Чужая планета

Каринин все время забывал о том, какими разными бывают люди, и непроизвольно, приписывая им свои собственные желания и поступки, довольно часто приходил к неверным выводам. Вот и сейчас он благополучно достиг дна, включил инфраред и нашел робота, неподвижно стоявшего в нескольких шагах впереди.

Он не смог удержаться от того, чтобы открыть крышку отсека и убедиться, что его скандий на месте. Даже в темноте на матовой поверхности металла играли багровые отблески — казалось, драгоценная добыча светится своим собственным, внутренним светом.

Теперь они поменялись с Крайневым ролями, и помощник капитана оказался полностью в его власти. Пока тот беспомощно болтался на веревке, пока у него заняты руки, можно было снять с пояса бластер и нажать на гашетку всего один раз... Но он мог сделать это и раньше. Возможно, ему еще придется прибегать к крайним мерам, чтобы сохранить свое богатство, но пока есть возможность — этого следует избегать. Крайнев ему пригодится, если секрет скандия не удастся сохранить и на корабле вспыхнет свара. Крайнев ему еще пригодится.

Каждое движение, каждый метр пространства давался мне с трудом. Я двигался так, словно на моих плечах лежал невидимый груз. Спуск походил на подъем.

Иногда я ловил себя на том, что стоит ослабить контроль, как руки механически начинали подтягивать тело в обратном направлении.

Двигался я чертовски медленно. Хотя постепенно все же отдалялся от гребня кратера, от того места, где находилась часовня, и с каждым метром отвоеванного пространства стальная хватка невидимой руки, сжимавшей мою волю, становилась слабее.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мои ноги коснулись каменистой поверхности дна кратера.

В нескольких шагах от меня стояли две неподвижные фигуры. Карикатурно скорчившийся робот, а рядом, почти сливаясь с ним, неподвижно застыл Каринин. Его рука вновь лежала на рукоятке бластера.

Я ощутил гнев, желание раз и навсегда покончить с этим выскочкой, осмелившимся угрожать мне уже не в первый раз.

С другой стороны, я все еще помнил, что совсем недавно, несколько часов назад, считал этого человека своим другом. Так что же изменилось за это время?

Ну, конечно, Каринин нашел скандий, — но это не имело для меня никакого значения. Зато для самого Каринина это было очень важно, находка определяла и объясняла многие его поступки.

И все же, понимая это, я тем не менее не собирался выхватывать оружие. Мой гнев не был адекватен обстоятельствам. Рука Каринина действительно сжимала рукоятку бластера, но ствол не был направлен в мою сторону. Возможно, это всего лишь предосторожность против неведомых опасностей, грозивших нам со всех сторон.

После посещения часовни, после общения с разумом, управлявшим этой планетой, что-то во мне изменилось. И понимание этого помогло подавить гнев.

Я сделал вид, что не заметил угрожающий жест штурмана и, обойдя его, медленно пошел к кораблю, не сказав ни слова.

Холодок в спине остался, хотя я был уверен, что Каринин не выстрелит. Но на этой планете психика могла подвести любого из нас.

К счастью, ничего подобного не произошло, штурман включил двигатель робота и молча пошел следом, выдерживая дистанцию в несколько шагов. Его молчание действовало на меня угнетающе, и ощущение угрозы, исходившее от бредущего сзади человека, не проходило.

Когда до корабля осталось метров сто и света от прожекторов стало достаточно, чтобы рассмотреть ближайшие предметы уже не только в инфрареде, мое внимание привлекли странные, симметричные холмики, расположенные с двух сторон от единственного широкого прохода, ведущего между растениями к кораблю.

Когда мы покидали корабль, здесь не было никаких холмиков. Я хорошо запомнил это место, потому что местные растения, излучавшие на радиочастоте мощный поток энергии, вызывали вполне оправданное беспокойство.

Я остановился, когда до подозрительных холмиков оставалось всего несколько шагов, и впервые с начала похода схватился за рукоятку своего оружия. Но было уже слишком поздно. Нападавшие хорошо выбрали место для засады, а мое внимание было отвлечено ближайшим растением, между листьями которого пробегали ветвистые электрические разряды. Со стороны людей я не ожидал нападения.

Четыре человека в скафандрах выскочили из своих песчаных укрытий и бросились на нас с двух сторон. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, у меня выбили оружие. Двое нападавших заломили мне руки за спину и затянули на них петлю заранее приготовленной веревки.

Однако схватить штурмана так же просто им уже не удалось. Каринин шел на несколько шагов позади, и у него оказалось больше времени, чтобы отреагировать на внезапное нападение.

