Христианин в языческом мире, или О наплевательском отношении к порче

Были святые, которые курили. Например – святитель Николай Японский. В его дневниках есть замечательная запись: «Вечером скучно было и хотелось курить, а, между тем, бросил с воскресенья – более чем двадцатилетнюю привычку не легко бросить»[79]. Значит, большую часть своей жизни святитель курил. Что не мешало ему быть истинным Христовым апостолом. Ну, а уж отношение последнего русского императора к курению всем известно.

Со своей стороны могу заметить, что предметом моей острой профессиональной зависти является статус профессоров московской Духовной академии XIX в. В день получки они расписывались в нескольких ведомостях: кроме зарплаты, они получали деньги на оплату квартиры, на приобретение книг, и отдельная графа была – на табак (завидую я не последнему, а предыдущим пунктам).

Действительно, русское духовенство XIX века не чуждалось табака, и это приводило к определённому курьёзу. Знаменитый психолог Бехтерев отмечал, что в ту пору некоторые кликуши боялись запаха табака (кликушество – это когда баба начинает кричать, что она испорченная, и выкликает имена тех, кто якобы на неё порчу навел). Кликуши боятся всякой святыни. И соответственно, у них бывает кричащая реакция, реакция сопротивления на появление православного батюшки, на запах ладана, на мощи, на святую воду. И вот в этом же ряду такую же реакцию вызывал у них запах табака [80].

Кто может объяснить, почему кликуши в России XIX века боялись не только запаха ладана, но и запаха табака? Для ответа нужно поставить другой вопрос: а от кого НЕ пахло табаком в ту пору? Атеистов в стране не было. А вот религиозные люди делились на православных и неправославных. Не курили как раз сектанты – староверы и штундисты (баптисты). «Господа, не нюхающие табаку», – как называл их Василий Розанов. Соответственно, запах табака в России XIX века это был запах человека, принадлежащего к православной вере, и бесы на это реагировали.

Естественно, я не в защиту табака это говорю. Просто не люблю примитивно-листовочных решений. Вроде того, что оттуда, где лежит сигарета, благодать точно уходит.

Скорее всего, по мысли Феофана Затворника, курение это не грех, это греховное пристрастие[81]. Некое издевательство над самим собой. И свидетельство несвободы. Ведь самый главный тиран – во мне самом. И самая страшная несвобода – от себя самого. Курение в каком-то смысле полезно – как обнажение моей марионеточности. Ведь самое важное для христианина – узнать правду о себе самом. «Господи, даруй мне зрети моя прегрешения». Мы себе кажемся замечательными, свободными, «белыми и пушистыми». Но попробуй бросить курить, и посмотрим, как тебя будет корёжить, надолго ли твоей хваленой свободы хватит. Для вдумчивого человека борьба с курением может показать правду о себе самом. Знание правды – это всегда хорошо. В отличие от курения.

А вот чего не стоит делать – не надо сводить свою христианскую веру к борьбе с подобными мелочами. Это как некая старая кожа, она сама собою отпадает. Если идёт нормальное духовное взросление, это становится неинтересно, невкусно.

– Если на других планетах будет обнаружена разумная жизнь, это как-то повлияет на Православие?

– Во времена Апостолов понятия не имели об антиподах – обителях Австралии, Америки. «Тому же кто рассказывает, будто существуют антиподы, т.е. будто на противоположной стороне земли, где солнце восходит в ту пору, как у нас заходит, люди ходят в противоположном нашим ногам направлении, нет никакого основания верить» – наставлял блаженный Августин (О Граде Божием. 16,9).

Оказалось, что существовали целые культуры, существования которых никто из людей Библии не предполагал. И что? Христианство их совершенно спокойно приняло и нельзя даже сказать, что адаптировалось к этим культурам. Христианство – оно и в Австралии осталось христианством.

Если инопланетяне окажутся существами, наделенными разумом, свободой воли, плотью – значит, все, что христианство говорит о людях, оно скажет и о них. Этот вопрос обсуждал еще Ломоносов. Когда в ХVIII веке была открыта атмосфера на Венере, Ломоносов предположил, что там могут быть люди. Если же они там есть, то одно из двух: или они, подобно нам, впали в грех, или не пали. Если они не грешники, то Голгофская жертва Христа им не нужна, они и так с Богом живут. А если они грешники, тогда искупительная жертва Христа принесена и за них тоже – как и за народ эрдзя, о котором апостолы знали не больше, чем о жителях Венеры.

