Черная кровь. Черный смерч

А! Вот и Тейко… Таши почувствовал, как сжались кулаки. Не утерпел незадачливый соперник, припёрся-таки на судилище… да ещё, гляди-ка, в первые ряды просунулся… Ишь как глаза горят, за три полёта стрелы видно.

Двигались, пихались, толкались ещё недолгое время. Наконец Бойша медленно поднял дубинку вождя.

И – разом как обрезало. Замерли. Застыли. Окаменели. Смотрят. Ждут, что вождь скажет. Ему начинать суд.

– Дети Лара! – могучий голос Бойши разносился далеко окрест, так что Таши в своём укрывище слышал его ясно. – Должно нам сегодня судить прозывавшуюся Уникой, дочь Латы. В чём её вина – назову, и да услышат меня предки! И пусть не останется тех, кто скажет – не знал-де я. Зачала прозывавшаяся от Таши, брата своего…

Обычно люди так не разговаривают, сегодня вождь говорит обрядовым слогом. Уники уже нет среди живых. Она – на полпути. Даже имени у неё не осталось. Потом, ежели оправдают, имя вернут. А коли осудят, тогда имя больше не потребуется. Не станет такого имени в роду, и никто более этим словом дочь не назовёт. А что Таши назван братом Унике, так это тоже обряд. Раз они из одной семьи – значит, брат и сестра, и не может быть меж ними брака.

– От мангаса, дрянь!!! – взвизгнул вдруг Тейко.

Народ охнул: совсем ополоумел парень! Вождя прервать!

Ни на миг не замедлил Бойша своей речи. Только раз взглянул на крикуна – и Тейко разом осёкся. Под взглядом вождя разве что Ромар глаз не опустит.

Сейчас бы могли и скрутить крикуна. Но, верно, цепко помнил Бойша, кого в жёны добивался Тейко; пожалел на первый раз, понял сердечную боль, что порой и разум затмить может.

– Зачала от Таши, охотника, человека. Зачала от того, кто в её семье рос. Теперь должно нам судить её. Говорите, старейшие! А кто горлопанить станет… того утихомирим.

Первыми говорить должны старики. Вождь с колдунами слушают. Их слово последнее. Им решение изречь. Хотя… не бывало такого, чтобы пошёл вождь поперёк приговора старейших вкупе с колдуном, шаманом и мастером…

Таши замер, прислушиваясь. Нет, ничего не слыхать. Замолк вождь, и гадай, что происходит. Теперь и близстоящие не всё расслышат. Старейшины горло рвать не станут. Таши сжал зубы, мучительно сощурился, стараясь хотя бы рассмотреть получше, что происходит перед воротами, по выражению лиц догадаться о словах.

В толпе произошло какое-то движение, и Таши с ужасом увидел, как в центр, под взгляды людей, вышла согнутая седая старуха. Подняла иссохшую руку, не то требуя внимания, не то с ходу принявшись проклинать, закричала тонко, слов издали не разобрать, одни взвизги.

Старая Крага! Первой начала, ведьма! Всякий знает, что нет большей ревнительницы старины, чем эта старуха. Болтали – быть бы ей йогой… да не успела, прошло их времечко. Можно представить, что она там говорит… Таши застонал и упал лицом в ладони.

Не слишком довольны были и охотники. Дело серьёзное, не женское. Но если по совести рассудить, то ещё в недавние времена семейные дела одни бабы разбирали. Вот и гадай, слушать старуху али нет. А вернее – слушаться ли её. Говорить у Краги полное право, как-никак шестерых сыновей родила, и у каждого уже свои дети.

– Не стали мудрых матерей слушать – и вот вам! – запричитала Крага. – Времена вернулись беззаконные! Опомнитесь, люди, неужто опять вам захотелось, чтобы земля от гнева камни да валуны вместо хлеба рожать начала? Чтобы чудище невиданное родилось – детям нашим на погибель, чужинцам да мангасам на радость?! О чём рассуждать собрались, родовичи?! Девка закон отринула да ещё и священную шкуру рожениц похитила, а вы топчетесь, как будто не знаете, что делать! Ну так я вам скажу: предать её смерти! Отдать Матери-Земле!