Вибрирующий звук энергетического разряда — и огненный всплеск разрыва расплавил песок в двух шагах от меня. Двое из нападавших упали, чтобы уже никогда не подняться.

Этот единственный выстрел, прозвучавший с нашей стороны, вызвал у нападавших вспышку ярости и заставил их двигаться быстрее. Второй раз штурман выстрелить уже не успел. Силы были слишком неравными. Каринина сбили с ног, вырвали бластер, в руках нападавших сверкнули ножи. Крик боли, раздавшийся в моих наушниках, свидетельствовал о том, что Каринин тяжело ранен или, возможно, убит.

Теперь та же участь ожидала меня самого. Я уже видел занесенное надо мной лезвие, но ни одного звука не сорвалось с моих губ, ни одного движения, выдававшего страх. Да и не было никакого страха. Полное равнодушие к собственной судьбе не оставляло меня с того момента, как я покинул часовню.

Может быть, это меня и спасло, вызвав секундное замешательство у человека, занесшего надо мной нож. А затем грозный окрик Сварисова заставил нападавшего опустить оружие.

Сварисов, обладавший невероятной силой, схватил человека, который набросился на меня, и швырнул его на землю.

— Если кто-нибудь, без моей команды, еще раз достанет нож, я его сам прирежу! Этот человек мне нужен живым!

Без дальнейших происшествий меня доставили на корабль.

Под камеру приспособили пустую кладовую камбуза. Раньше здесь размещался запас пищевых концентратов, и отвратительный прогорклый запах въелся в металлопластиковые стены кладовой. Кроме того, здесь было холодно. Но, по крайней мере, мне поставили койку и даже не пожалели рваного одеяла.

Завернувшись в него, я сел на койку и тупо уставился в поцарапанную и потрескавшуюся стену.

Никаких других вещей, кроме койки, в кладовке не было. Но больше всего меня угнетало не отсутствие элементарных удобств, к которым я привык в своей каюте, и даже не холод.

Мучительней всего оказалось полное отсутствие информации. Сварисов строго-настрого запретил своим людям разговаривать со мной, и я не знал, что произошло на корабле. Мучительные вопросы гнали от меня сон. Выжил ли после ранения штурман? Готовится ли корабль к старту? Удалось ли закончить ремонт?

Поскольку свет в моей камере не выключали, я потерял всякое ощущение времени. Охранники, приносившие пищу в виде упаковок все тех же осточертевших пищевых концентратов, появлялись нерегулярно. Иногда они швыряли у порога с десяток пакетов и исчезали на несколько дней, так и не обмолвившись ни единым словом. Время для меня словно остановилось.

Все же в моем теперешнем положении была и своя положительная сторона. Такое полное одиночество, полная изоляция от внешнего мира и отсутствие любых дел помогли мне погрузиться в свое подсознание так глубоко, как никогда не удавалось раньше. Путешествуя по запыленным коридорам собственной памяти, я пытался найти ответ на самый важный для себя вопрос — что именно открыл я на этой планете? Что произошло со мной во время короткого и мучительного контакта с иным разумом?

Вопреки логике, во мне продолжало жить ничем не обоснованное желание вернуться на вершину кратера и продолжить контакт. Возможно, я так бы и сделал, появись у меня малейшая возможность сбежать с корабля. Но в моем положении об этом можно было только мечтать.

Я старался побольше спать, чтобы как-то скоротать медленно тянущееся время и втайне надеясь, что во сне вновь повторится тот самый зов, который заставил меня покинуть корабль. И вновь зазвучит мелодия знакомой песни. Но зов не повторялся. И даже мелодию я не мог вспомнить. Она вертелась в мозгу, но что-то мешало прозвучать знакомым музыкальным нотам, словно существовал некий запрет, неодолимый барьер... Даже мои мысли оказались в плену.

Все же в результате долгих усилий у меня появилась ни на чем не основанная уверенность в том, что происшедшее со мной — это только начало. Что все еще впереди и что глубоко внутри моей памяти остался некий след, какой-то ключ, который рано или поздно поможет мне во всем разобраться.

Я не слишком часто и лишь мимоходом задумывался о своем теперешнем положении и о том, что произошло на корабле, — словно это меня уже не касалось. Хотя я понимал, что в возникновении бунта была изрядная доля моей вины и что мне придется нести за это всю тяжесть ответственности, если нам удастся вернуться на базу, это меня совершенно не трогало.

Я принял решение, весьма странное в положении беспомощного пленника. Я сказал себе, что не улечу с этой планеты, не побывав еще раз в часовне и не попытавшись возобновить прерванный контакт. По сравнению с этим все остальное уже не имело никакого значения.

