Евангелие от Тимофея. Клинки максаров. Бастионы Дита

– Как выпьем все. Под утро, наверное.

– Тогда времени хватит. Пей, не задерживай.

Брага забулькала, обильным потоком вливаясь в глотку хозяина. Головастик, выцедив свою порцию, принялся закусывать прямо с обеих рук. Яган, сославшись на предыдущую осечку, прикладывался дважды подряд: выпил, передохнул, добавил, а уже только потом навалился на еду, добрую кучу которой подгреб под себя заранее. Челюсти его, обретая привычное поле деятельности, работали не хуже, чем у древесного крота. Шатун опять выпил безо всякого удовольствия. Какая-то мысль явно беспокоила его. Подошла баба, тоже глотнула – не пропадать же добру – и сунула бадью мне.

Вторая порция пошла намного легче. Не такая это уж и гадость, если привыкнуть, подумал я, запихивая в рот кусок лепешки. Ум просветляет. Усталость снимает. От нее, наверное, и боль проходит. Нечто подобное, кажется, употребляли древние арии. У них такой напиток именовался сомой. А взять опять же фиджийскую янгону (она же – кава), приготовляемую из корней дикого перца. Вещь, стало быть, полезная. Как там сказано у классика… «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…» Не сблевать бы только!

Шатун потрогал свой нож, все еще спрятанный под моей одеждой, и сделал предупреждающий знак: не расслабляйся, дескать. Милый ты мой, кого нам здесь бояться? Кругом все свои. Ночь. Тихая ночь, святая ночь…

– Я только две вещи в жизни уважаю, – говорил мужичок. – Брагу пить да спать. Но только чтобы всего вдоволь. Недоспать или недопить – нет ничего хуже. И чтобы ночью обязательно сны, а за выпивкой песни.

– Хорошо тебе, значит, живется, – констатировал Яган, подбирая с рогожи самые аппетитные куски.

– Не жалуюсь, – согласился мужичок. – Все у меня есть, что человеку положено. Дом есть, баба есть, ребятни хватает. Эти разбегутся – других подкинут. Мор мне не страшен, еще мальчонкой переболел. В войско не берут, отвоевался. А возьмут, тоже ладно. Не подкачаю, хоть и рука сухая.

– Все есть, только ума нет, – проворчала в темноте баба.

– Ничего, ничего, – мстительно пообещал мужичок. – Посмотрим, что завтра скажешь, когда вдовой окажешься.

– Испугал, шелудивый…

– Не могу эту язву спокойно слушать. – Он взболтнул брагу в бадье. – Ты спой лучше, порадуй душу.

– Споем, – пообещал Головастик. – Вот только в горле что-то пересохло. Промочить надо…

– Промочить так промочить. Своевременное предложение. Только вот браги что-то маловато, на самом донышке плескается. Ну и выпивохи у меня в друзьях. Ну ладно, за ваше здоровье!

На этот раз бадья повела себя весьма странно. Как живая, она ходуном ходила в моих руках, уворачивалась от губ, а потом пребольно стукнула по зубам. Брага выплеснулась мне на грудь.

– Не хочешь пить, другим отдай, – недовольно проворчал Яган.

– Где пьют, там и льют! – жизнерадостно заорал мужичок, хватаясь за топор.

Сейчас порубает нас, подумал я. Интересно только, с кого он начнет? Пили мы по кругу, значит, и головы по кругу полетят. Прекрасно, я последний. Успею еще закусить… Да нет, это он пол в своей хижине рубит да еще просит, чтобы посветили. С ума сошел, что ли?

В сторону полетели щепки, доски, брусья, какая-то труха, и вскоре на белый свет была извлечена еще одна бадья. Не стоит даже объяснять, что последовало за этим: ликование Головастика, одобрение Ягана, брань бабы, мои аплодисменты. Только Шатун никак не отреагировал на это событие.

Бадья снова пошла по рукам. Буль-буль-буль. Мужичок уже обнимался с Яганом, как с родным братом.

– Верно говоришь! Правильно говоришь! – Он согласно кивал лохматой головой. – Ну что раньше за жизнь была? Никакого порядка! Каждый сам по себе. Жили где придется. Бродили где придется. Ели что придется. А теперь по-о-рядок! Живем где положено. Идем куда пошлют. Едим что разрешают. Никаких забот. А когда голова от забот свободна, руки сами в дело просятся. Разве не так?