По толпе прокатился вздох. Лютую казнь требует старая. Приговорённую нагой закапывают в землю, чтобы одна голова торчала, и ждут, когда придёт неторопливая смерть. Потом забрасывают землей. Великая Мать вберёт в себя преступившую закон и не прогневается на своих детей.

Люди понимали, почему злая бабка первой сунулась в круг. Видно, хотела сразу настроить старейшин на угодное ей решение. Последний оплот женской власти – это браки. Кому из какой семьи жён брать. Коли этот обычай рухнет, то останется мудрым бабам только травничать да детишкам носы вытирать. И никого не удивило, когда Матхи кивнул, будто соглашаясь, и сказал:

– Напутала ты, мать, – видно, памятью ослабела. В землю окапывать положено, если кто родича смертью убьёт. А тут проступок другой.

Крага выпрямилась, тяжело дыша. Казалось, взгляд её навылет пронзит Унику – а той хоть бы что. Девушка стояла опустив голову и безучастно ждала… чего? Будто и не её судили вовсе…

По толпе прошел лёгкий шелест. Первое слово упало против Уники, а то, что шаман возразил старухе, так все понимали, что это он против ведуньи сказал, а не в защиту преступницы. Хотя право судить у женщин отнято, но слово Старшей кое-чего значит, она не за одну себя, а за всех женщин говорит. Так просто её слово не отринешь и не отбросишь. Женщины, как и встарь, – сила, у каждого человека мать есть, в каждом доме хозяйка управляется. И уж если старухи на кого разобидятся, много чем досадить смогут.

Однако Бойша и глазом не моргнул:

– Ты сказала, Крага. Мы тебя услышали. Теперь сядь и дай изречь мужчинам.

– Мне позволь, вождь, – поднялся Ромар, и разом наступила такая тишина, что слышно было, как мошкара звенит над потной толпой.

Слово Ромара – это не вопли глупой Краги. Частенько бывало, что говорил колдун против большинства, но никогда в важных делах не ошибался и слово своё против законов и обычаев не обращал. Что-то сейчас будет?

– Родовичи! – Ромар произносил слова негромко, но слышали его отчего-то даже те, что стояли в задних рядах. И хоть не обрядовым слогом говорил колдун, но казалось, будто песню поёт. Порой и единое слово смысл речи переменяет. Родичи – это те, кто сегодня живёт, кто рядом стоит, вместе с тобой кусок хлеба ест. А родович – то всякий член рода, живой или мёртвый – неважно. Для всех детей зубра говорил Ромар, и для предков, и для ныне живущих, а это не каждый может. Крага вон тоже родовичей поминала, а слыхали её прадеды али нет – то неведомо. Вот сейчас – всем слышно: – Родовичи! Старшины! Ты, Матхи, и ты, Бойша! Послушайте меня, допрежь чем судить. Что-то не припомню я, чтобы прежде приговаривали мы кого-то к смерти. В песнях о таком поётся, а на живой памяти не было. Не попусти Лар и сегодня…

– Так она же… – Завопил было Тейко, но соседи тотчас зажали ему рот. Вот уж точно ополоумел – сначала вождя, а теперь и колдуна перебить!

– За что судим Унику, дочь Латы? – Ромар медленно обвёл всех взглядом. – Сказано, что она и Таши из одной семьи. Но значит ли это, что они и впрямь родня по материнским линиям? Вспомните, Пакс, дед Латы, – разве не взял он в жёны чёрную девушку с юга? А у них родилась Мота, которую взял в жёны Кирит, а Мота – родила Лату. Так где же общая мать у этих детей? Так я говорю, родовичи? Так, старшины?