ГЛАВА 6

Часы у меня разбили во время схватки, а может, и позже. Перед тем как меня запихнули в камеру, я попытайся вырваться, и тогда меня ударили по голове. Возможно, часы разбили специально, чтобы лишить меня ощущения времени.

Хотя вряд ли среди напавших на нас техников имелись психологи. Нападавшие были в защитных костюмах и шлемах, но я узнал некоторых их них. Корабль — это небольшой замкнутый мирок, здесь все знают друг друга. И теперь я мог сколько угодно строить предположения о том, что вызвало бунт на корабле и чем он закончился. Бесспорно лишь одно — без штурмана и старших офицеров корабль не сможет стартовать.

Техническому персоналу запрещалось даже близко подходить к управляющей рубке — святая святых корабля. А это означало, что мое заключение не может продолжаться бесконечно.

Вот только время в полной изоляции тянулось слишком медленно. Я был рад любому занятию. Разбитые часы пригодились. Мой мир в этих четырех голых стенах сжался, уменьшился до размера испорченных часов, которые внезапно приобрели для меня большое значение.

Я дважды пытался их разобрать, но без инструментов, действуя обломком зубочистки, случайно завалявшейся в кармане, мне удалось лишь снять крышку и убедиться в том, что цельнокристаллический часовой механизм не подлежит ремонту даже при наличии инструментов.

Это занятие на какое-то время отвлекло меня от мрачных мыслей.

Когда с проблемой часов было покончено, я решил, что с меня довольно. Я встал и, подойдя к двери, через которую охранники, словно собаке, швыряли мне пищу, забарабанил по ней изо всех сил.

К моему удивлению, дверь сразу же распахнулась, и на пороге возник Сварисов собственной персоной. За его спиной виднелись хмурые лица двоих охранников, вооруженных, впрочем, только холодным оружием.

— Почему шумим?

Вряд ли Сварисов стоял за дверью в ожидании, когда пленник начнет проявлять нетерпение. И я понял, что время мучительного бездействия закончилось. Теперь все зависело от того, какую тактику я изберу и чего смогу добиться, используя свое положение. Ведь я был единственным человеком, кроме капитана и штурмана, способным вывести корабль в космос.

— Хотел выяснить, собираетесь вы стартовать или решили навсегда здесь остаться? — с наглой ухмылкой осведомился я у Сварисова.

— Хороший вопрос. Садись, не мельтеши у меня перед глазами, и давай все обсудим.

Он кивнул охранникам, дверь закрыли, и мы остались наедине.

Некоторое время мы молча изучали друг друга, словно бойцы на ринге перед решающей схваткой.

Я задолго до бунта понял, что Сварисов привык командовать остальными. Есть люди, от которых исходит эманация скрытой силы, независимо от того, какое положение они занимают в настоящий момент, — Сварисов был одним из таких людей.

— Хочешь курить? Или сказать, чтобы принесли тоник?

Начало было многообещающим, но мне не хотелось пить, курить же я бросил еще год назад и не собирался начинать вновь. Кроме того, мне не понравился развязный и излишне фамильярный тон техника. Я решил сразу же все расставить на свои места.

— Вы ведь не тоником пришли меня угостить? Так что давайте выкладывайте, что вам от меня нужно.

Однако Сварисов не торопился начинать разговор. Он окинул меня оценивающим взглядом, достал сигареты с примесью крэга и, устроившись на койке поудобней, выпустил целое облако вонючего дыма, которое, впрочем, сразу же завилось спиралью и унеслось к решетке воздухозаборника, свидетельствуя о том, что хотя бы системы очистки на корабле работали нормально.

— Ну, скажем, мне нужен помощник, старший офицер корабля, — наконец процедил Сварисов, продолжая внимательно рассматривать меня, словно я был вещью, выставленной на продажу.

— Вам? А что, Зунидинов подал в отставку? — Я спросил это со злой иронией, но оказалось, что попал в самую точку.

— Он слишком злоупотреблял крэгом. Так что сейчас вы говорите с новым капитаном корабля.

Я усмехнулся и, по-прежнему не скрывая иронии, произнес:

— Поздравляю. Но прежде чем я приму какое-то решение, я должен знать, как обстоят дела. Не забывайте, что несколько дней меня держали здесь в полной изоляции.

— Это было сделано в целях твоей безопасности. После того как штурмана серьезно ранили, ты стал представлять собой слишком большую ценность.