– Так, – подтвердил Яган, – клянусь Тимофеем!

– Тогда пой. Удачи тебе!

– И тебе… – (Буль-буль-буль.)

– Мне не надо. Мне в Прорву утром.

– Запамятовал, прости.

– Прощаю. Тебе все прощаю. – (Буль-буль-буль.) – Опять же, как со стариками хорошо стало. Пользы ведь от них никакой, только болтают много. То не так, это не так. Корми их, лечи. А теперь все по справедливости. Не можешь дело делать, значит, прочь. Не мешай людям. Сам в Прорву прыгай, пока не спихнули. Нечего народ глупыми речами смущать.

– И не жалко тебе их? – встрял в разговор я.

– Чего засохшее дерево беречь?

– Даже отца с матерью не жалко?

– Какой отец? Какая мать? Ты ошалел, что ли, братец? Баба дите родит, покормит немного и сразу другой отдает. А ей потом взамен другого. И так все время. Спра-а-а-ведливо! А то раньше как – нянчишь его, нянчишь, холишь его, холишь! Все для него. Себе даже в ущерб. А сколько с соседями ссор из-за детей было? А толку-то: ни любви, ни благодарности.

– Завидую я тебе. – Яган облобызал мужичка. – От всей души завидую. Ну какие у тебя заботы могут быть?

– Никаких. – (Буль-буль-буль.)

– А я, когда в Друзьях состоял, хлебнул горя. Побольше, чем ты браги. То скажешь не к месту, то промолчишь не вовремя. Знать надо, когда лизнуть, а когда куснуть. Спать ложишься генералом, просыпаешься колодником. Вот ответь мне на простой вопрос, только честно. Жаб кушать любишь?

– Люблю, если угостят. Скрывать не буду.

– Молодец! А я вот не могу. Боюсь. Скажи, это справедливо? Кому лучше живется – тебе или мне?

– Мне, само собой.

– Тебе, тебе, – подтвердил Головастик с самым серьезным видом. – Таким, как ты, все завидуют. Особенно генералы. Им, беднягам, все за тебя делать приходится. И думать, и командовать, и даже жрать. Это же непосильный труд! А тебе что – вкалывай да воюй. Воюй да вкалывай.

– Посмотри на него, – свистящим шепотом произнес Яган, прижимая голову мужичка к своей груди. – Ты думаешь, он простой пустобрех? Нет, он опасный лжец, он хитрый пакостник. Вот из-за таких, как он, все наши беды. Пока не истребим их, не будет порядка.

– Сразу начнем истреблять или погодим?

– Сразу. Сейчас! Только выпьем! – (Буль-буль-буль.) – Истреблять так истреблять. Вставай! – (Буль-буль-буль.)

– Ноги не держат.

– И меня.

– Тогда отложим это дело до завтра. Никуда он не денется.

– Отложим. Правильно. Не денется никуда. – Яган тупо уставился на то место, где только что сидел Головастик. – Хотя уже делся…

– Ну и плюнь. Не расстраивайся. Лучше выпей.

– Давай. – (Буль-буль-буль.) – Молодчина! Хвалю! Да на таких, как ты, вся Вершень держится. Не зря вас кормильцами зовут. Хвалю! Завидую!

– Так оставайся с нами жить. Хором пустых хватает. В жены можешь Раззяву взять. А хочешь, мою бабу бери. Она все равно завтра вдовой станет.

– А ты сам кого посоветуешь?

– Лучше Раззяву. С моей жить – что навоз жрать. На любителя вещь.

– Хорошо. Я подумаю. Хотя нет. Легкой жизни мне не надо. Меня дела ждут. Неотложные. Хочешь со мной идти?

– А Прорва?

– Ах да! Опять забыл!

В это время в глубине хижины раздался грохот. Из темноты вывалился Головастик. Его по пятам преследовала хозяйка и колотила каким-то кухонным инструментом: не то ухватом, не то ручкой метлы. Попутно отвесив несколько тумаков и супругу, она хлобыстнула браги, пожелала всем нам вскорости подохнуть и снова скрылась в своем углу.

– Правильно ты говоришь, братец. Дура твоя жена, – сказал Головастик как ни в чем не бывало, затем сплюнул себе на ладонь и стал внимательно рассматривать плевок. – Ничего в хороших песнях не понимает.