Затем в 1845 году поэт В. Аскоченский те же думы изложил в стихах:

«Небо голубоеУбрано звездами;хочется узнать мне -Что это за звезды?Кто в них обитает -Ангелы ль Господни,Души ли отшедших,Иль иные твари?Знают ли жильцы теБедствия паденья?Было ли для них тамДело искупленья?…Темен, непонятен.Хитрая наукаШлет ответ мне смелый,Разум изумляя.Но вопрос не тронут,И сомненье в сердцеГолосом тревожнымДушу поражает».

Не могу отказать себе в удовольствии привести слова из писем святителя Феофана Затворника. В 1863 году он написал:

«С удовольствием готов сказать Вам слово-другое в устранение Ваших недоразумений.

Вы уверены, что все небесные тела населены разумными существами, что эти разумные существа подобно нам, но склонности ко злу (уж почему бы не сказать, как падшие), имеют нужду в Средствах ко спасению, что средство это и для них одно: изумительное строительство смерти и воскресения Христа Бога. Из этих мыслей вытекает у Вас неразрешимое недоумение: как мог Господь Иисус Христос быть для них Спасителем? Неужели мог Он в каждом из этих миров воплощаться, страдать и умирать? Неумение решить этот вопрос беспокоит и колеблет веру Вашу в Божественность домостроительства нашего спасения.

Что такие мысли колеблют и беспокоят Вас – это по собственной Вашей вине, а не по свойству мыслей. Эти мысли – цепь мечтаний, не представляющих ничего несомненно верного, я домостроительство спасения есть дело несомненно верное, доказавшее и постоянно доказывающее свою Божественность. Можно ли позволять, чтоб эту твердыню колебали мечтательные предположения?

Хоть Вы издавна содержите мысль о бытии разумных существ на других мирах и хотя она имеет много за себя, – но все же. она не выходит из области вероятных предположений. Очень вероятно, что там есть жители, – но все только вероятно. Сказать «есть» не имеете права, пока не удостоверитесь делом, что есть. Правильнее выражаясь об этом, я говорю так: вероятно, есть; а может быть, и нету. Мореплаватель подъезжает к острову: все признаки показывают, что там есть жители, – но всходит на него, и ничего не видит. Да что о мореплавателях! Перенеситесь мыслию к первому времени, когда люди, еще не размножились: на каждом почти шагу Вы встретили бы местность с признаками несомненной обитаемости, а между тем, жителей не было нигде. Так и относительно тел небесных.много имеется намеков, будто они обитаемы. Что удивительного, если они еще ждут своих обитателей, или их совсем там не будет: кто знает, чего хочет Господь относительно их! Надо бы побывать там, посмотреть и удостовериться делом, – тогда, пожалуй, смело можно говорить, что «есть», а без того нельзя больше сказать, как – «может быть». Но то, что «может быть», нельзя ставить в возражение против того, что фактически, верно «есть».

Защищать истину против придумываемых вероятностей есть то же, что бороться с призраками. Вот почему Вы ни в одной богословской солидной книге не найдете опровержения своему возражению. Богословы не считали разумным делом опровергать мечты. Вот теперь у нас польское восстание. Вы командуете отрядом, подходите к лесу, слышите шум, видите дым кое-где и людей с топорами. По всему видно, что тут мятежники. Однако ж, если бы ни с того, ни с сего Вы начали правильную атаку, – Вас не похвалили бы. Вы могли атаковать мирных жителей, рубящих лес. Вам надо наперед удостовериться, что там мятежники, разведать их число и положение, – и тогда уже действовать против них. Зачем вступать в борьбу, когда нет нападений действительных, а только кажущиеся?

Так и здесь: доведите до очевидности, что есть жители на телах небесных, тогда и начнем опровергать все возникающие из того возражения против святой веры нашей.