Ромар сделал паузу. Бойша, прищурившись, смотрел на безрукого старика, лицо вождя оставалось непроницаемо, но Ромар, знавший как облупленного любого члена рода и давно научившийся понимать несказанное, видел, что Бойша мысленно упрашивает его: ну поднажми же ещё чуть-чуть, поднажми! И даже не столько за Унику болел душой вождь, а просто деление на семьи стояло ему поперёк глотки. Каждый год по осени начинались беды, трудности и неразбериха. Парни оставались холостыми, девушки не могли найти женихов, а всё из-за дурного старушечьего уклада. Давно бы пора этот обычай похерить, но здесь не только матери воспротивятся, но и старейшины. Пока род на семьи делится, у них в руках какая-никакая, а власть. Но ежели сами старейшины признают, что потомки пришлых невест хоть и числятся в семье, но как бы не совсем, то такое решение быстро порушит неугодное положение вещей.

Матхи опустил голову, уставившись в землю незрячими глазами. Стакн, пригорюнившись, крутил в пальцах осколок кремня, словно ему не терпелось скорее взяться за работу. Остальные старшины глядели на Ромара молча и с недоумением – он что, их за беспамятных считает? Думает, не помнят они, кто кому и кем приходится? Что же шаман молчит?

А Матхи стоял, равнодушно наклонив голову, словно к чему-то внимательно прислушивался, и не было ему никакого дела до речей, что произносятся тут…

– Так говоришь, – кивнул Стакн.

– Отчего разгневалась Мать-Земля на Ларову дочь, что легла с его сыном? Да оттого, что у Шура и сестры его, дочери Лара, и в самом деле общая кровь была, а не одно наименование! Слышите, на самом деле одна кровь! А здесь? Не отыскать нам общей праматери для Таши и Уники! Нет в них одной материнской крови, и, значит, не за что на нас Матери-Земле сердиться!

Род зашумел. Загудел встревоженно, зло, точно дикие лесные пчёлы, у которых бортник забирает их сладкое сокровище. И шум этот, разнёсшийся далеко окрест, очень не понравился Таши.

Ромар стоял, словно собираясь говорить дальше, – однако, сжав могучие кулаки, напротив него поднялся Туран, старшина нижнего селения:

– Красно говоришь ты, Ромар. Мудрый ты человек, то всякий знает. И предков ты помнишь, не только по именам. Всё верно. Но вот только одного ты не говоришь: нарушила закон девка или нет? Я не знаю, настоящая в ней кровь или какая другая, а вот закон, обычай, уложенье рода нашего – они нерушимы. Или Таши с этой девкой уже не из одной семьи?..

– Или мало нам реки мелеющей! – внезапно выкрикнул Муха странным, высоким голосом, каким не мужчине, а обиженному ребёнку кричать впору.

– Верно! – тотчас подхватил Свиол. – Или мало нам горя и бедствий? Вы что же, не видите, как сердятся на нас предки? Или карлики эти, на птицах ездящие, – благо? Не с того ли они появились, что дочь Латы закон и честь отринула?..

Дела… Всегда Свиол с Мухой на ножах были, а ныне, глянь-ка, заодно!

Таши не мигая глядел на Свиола, размахивающего руками, и догадки одна мрачней другой бродили в его голове. Можно представить, о чём кричит старейшина. Злится на Унику, что дала от ворот поворот Тейко, внуку его брата. Ещё Таши подумал, что из лука Туны легко уложил бы злобного старика… Подумал – и сам ужаснулся этой мысли. Такое одному мангасу пристало!..

После слов Свиола Матхи наконец соизволил медленно поднять голову. Разговоры о воле предков – его удел. И никому в него вступать не положено. Лицо шамана поворотилось в сторону Свиола – тот разом язык прикусил.