– А зачем ты к ней петь полез? – хохотнул мужичок. – Нам пой. Мы понимаем.

– Подожди, зуб шатается. Оставь глоток.

Лично я пить уже больше не мог. Хотя желал. Мне мешал смех. От смеха тряслись руки и щелкали зубы. Все смешило меня: и разбитая губа Головастика, и невразумительные тирады Ягана, и брань хозяйки, и мрачная физиономия Шатуна, и шустрая беготня вконец осмелевших тараканов. Вскоре веселье стало общим. Головастик шутки ради надел Ягану на голову бадью (не ту, из которой только что отпил, а первую, уже пустую). Но, как выяснилось, это только казалось, что она пустая. Кое-как отплевавшись и осушив руками волосы, Яган хладнокровно собрал с рогожи все объедки и размазал их по роже хохочущего Головастика. Внезапно толпой явились дети, нагруженные добычей – дынями, сладкой редькой, какими-то грибами. Все это пришлось как нельзя кстати. Бадья быстро пустела. Факел несколько раз падал, но по счастливой случайности хижина все никак не загоралась. Трогательное братание между Яганом и говорливым мужичком закончилось дракой. Противники, не вставая на ноги, пихали друг друга руками и, как бараны, бодались лбами. «Дерьмо ты, – мычал Яган, – а не кормилец!» – «А ты дармоед, – отвечал мужичок. – Стервятник!» – «Вот погоди, стану опять Другом, доберусь до тебя!» – «А мне плевать! Я одной ногой уже в Прорве!»

Все дальнейшие события совершенно перемешались в моем сознании. Помню, как общими усилиями доламывали пол в тщетных поисках браги. Помню, как отправляли экспедицию к соседям. «Спалю, если не дадут! – орал мужичок. – Всех спалю!» Помню, как принесли взятую с боем брагу и снова сели пить. Помню Головастика, вместе с детьми исполнявшего посреди хижины какой-то дикий, совершенно неритмичный танец. Помню пьяную хозяйку, страстно обнимавшую еще более пьяного Ягана. Помню вонючую струю, вливающуюся в мое горло. Помню вопли, толчки, боль, рвоту, вспышки факелов…

Очнулся я от беспощадного удара под селезенку, и, судя по моим ощущениям, это был далеко не первый такой удар. Кто-то размеренно, без особой злобы лупил меня ногой под ребра, словно я был не драгоценной человеческой личностью, а подыхающей клячей или разлегшимся посреди дороги упрямым ослом. Я дергался, тупо мычал, хлопал глазами, но все никак не мог сообразить, где же это я и что со мной происходит. Жуткая головная боль мешала сосредоточиться, организму срочно требовалось не меньше полведра холодной воды, а еще лучше – огуречного рассола, руки и ноги совершенно онемели.

Думаю, прошло немало времени, прежде чем я осознал свое положение в пространстве. Было оно, скажем прямо, незавидное. Спина моя опиралась о стенку хижины, коленки были прижаты к груди, а щиколотки связаны. Вытянутые вперед руки охватывали колени и тоже были скручены в запястьях. Длинная палка, вставленная в подколенные сгибы поверх рук, не позволяла конечностям шевелиться. Единственное, что я мог, – это крутить головой и раскачиваться на ягодицах туда-сюда. Напротив меня в аналогичных позах сидели Яган и Головастик, рядом – Шатун и мужичок-кормилец. Хозяйка и дети в хижине отсутствовали, зато в избытке хватало служивых.

– Очухался! – объявил тот стервец, который колотил меня в бок.

Двое служивых, по виду офицеры, подошли ко мне. Один из них (тот самый полусотенный, которого мы одурачили вчера на заставе) за волосы приподнял мою голову.

– Ну и страшилище, – сказал он брезгливо. – И уродится же такой! Белый, как глист! Не знаешь его, случайно?

– Нет, – ответил второй офицер, плешивый и плюгавенький, но явно себе на уме. – Больной, наверное. Видишь, облез весь. Не трогай, еще заразишься.

С Шатуном они обращались куда как уважительнее. Плюгавенький даже на корточки возле него присел и веревки подергал, не слабо ли затянуты.

– А ты, значит, пленный болотник, – не без ехидства сказал полусотенный. – Да к тому же еще и немой. Так или не так? Что молчишь? Может, и в самом деле разговаривать не умеешь?..