Так как существование жителей на планетах есть только вероятность, а область вероятности неизмерима, то относительно их открывается охотникам мечтать широкий простор. Вот и Вы сам может быть не замечая того» пустились в мечты, лишь только дали силу предположению. Предположив, что есть разумные твари на других мирах, Вы начинаете рисовать их быт» не имея к тому никаких данных. Вам следовало остановиться на предположении о существовании, на которое есть намеки, и сказать, что далее идти нельзя по недостатку данных; а Вы пошли далее. Дух пытливый покою вам не давал и увлек вас Но пусть и так – беды еще нет большой – помечтать, но поддаваться влиянию мечты – опасно. Следовало бы, по крайней мере, правильно вести свои мечты. Сказали бы себе, примером, так: существование разумных тварей на планетах очень вероятно, но что бы такое они были и каково им там?… Решая это, Вам следовало придумывать разные предположения, не останавливаясь ни на одном, а считая вероятным и то, и другое, и третье, потому что нет никакого основания останавливаться на одном каком-либо. А Вы взяли одно предположение, заимствовав его от нас, да и стали на нем. У нас было падение – ну и там, мы склонны ко греху – ну и те; у нас нужно домостроительство спасения – нужно и там; у нас Единородный Сын Божий благоволил воплотиться – и там уместен только этот способ спасения,

А Вам следовало бы идти в своих предположениях так: положим, что есть разумные жители на других мирах; что ж они соблюли ли заповеди, пребыли ли покорными воле Божией или преступили заповеди и оказались непокопными? Вы не можете сказать ни того, ни другого; а я думаю, что или согрешили, или не согрешили, ибо и наших прародителей грех не был необходимостью, а зависел от их свободы. Они пали, но могли и не пасть. Так и жители других планет: могли сохранить заповедь, могли и не сохранить. Если они сохранили, то все дальнейшие мечты о способах их спасения прекращаются сами собою: они пребывают в первобытном общении с Богом и святыми ангелами и блаженствуют, находясь в том состоянии, какого чаем и мы по воскресении. Но Вы признали их падение несомненным, и пошли далее по этой дороге. Хорошо, положим, что и там было падение; но, не зная меры их греха, можем ли мы сказать что-нибудь и о способах восстановления их и спасения? Может быть, их грех так мал, что обошелся легкою мерою исправления; а может быть, так велик, что исключает всякую возможность поправить дело. Пример мы видим на нечистых духах. Все такие случаи надлежало иметь вам в виду и все-таки не останавливаться ни на одном, так как они все лишь вероятны.

Наконец, способ восстановления у вас один: воплощение Бога, Его крестная смерть и воскресение. Мы веруем, что и у нас домостроительство спасения было свободным делом Божественной благости, а не делом какой-либо вынужденной необходимости. Чрезвычайный образ восстановления у нас приспособлен к обстоятельствам нашим: но все же мы не можем сказать, чтоб он был актом необходимым. У Бога бездна премудрости. Церковь поет: Пришел ecu от Девы ни ходатай, ни ангел, но Сам, Господи, воплощься. Стало быть возможно было и ходатаю, и ангелу быть спасителем. У нас угодно было Самому Господу прийти воплотиться; а там, может быть, совершил дело спасения ходатай, или ангел, или еще кто. Если Вы потрудитесь пройти всю эту цепь мечтаний, то, конечно, не придете к вопросу: как же и там возможно спасение чрез Господа Иисуса Христа? Ужели и там Он воплощался? Если трудно решить этот вопрос, то признайте там уместность другого способа восстановления падших; ведь нет никакой необходимости стоять на одном. В нашей воле остановиться мысленно на том или другом предположении. Но и при этом держитесь той мысли, что все эти предположения, мечты, в которых нет ничего несомненно верного. Следовательно, и возражение, идущее от таких мыслей против святой веры, основанной на действительных фактах, состояться никак не может. Дойдите прежде сами и затем доведите нас до верного познания о бытии и состоянии жителей других миров, тогда мы займемся с вами и решением вопроса о их спасении; тогда, если вы построите возражение против нас, – оно будет возражение дельное, стоящее опровержения; а до тех пор – что себя беспокоить?