Над судилищем сгустилась тишина. Очень злая тишина. Однако никто не прервал Ромара, когда безрукий колдун заговорил вновь:

– Так и знал я, Туран, что вспомнишь ты о законах. Да только вот о чём помысли – Пакс взял чёрную девушку в жены. А до этого её приняли в ту семью, где потом родился Таши. Об этом я уже говорил, и всем ведомо, что нет общей матери у Уники и Таши. Никто моих слов не оспорил. А ну как другая семья назвала бы чернокожую своей дочерью? Что изменилось бы тогда?

– Другая семья? – туповато удивился Туран. – А это ещё при чём?..

– А притом, – терпеливо втолковывал Ромар, – что общей матери у дочери Латы и у Таши, сына Туоры, как не было, так и нет. И посватайся Пакс к той же девушке, но в другую семью, сегодня никто бы и слова не сказал, узнав, что Уника с Таши сошлись по собственной воле и прежде свадьбы. Так, родовичи?..

Далеко не каждый из собравшихся на площади понял хитросплетения Ромаровой речи, но всё же большинство, привыкшее долгими вечерами разбираться в запутанных родословных, оценило ловкий ход, и по толпе пронёесся одобрительный гул.

Туран побагровел. Умом он не блистал; зато природной хитростью Лар его не обделил. И сейчас нижний старейшина чувствовал, что безрукий колдун затягивает его, Турана, какими-то правильными словами совсем не туда, куда бы ему, Турану, хотелось…

– Куда клонишь, безрукий?! – злобно прошипела Крага.

Ромар взглянул на старуху и с укоризной покачал головой:

– Эх, Крага, Крага… Разве ж так мы с тобой ещё вчера говорили?..

– Вчера ты преступницу не выгораживал! – бросила старуха – словно в лицо плюнула. Ромар пожал культяпными плечами и ничего не ответил – обратился прямо к роду, к живым и мёртвым людям.

– К тому речь моя, что нету на Унике кровного злодеяния. Не смешана материнская кровь. Получается, что судим мы за случай, а не за преступление.

– Калинку и Малона им напомни, почтенный Ромар, – негромко посоветовал Стакн, по-прежнему глядя в землю.

– Тоже верно, – Ромар расправил плечи и словно бы стал выше ростом. – Калинка из рода Тура, а Малон наш. В чью семью изначально девку определили?.. А потом что было? Собрались старшие матери – и ты ведь там была, Крага, не так ли? И что решили? Мол, коли полюбились друг другу – так уж пусть вместе будут. И – изрекли, чтобы в другую семью Калинку принять. Так было, родовичи?..

Суровая складка меж бровей Бойши мало-помалу разгладилась. Доволен вождь. Дело клонится к удачному концу. Не дело вот так запросто жизнями бросаться. Осудишь девчонку – вместе с ней и парня потеряешь, это и дурной поймёт. Таких молодцов, как Таши, в роду немного, а Уника – так просто загляденье. Правда, Тейко жаль, но в этом вождь не властен. Впрочем, от сердечных ран умирают редко.

А Ромар продолжал, мгновенно уловив нотки неуверенности в негромком гудении толпы:

– Сперва в одну семью поставили, затем в другую перенесли… Ну как не спохватились бы Калинка с Малоном вовремя и попали бы в одну семью? Что, они кровными братом и сестрой бы сделались? А полюби они друг друга и если б дитё у них зачалось – тоже Калинку судить бы стали?

В народе кто-то охнул – похоже, как раз сама Калинка.

– Вот моё слово, родовичи, – напирал Ромар. – По нашей воле Калинка в одну семью попала. По нашей воле – в другой оказалась… И Матери-Земле до того дела не было.

– Дак что ж у Калинки твоей с нынешней девкой общего?! – потемнев лицом, выкликнул Свиол. – Калинка – от людей тура вчера! А Пакс – когда жил-то?..

