Речеизлияние его величества было прервано еле слышимым отдаленным шумом. Чуткий Миних уловил: «Гвардия… мятеж…» — и, очертя голову, ринулся на звук. Петр поспешил за ним, но отстал — фельдмаршал в свои годы не только по фрейлинам был боек. Навстречу им прорывались двое — один в раззолоченном зеленом мундире с лазоревой орденской лентой через плечо, другой — пернатый кирасир с восточным клинком. Не перепутаешь.

Генерал-поручик сделал еще более тревожное лицо, выкрикнул с несколько театральным надрывом — зато как палашом наотмашь:

— Ваше величество! В столице возмутилась гвардия, Семеновский и Измайловский полки кричат: «Виват, Екатерина!», преображенцы — то же, еле вырвался.

— Как же это… — растерялся Петр, — а присяга?