Вы приняли и остановились на одном течении мыслей; а их возможно множество. Допустив населенность разумными существами других миров, Вы полагаете, что они там тоже сотворены; а может быть, не сотворены, но переводятся туда именно с Земли? Земля определена быть рассадником жизни для всех планет. Как на Земле первоначально из одного места расселились люди по всем обитаемым странам Земли, так с Земли наполняются жителями все тела небесные. В дому Отца Моего, сказал Господь, обители многи суть (Ин. 14, 2). Почему не признать этими обителями небесные тела? Почему не допустить, что люди» по смерти, живут на той или другой планете, на том или иа другом солнце, и, по Страшном суде, водворятся там вечно со своими телами? Скажете: отчего же такая честь маленькой Земле? Для Бога в тварях нет ничего ни большого, ни маленького. Он всех тварей Своих любит и о всех их равно печется. Если Он положил, чтобы на одной какой-либо планете был рассадник жителей, то для Него все равно какую бы ни избрать для этого. И какое тело Вы ни возьмите, все останется вопрос: почему оно избрано? Ибо всякое из них, в сравнении с целым мирозданием, будет ничто. Против такого предположения, как предположения, сказать нечего.

Далее, предположив бытие жителей на других мирах, ничто не мешает предположить, что они пребыли в воле Божией, сохранили себя в святости и чистоте, не нарушали заповеди Божией и не взбунтовались против Бога, как это случилось на нашей планете. Взбунтовалась одна Земля, а прочие миры остались совершенно спокойны. Но Бог, Которому дорога всякая тварь, но бросил нас, а устроил способ нашего восстановления, который присмля благоговейною верою, мы спасаемся. В притче пастырь оставляет 99 овец и идет искать одну… Но нельзя допускать и ту мысль, что когда о Земле такое попечение, то другие миры забыты, и что, после сделанного у нас, там и делать ничего для них не остается. Цель творения есть слава Божия, или явление беспредельных совершенств Божества. У нас они явлены наипаче в домостроительстве спасения, а на других мирах они являются другими способами. Если предположить другой образ бытия разумных тварей и облаженствование их, то уж прямее предположить устояние их в своем чине, светлое состояние блаженных.

Но пусть и пали. Нет основания думать, чтобы им неизбежно нужно было воплощение, чтоб оно совершилось на каждой планете. Сила воплощения и искупительная жертва спасают нас чрез усвоение их верою. Почему не предположить, что искупительная жертва, совершенная на Земле, подействовала благотворно и на другие миры? Почему не предположить, что и тамошние разумные твари приняли ее верою, и таким образом спасаются? В способах Сообщения и произведения веры у Господа не может быть недостатка: есть даже ангелы, в служение посылаемые да хотящих наследовать спасение. Все планеты состоят между собою в связи и взаимовлиянии, для нас неведомом. Чтобы какая-нибудь из них была исключена из этого союза, этого предположить нельзя. Если физически существует такой союз – то почему же не предположить нравственного? Если в физическом отношении одно тело влияет на все прочие, с какими оно состоит в связи, то отчего же не допустить того же и в отношении нравственном?

Вот все, что пришло мне в голову сказать Вам в успокоение Ваше; и однако ж, не забывайте, что все это лишь предположительные мысли, без которых не только можно, но и должно обходиться. Видим убо ныне якоже зерцалом в гадании; а узрим лицем к лицу тогда! (ср.: 1 Кор. 13, 12). Высших себе не ищи, говорит Премудрый; а яже ти поведанная, сия разумевай: несть бо ти потреба тайных. Многи бо прельсти мнение их, и мнение лукавно погуби мысль их (Сир. 3, 21,22,24)» [82].

Но я с недоверием отнесся бы к сообщениям о контактах с разумными существами. Любая религия считает, что человек – не единственная разумная форма жизни во Вселенной. Мы считаем, что духи могут обретать контуры физической плоти и вступать в контакт. Если «инопланетянин» начнет заявлять: «Христос был членом экспедиции с нашей планеты, побывал с разведывательной миссией на Земле. Вы его распяли, но мы вас прощаем. Вы плохо поступили с эмиссаром, но мы решили еще раз послать к вам посольство», – чего еще обсуждать?