– Да хоть при самом Ларе-прародителе, – едко ответил Ромар. – По матерям кровь считается – не так ли? Нету у Таши с Уникой общей праматери – и всё тут. И у Калинки с Малоном нет. Калинку из одной семьи в другую передвигали? Передвигали. А Унику отчего нельзя? Нешто разница есть меж двумя девчонками?

Род взорвался криками. На судилище положено молчать, а кто право имеет и знает, что сказать, говорить должен негромко, с пониманием. Но когда такое творится, попробуй промолчи!.. Старейшины, все разом, вскочили на ноги. Голоса их смешались. Ромар стоял вскинув голову, и Таши из его далека почудилось, что всё уже закончилось, они победили. Сейчас скажут своё слово шаман и вождь, потом они вместе со старейшинами изрекут приговор… и пусть Крага плюётся сколько влезет…

– Сядьте все! – повысил голос Бойша. – Не за киноварь торгуемся. Ты всё сказал, Ромар?

– Нет, – упорно ответил старик. – Вот вам моё последнее слово, сородичи: не за что Унику на смерть обрекать. Не смешана кровь. Не свершилось зло. А обычай… обычай есть мы! Как жизнь покажет, таков и обычай должен быть.

Ромар сел. По толпе прошёл шепоток, смущены были все, даже те, кто желал Унике смерти.

А Матхи по-прежнему молчал.

– Ох, не пойму, что ты говоришь, Ромар! – наконец начал Туран. – По-твоему, законы да обычаи отринуть надо, коли пигалица эта их похерила? Так, тебя послушавши, завтра все, кому не лень, с кем попало путаться начнут!

– Ты мои слова, Туран, не переиначивай! – калеченый волшебник грозно сверкнул очами – да так, что здоровенный, бывший некогда первым силачом рода, старшина нижнего селения невольно пошатнулся. – Закон это, конечно, закон, против никто не говорит; да только не всегда жизнь под него подогнать можно. Жизнь любой закон перехитрить сумеет. А насчёт «все, кому не лень» да «с кем попало» – так я только про Унику говорил. Не так уж часто к нам приходят женщины из других родов.

– Всё равно, – гнул своё Туран. – Какой же это закон будет, если хоть раз его не выполнить? Нарушишь в малом – и большое погибнет. Вот пусть Муха скажет. Что с рекой делается?..

– Гибнет река! – истово выкрикнул старшина рыбаков. – Погибом погибает! Рыба мрёт. Древяницы нас не узнают. Омутинники избесились, того и гляди на дно уволакивать станут!.. Гибнет река, и мы вместе с ней сгинем!

– Поняли теперь? – загремел Туран. – Нечего ждать беды, она уже пришла. А от чего всё? Скажи им, Муха, скажи!

– Дык ясно с чего!.. Небось через блуд всё и пошло! – Казалось, Муха сейчас заплачет. Лицо его кривилось, точно у обиженного ребёнка.

– И шкуру священную она без посвящения схватила! – завопила Крага. – Шкуру-то, шкуру – забыли? Которую только старшие матери брать смеют?!

– Тихо, Крага! – впервые вмешался Бойша. – Ты насчёт женских дел не скворчи. Не за то Унику судим. А что до посвящения… так дикие зубрихи, жёны Лара, никакого посвящения и вовсе не проходят. И ничего. Живы покамест. А Уника, как ни крути, женщина. Уже.

– Да, может, и нет там ничего, – заметил рассудительный Бараг. Он заговорил впервые с начала суда. – Может, соврала девка, парня своего выгораживая. Пуза-то – не видать!

– Когда ты пузо увидишь – поздно будет! – взъярился Свиол. – Пусть-ка старухи её посмотрят…

– Потом! – оборвал Бойша. – Уника знала, что на смерть идёт. А тут уже не до вранья. Раз говорит – в тягости, значит, так оно и есть. Из её слов мы и судим…

– Но, славный Бойша, – прошипела Крага, – если прав Бараг и не в тягости Уника…

– То, значит, Таши, Ромаров выкормыш, – мангас подлый! – рявкнул Свиол. – Надо было испытание по правилам вести. Вот откуда порча идёт!