Итак, кое-что мне удалось выяснить. Каринин остался жив, и это было очень важно. Кроме капитана, только я один понимал, что без штурмана корабль не вывести из этой зоны космоса.

— Так что все-таки произошло? Вы захватили корабль силой. Это мне ясно и так, но сколько человек остались в живых?

— Да все пока еще живы, если не считать тех, кого поджарил наш штурман.

Похоже, он говорил правду. Корабль, в сущности, представлял собой огромную металлическую бочку, все звуки здесь резонировали и передавались по переборкам, так что, если бы началась стрельба, я бы ее услышал. За те два дня, пока продолжалась наша с Карининым экспедиция, даже ремонтные работы не прекращали. Захватить огромный корабль в том случае, если бы даже часть его команды оказала сопротивление, за два дня невозможно. Так что же здесь; черт возьми, произошло? Это следовало выяснить, прежде чем решить, как вести себя дальше.

— Предположим, я поверю, что Зунидинов, накурившись крэга, в порыве раскаяния передал вам управление кораблем, и вся команда молча с этим согласилась. Вы бы в это поверили? — неожиданно спросил я. И тут же пояснил: — Я не собираюсь участвовать в бунте, отягощенном убийствами.

Мое заявление явно не понравилось Сварисову. Презрительная усмешка исчезла с его лица, покрытого следами ожогов и шрамами от былых потасовок, сейчас он смотрел на меня так, как смотрят на пойманное насекомое, решая, пришпилить ли его булавкой или пока повременить.

— Ладно. Ты все равно узнаешь, как обстоят дела. Мы захватили нижние помещения. Все верхние палубы остались без воды, без пищи и без света. Их хватило на три дня. Потом они приняли все наши требования. Зунидинов всем порядком надоел, и теперь весь корабль принадлежит мне. Пока, как я уже говорил, обошлось без крови, а что будет дальше — во многом зависит от тебя.

— Зачем это вам? Что вы собираетесь делать с захваченным силой кораблем? Бороздить просторы космоса до встречи с первым патрулем, который, не вступая в переговоры, вас попросту расстреляет? Ведь о том, что на корабле произошел бунт, на Земле узнают после первой же контрольной передачи.

— А ты когда-нибудь стоял горячие вахты? Там, где работают такие, как ты, всегда тепло и чисто, у вас хорошая зарплата, у вас есть будущее. Мне и моим друзьям терять нечего, наша жизнь слишком коротка, чтобы ею дорожить.

— И все же, что вы собираетесь делать, когда корабль вернется в федеральную зону? Сдадитесь властям или будете ждать патрулей? Наш корабль уже наверняка объявлен пропавшим без вести. Такие корабли очень редко возвращаются, и если это происходит, они привлекают к себе внимание всех карантинных служб. Как только они поймут, что произошло...

— Можешь не продолжать. Я не собираюсь сдаваться федералам. Наша задача намного проще. На окраине освоенной зоны есть небольшие колонии, в которых можно исчезнуть, есть порты, в которых можно продать корабль. Единственное, чего мы хотим, — это возможность самим распоряжаться своими жизнями и не гнить в реакторном отсеке. Нам нужна свобода — ничего больше. И ты поможешь нам ее добиться. По служебному списку ты занимаешь второе, после Зунидинова, место. Если с капитаном во время рейса что-нибудь случается, командование переходит к его помощнику. Так что, если мы встретим патруль, формально им не к чему будет придраться. На какое-то время мы даже сумеем изобразить образцово-показательную команду.

— Иначе говоря, вы предлагаете мне должность марионеточного капитана на корабле, который будет, на самом деле, принадлежать вам?

— Ну и что в этом плохого? Если мы договоримся, у тебя появится хорошая жратва и относительная свобода. Конечно, за тобой будут приглядывать, но если ты выполнишь свою задачу, проведешь корабль через патрульную зону и посадишь его на той планете, которую я тебе укажу, ты сможешь после этого отправиться на все четыре стороны. Я даже обещаю выплатить тебе небольшую сумму за твои услуги, если продажа корабля пройдет успешно. И самое главное, ты сохранишь свою драгоценную жизнь.

Похоже, Сварисов все продумал, но в его плане я неожиданно увидел для себя крохотную лазейку, которой тут же решил воспользоваться.

— Мне нужна полная свобода. По крайней мере, пока мы не стартовали. Бежать на этой планете некуда. В том, чтобы улететь отсюда, я заинтересован не меньше вашего. Потом, когда мы выйдем в открытый космос, вы можете делать все, что угодно. Но до старта всем здесь буду руководить я, и я сам буду решать, что делать дальше. Иначе мы никогда не закончим ремонт. Космоплавание — тяжелая работа, и отсутствие дисциплины погубило уже не один корабль. Одним словом, с вашим капитанством придется повременить до старта. Только на этих условиях я соглашусь участвовать в вашей авантюре.