Поклонники «летающих тарелочек» желают того же, что и оккультисты: превратить Христа из Учителя в ученика. Для этого оккультисты посылают Христа на выучку к индийским «махатмам» (мол, там Христос провел свою юность до 30 лет). А уфологи организуют Христу прописку на другой планете. Если же вы согласитесь с тем, что Христос не Бог, а просто транслятор чьих-то «тайных знаний», то вскоре вам предложат напрямую обратиться к тем, кто когда-то «учил» Христа. И неважно, где эти «учителя» они обитают: в гималайской Шамбале или на другой планете. Подобные мифы могут быть различны. Но жало у них общее – антихристианское. Дух, унижающий Христа, дающий ему «поцелуй Иуды» – это бес. Так что мы подождем аплодировать на пресс-конференциях с «инопланетянами».

– Отмечаю католическое Рождество, а потом православное? Бог ведь един?

– Это означает, что вы занимаетесь самоудовлетворением своих религиозных потребностей. Легко теоретически создать идеальный образ женщины: глаза, как у Тани, брови, как у Веры, носик, как у Любы… Но если молодой человек будет заниматься исканиями такого скомпилированного им идеала, то он рискует остаться холостяком. Так же останавливается и духовный рост человека, который сам себе создает ту религию, в которую он хотел бы верить, и под свои нужды подгоняет религиозные каноны, что-то выбирая у католиков, что-то у православных, что-то у буддистов… Ведь человек растет духовно только тогда, когда ему трудно. Мысль развивается тогда, когда даешь ей работу. Точно так же и душа. Поэтому лучше не становиться на легкий путь «надкусывания» духовных плодов с деревьев разных религиозных культур. Тут питание должно быть «раздельным». И Истина здесь дается «на вырост».

– Что для вас Рождество?

– Праздник непослушания.

– Почему?!

– А оно у нас не совпадает с «общеевропейским». Пустячок, а приятно. Это наша маленькая домашняя радость. Слушайте, ну если бы мы знали, что у румын есть свой, сугубо румынский национальный радостный праздник, посвященной не победе в очередной резне, а любви и семье – ну разве мы пеняли бы им за то, что такой праздник у них есть? А, кстати, и действительно есть: румыны в начале весны дарят и носят красно-белые ниточки – «марцишор’ы»; у болгар они называются «мартинецы». Станет ли их Европа укорять за то, что они встречают весну и любовь не в «день святого Валентина»? Я, когда узнал об этом, так просто обзавидовался: женский весенний праздник у них есть, и при этом никакой Клары Цеткин с ее Коминтерном!

А у нас есть Русское Рождество. Кому от этого плохо? А мне – так и просто радостно. Меня удивляет, почему мы приветствуем своеобразие любых других народов, кроме своего, русского.

А вообще слияние праздников католических и православных невозможно даже технически. Православному человеку очень важно ощущать себя в единстве с Иерусалимом – матерью всех церквей, а католику – в единстве с Римом, где живет римский Папа. Иерусалимская церковь никогда не примет новый стиль по прагматической причине: очень многие святыни и храмы в Святой земле находятся в совместном пользовании православных и католиков. Если праздник отмечать в один и тот же день, католических паломников приедет так много, что православным будет негде молиться. По этой простой причине Иерусалим держится старого стиля, а русский народ всегда будет с Иерусалимом.

Идеальное же Рождество для меня – это Рождественская ночь в Троице-Сергиевой Лавре в те годы, когда я там был семинаристом. Понимаете: вокруг спят или пьют советские люди. Им скучно. У них завтра будень. А ты скрипишь снегом после службы, идешь по городу (дивному одноэтажному избяному городку: только москвич, вырвавшийся из плена блочно-панельных гигантов, может этому радоваться) разговляться к знакомым и чувствуешь себя волхвом в древней Палестине: хочется стучаться в окошки и говорить: «люди, Он родился для вас!». Но пока это маленькая тайна твоя и Луны. И просто нельзя не петь рождественские стихиры. Причем и небо и земля тебе подпевают и – в отличие от семинарского регента – прощают тебе фальшивые ноты… «И между Небом и землею – знак примиренья – Божий храм».