Этот вопль был слышен и на холме, так что рука Таши против воли потянулась к луку. Вот они о чём заговорили! Ну уж нет, живой не дамся. И первая моя стрела – тебе, Свиол, будет! С Турана-то что взять – для него что Уника, что Калинка, что иная девка – всё едино. Закон нарушен – и точка. А вот Свиол…

– Тихо!!! – Бойша приподнялся, рассердившись не на шутку. – Ты, Свиол, прикуси язык! На весь род поклёп возводишь! Парень на испытании стоял. У кого глаза были, те всё видели. Род приговорил: Таши – человек! Кто тут за законы громче всех кричит? Ты, Туран? Ну так отвечай – с Таши ясно или нет?!

Ох, грозен, грознёхонек был в тот миг Бойша! Старшина нижних потупился и вроде бы даже съёжился весь…

– Не мангас он, – выдавил он через силу.

– А раз так, то и разговоры о нём – побоку! – предупредил вождь.

– Да леший с ним, окаянцем! – с неподдельным страданием выкрикнул Муха. – А про реку-то опять забыли! Про РЕКУ! Погинает река ведь!..

– Ты что думаешь, это с Уникова деяния? – в упор спросил Муху Ромар.

Другой бы, наверное, испугался горящего колдовского взгляда, но Муха и бровью не повёл.

– Погинает река!.. Воды совсем не стало! И притоки все, как один, мелеют… и ключи прибрежные высохли… Сети ставить уже негде!.. Скоро жрать нечего будет!.. Через что ж ещё такая беда могла привалить, а, колдун, скажи?!.

– Пока не скажу, – негромко ответил Ромар. – Но, поверь мне, Муха, я делаю всё, что могу. И будь у меня вновь две руки – обе отдал бы, не задумываясь, чтобы узнать – отчего эта беда. Веришь мне, нет?

Но Муха, верно, уже ничему и никому не верил. Кажется, он даже не слышал слов Ромара, а просто обхватил голову руками и сел, уткнувшись лицом в колени…

– Истину Муха сказал, – поднялся Свиол. – Гибнет река! Гневается на нас Мать-Земля. А что Ромар тут словами играл, будто Муха острогой, – дак известное дело – Уника при нём как собачонка. А ответь мне, Ромар, кратким словом, чтобы каждый понял. Из одной семьи Уника с… Таши? – последнее слово он выплюнул, словно чёрное ругательство.

– Из одной, – кивнул Ромар.

– А по закону что полагается сестре, если брат её паял?

– Ежели и впрямь сестра, то смерть, – голос Ромара звенел.

– Так что ж мы тут ещё говорим? – Свиол развёл руками. – Бараг, ты что молчишь? Ты, почтенный Лат?

– Трудно сказать, – Лат беспомощно покосился на Бойшу. – И так – худо, и этак – неладно.

– Закон есть закон, – Бараг пожал плечами. – Жалко, конечно, дуру-девку, но… одну помилуем – потом беды не оберёмся. Сами видите – кругом такое творится, что шаман с колдуном вдвоём разобрать не могут. Небось из-за Уники!.. В нашем посёлке такого окаянства не бывало, так Белоструйная хоть и обмелела, а течёт. А ну как помилуем развратницу – и вода вовсе уйдёт? Мать-Земля разгневается, её так просто не умолишь! Снова вместо хлеба песок и каменья родить начнёт! А то ещё у Уники какое-нить чудище родится?

– Убить всегда успеешь! – озлился мастер Стакн. – Убить легче, чем камень расколоть, да только потом битое не склеишь и покойника не воротишь!

– Всегда, да не совсем! Вот высохнет река, рыбы не станет, скот падёт… Не-ет, такое не по мне. Решать надо. И как решать – мне тоже ясно.

– Говорить буду я, – вдруг негромко произнёс Матхи.