– Все он умеет. Эй! – крикнул через плечо плюгавый. – Приведите старосту.

Двое служивых втолкнули в хижину давешнего костлявого старосту. Был он хоть и не связан, но руки держал за спиной и всем своим видом изображал кающегося грешника.

– Вот он! Тот самый! – закричал он, увидев Шатуна. – Самый главный у них. Меня обманул и вас хочет! Мешки всучил, а там одна трава…

– Так как тебя все же зовут? – ласково спросил полусотенный, наклоняясь к Шатуну. – Скажи, не стесняйся.

– А зовут его Душегуб, – захихикал плюгавый. Чувствовалось, что он весьма доволен собой. – И награда за него, живого или мертвого, объявлена немалая. Смертнику – жизнь, колоднику – воля, служивому – чин, кормильцу – освобождение от податей, всем иным – орден.

– Не ошибаешься? – осторожно спросил полусотенный.

– Как можно. Свою работу досконально знаю. Все приметы сходятся. Давно доносили, что он где-то по Вершени бродит. И пальца на левой руке нет, и шрам на виске, и ухо изуродовано.

– А что за людишки с ним?

– Те трое – беглые колодники. Видишь, у каждого голень стерта. Тот, мордатый, еще и государственный преступник. Клеймо на спине имеет. Но в розыске ни один не числится. Ну а этот, – плюгавый кивнул на мужичка, – приют им дал. Напоил, накормил, зловредные речи вместе с ними говорил.

– Ага, накормил, – согласно затряс головой мужичок. – Да кто же знал, что они злодеи! С виду люди как люди. Знал бы, так на порог даже не пустил.

– Знал не знал, а пустил. Закон нарушил. Выходит, подлежишь казни, как и все они.

– Ой! – заорал мужичок. – Пощадите, люди добрые! Без умысла я. Обманулся! Не буду больше!

Умолк он только после того, как ему забили в рот скомканную рогожу.

– Обед скоро, – зевнул полусотенный. – Казни их скорее да пойдем.

– Сначала следует допрос учинить.

– Ну так учиняй.

– Допросные орудия еще не прибыли.

– Что же нам, без обеда оставаться?

– Запри их пока хорошенько да охрану надежную выставь. Старосту тоже сюда. Будет знать, как обманывать.

– За что? – пал на колени староста. – Меня угрозами принудили. Да я же вам все добровольно открыл! Сам!

Урок, только что преподанный хозяину хижины, не пошел старосте впрок, и вскоре он, жуя рогожу, уже сидел под стенкой рядом с Головастиком. Теперь нас было четное число – шесть. Служивые вышли, плотно притворив за собой дверь, и стало слышно, как они подпирают ее бревнами.

– Доволен, гадина? – спросил Головастик у старосты. – Мешки наши ему, видите ли, не понравились! Разбогатеть на дармовщинку захотел? Вспомнишь эти мешки, когда на тебя удавку накинут.

Староста только замычал и с ненавистью выпучил на него глаза.

– Чтоб я еще хоть раз в жизни этой дряни попробовал! – Шатун сплюнул через всю хижину. – Ну кто в Иззыбье поверит, что меня сонного взяли!

– Действительно дрянь, – подтвердил Головастик. – Я тоже ее больше пить не буду. Только похмелюсь один разочек.

– Ни выпить, ни похмелиться нам уже больше не придется, – мрачно изрек Яган. – Все! Куда шли, туда и пришли!

– Сами виноваты, – вздохнул Головастик.

– А ты больше всех.

– Если тебе от этого легче, считай, что так.

Затем наступила тягостная тишина. Было слышно, как за стеной прохаживался часовой, а где-то невдалеке, скорее всего на заставе, костяная дудка созывала служивых на обед.

– Нож, – прошептал Шатун мне на ухо. – Нож у тебя?

Тут только я догадался, что это за железка царапает мне живот при самом легком движении. Конечно, нож был при мне. Куда ему еще деваться? Не в обычаях служивых обыскивать пленников, все имущество здесь носят на виду – вокруг пояса, на шее, в крайнем случае в заплечном мешке. Мой плащ люди Вершени воспринимают не как одежду, а скорее как огромный бинт, скрывающий от посторонних глаз хилое, изуродованное неведомой болезнью тело.