Сварисов прищурился и долго молча разглядывал меня, видимо, не решив еще, что ответить на это, не понравившееся ему, предложение.

Он что-то заподозрил. Я буквально видел, как в его голове ворочаются мысли о том, для чего мне это понадобилось. И было совершенно ясно, что ни о скандии, ни о существовании на этой планете разума он ничего не знает.

Наконец, докурив сигарету, он поднялся и пошел к двери, не сказав ни слова. Я решил было уже, что полностью проиграл этот психологический поединок, но у самой двери Сварисов неожиданно обернулся.

— Хорошо, я принимаю ваше условие. Но, разумеется, за вами будут приглядывать. До старта, капитан.

Он удалился вместе с охраной, оставив дверь распахнутой настежь.

Получив свободу и перебравшись в свою каюту, я первым делом отправился в душевую. Впервые за все время полета я мог себе позволить не экономить воду.

Я и раньше подозревал, что Зунидинов пользуется всеми теми маленькими благами, которые дает человеку власть, а теперь, до отказа отвернув кран, понял, что так оно и было. Лимит на воду существовал для всех, кроме капитана. Интересно, что они сделали со стариком? Это мне предстояло выяснить. Мне еще много предстояло выяснить, прежде чем я смогу выработать правильную линию поведения. Но самого главного я все же добился — свободы, пусть и относительной, хотя бы до старта.

Вторым моим делом было посещение лазарета. И двигали мной отнюдь не дружеские чувства по отношению к Каринину. Я даже удивился собственному цинизму, которого раньше за собой не замечал. Что-то со мной произошло в той часовне, некая, не совсем еще понятная переоценка ценностей.

От Каринина зависело слишком многое. Чтобы сориентироваться в этом, малоизученном районе космоса, мне нужен был штурман. И я вел себя в соответствии с обстоятельствами.

Охрана, которая еще не успела освоиться с моим новым положением, пропустила меня не сразу, а лишь после того, как Сварисов подтвердил, что мне разрешена полная свобода перемещения по всему кораблю.

Ожидание у двери, перед людьми Сварисова, совсем недавно беспрекословно мне подчинявшимися, показалось унизительным, но я ничем не выдал своих чувств. И когда разрешение было в конце концов получено, я прошел мимо них, не удостоив охранников даже взглядом.

В лазарете всегда было мало людей, а сейчас, в приглушенном синеватом свете медицинских ламп, лицо единственного пациента выглядело потусторонне, а сам лазарет напоминал склеп. Я поежился от этих мыслей и порадовался тому, что здесь лежит Каринин, а не я сам. Я вполне мог оказаться на месте штурмана. Удача была на моей стороне, только и всего, — но эта мысль мне показалась не очень убедительной.

Каринин находился в глубоком анабиозе. При серьезных травмах человека всегда погружают в глубокий сон, и он не просыпается, пока не закончится основной курс лечения. Так что побеседовать со штурманом вряд ли удастся в ближайшее время. С его роботом, набитым скандием, мне придется разбираться самому. Сделать это необходимо как можно скорее, пока кто-нибудь случайно не наткнулся на драгоценный груз.

Я лишь на секунду представил, что произойдет, если скандий обнаружат. Проблем у меня хватало выше головы и без повторного бунта, в котором будет уже участвовать вся команда, разделенная сейчас на два лагеря.

Я оказался как раз между этими лагерями. Те, кто до последнего момента оставались верны своему долгу и мечтали лишь о том, чтобы вернуться домой, будут относиться ко мне, как к изменнику. Ну, а для людей Сварисова я всегда останусь чужаком, от которого они избавятся при первом удобном случае. Понимая все это, я продолжал следовать своему собственному выбору, о котором не обмолвился пока что ни с одним человеком.

Работы по завершению ремонта и демонтажу оборудования шли крайне медленно. Иначе и быть не могло. Несмотря на все мои усилия, дисциплина упала, механизмы все время ломались, а запасные части куда-то таинственно исчезали. Почти каждый старался свалить свою часть работы на другого.

Положение ухудшалось с каждым днем. Нам пришлось уменьшить ежедневный рацион и ограничить потребление питьевой воды.

Каждое мое распоряжение выполнялось с большой затяжкой, и до тех пор, пока его лично не подтверждал Сварисов, никто и пальцем не думал пошевелить.