– Из-за разнобоя светского и церковного календарей Новый год приходится на время поста. Как вообще быть, если постом надо идти в гости или звать их к себе?

– Новый год и в самом деле стал особым праздником в советское время. Это был единственный неидеологический праздник в году, и поэтому он вышел из тени Рождества и стал восприниматься как главный праздник и семейный праздник. Семьи же и дружеские кружки сегодня в религиозном отношении пестрые. Поэтому часто в это день нас зовут к себе в гости наши нецерковные родные и друзья. Не пойти – значит обидеть. Не пойти – значит упустить повод затронуть в разговоре религиозные темы.

Ну, а если мы оказались за общим столом, то тут вступает в силу церковное правило: долг гостеприимства и братского общения выше индивидуального аскетического усилия. Не стоит на столе городить баррикаду, отделяющую верующего от неверующего. Не стоит демонстрировать свою церковную «продвинутость».

Пост, отставленный в этот день, можно компенсировать сугубым постом в следующие дни. А вот пропущенный разговор, бывает, никогда не не вернешь… «Когда приходят братия, будем принимать их с радушием; когда же останемся одни, то имеем нужду в сетовании, чтобы оно пребывало с нами» (Древний патерик 13,1).

Единственная серьезная сложность здесь – это реакция наших светских сотрапезников-собеседников. Они ведь могут знать о том, что сейчас пост, но не знать о церковном правиле, разрешающем откладывать пост ради общения. И тогда, видя, что церковный человек нарушает церковное правило, они могут счесть, что он вообще лишь на словах исповедует церковную веру. И тогда к такому лицемеру у них уже не будет доверия. Мотив невоздержания может быть понят неверно: там, где было действие любви, они увидят всего лишь чревоугодие.

Так что лучше всего объясниться с самого начала. Тогда, скорее всего и сама компания разрешит вам постную трапезу (лишь бы при этом не было «постного» выражения лица).

– Религиозные праздники все более светские. Пасха – повод выпить. Церковь это осуждает?

– Конечно. Пасха для православного настолько радостный день, что у него в голове не укладывается: как можно такую радость заливать водкой? Пьянство само по себе грех, а когда это скотство сквернит святой день, когда за пьяным столом поминаются святые имена, грех усугубляется.

К сожалению, к этой пьянке подталкивает сегодня и государственная власть. Уж который год власти на Пасху оказывают Церкви медвежью услугу – снимают городские автобусы с рейсов и переправляют массы горожан на кладбища. Ну, а покойников надо «помянуть». Как их поминать, если нет ни молитв, ни священников? – Водкой…

– А почему на Пасху на кладбищах вдруг нет священников?

– Потому что Пасха – это праздник жизни. В этот день надо радоваться о Боге и о весне, и с этой радостью идти к живым, к друзьям, родным. Радость настолько наполняет в эти дни церковную жизнь, что ничто даже не читается в храме, но все – поётся. И поётся на такой мотив, что хочется буквально исполнить слова молитвы: «пасху празднуем веселыми ногами». Ни одной заупокойной молитвы в храмах в эти дни не возносится. Лишь на девятый день праздника – во вторник второй недели после Пасхи, на Радоницу возобновляются молитвы об усопших.

Привычка же на Пасху ездить на кладбища – это советская традиция, а не церковная. Люди хотели что-то религиозно-значимое сделать на Пасху, но в храм идти боялись. И тогда шли на террриторию, пограничную между властью советской и Царством Божьим – на кладбище. А для парткома была «отмазка»: весна, мол, съездили могилку подправить, ничего религиозного, просто семейный субботник…

Но сегодня все эти вереницы автобусов едут уж не от советской идеологии, а мимо Православия, мимо молитвы, мимо пасхальной радости…

– А что значит Пасха для христиан?

– Пасха в православии – это больше, чем праздник. Это и есть то мгновение, когда человек может по-настоящему быть человеком. Основное отличие между разными философскими системами и мировоззрениями в том, что они в разный мгновениях узнают «момент истины» – тот момент, когда в человеке проступает самое человеческое, самое подлинное. Кому-то кажется, что самое главное проявляется, когда человек совершает героический, мужественный поступок, кому-то – при общении с высоким искусством. Для кого-то самое важное – опыт сексуальных переживаний, для кого-то – его социальный и коммерческий опыт. А для христианства «момент истины» – это то мгновенье, когда наши маски отбрасываются, и то, что у нас в глубине, в сердце, просыпается и требовательно заявляет о своем существовании и о том, чему оно радуется и об утрате чего скорбит – вот это и есть Пасхальная ночь. Все, что существует в Церкви, существует ради Пасхи. И все то, от чего предостерегает Церковь людей, это всего-навсего правила дорожной безопасности по дороге к Пасхе. Церковь рассказывает, как надо жить, чтобы не потерять радость Пасхи, которая обретается в эту ночь.

– Есть ли какое-нибудь различие в православном и западнохристианском понимании Пасхи, кроме различия в обрядах и датах празднования?

– Разница есть. И не только в датах, а в восприятии Пасхи. Православие – религия Пасхи. В представлении католиков Пасха действительно большой и прекрасный праздник, но один из многих. Бытовая и церковная культура западных стран выше Пасхи ставит Рождество. Разумеется, Рождество – момент, когда Бог стал человеком – дивный праздник. Но в православном понимании нам важней осознать, ради чего Бог стал человеком: ради того, чтобы мы стали другими, перестали быть только людьми. Чтобы Богонасыщенность, которая была во Христе и так ярко проявилась именно в Пасхе, была наша. Это различие связано с другими различиями православной и католической культур. Вспомните, католическая живопись даже святых людей и Христа изображает как людей вполне обычных. Это натуралистическая живопись. Православные же иконы всегда подчеркивали светоносность, преображенность Христа и тех людей, которые пошли по Его пути.

В православном понимании важен не только вектор от Бога к человеку, но и обратный – от человека к Богу. По слову древнехристианского святого Иринея Лионского – «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом». И Пасха показывает нам ту высоту, к которой мы призываемся.

– Пасхе предшествует Великий пост. Но, как мне кажется, в нашей стране вряд ли резко сокращается объем продажи мясо-молочных продуктов.

– Я специально расспрашивал людей, работающих в ресторанном бизнесе. Потребление мяса сокращается даже в дорогих ресторанах. Правда, на сегодняшний день в нашей стране сложилась парадоксальная ситуация – рыба стоит дороже мяса. Ведь изначальный смысл поста так пояснялся Иоанном Златоустом в IV веке: подсчитай, сколько денег у тебя уходит на скоромный стол. Подсчитай, во сколько тебе будут обходиться постная трапеза без мяса и молока. И разницу отдавай нищим. Если же с началом поста начинаются кулинарные изыски и в итоге еда становится более дорогой и вкусной – то это извращение самой сути поста.

Но в любом случае, независимо от того, постился человек или нет, на Пасху приглашаются все, и в эту ночь Церковь не делает различия между теми, кто постился, а кто нет. Более того, в каждом храме будет читаться проповедь Иоанна Златоуста, где прямо говорится: «Постившиеся и не постившиеся, приидите. Для всех день радости».

– А в чем вообще суть поста? Разве для Бога важно, что у меня в тарелке?

– «Для Бога важен и дорог только ты сам. Соединение с Ним составляет благо для нас, а не для Него… Бог не нуждается в человеческой праведности. Все, в чем выражается истинное почитание Бога, полезно человеку, а не Богу» (Августин. О Граде Божием 10,17 и 10,5). В чем польза поста для человека?

Во-первых, пост – это упражнение. Если ты в малом не можешь переступить через свои хотелки, то сможешь ли ты в минуту испытания поступить по формуле Дамблдора: «если ему предстояло выбрать между легким и верным, он всегда выбирал верный путь»? Историю Церкви постоянно пересекают полосы гонений. Пост, если он серьезен, напоминает о том, что крест порой становится чем-то большим, чем метафора.

Во-вторых, пост – это борьба за человеческое в самом себе. От попытка более высокое в себе поставить выше чем просто-физиологическое. Если это удалось, то тогда это «более высокое» (то есть душа) будет благодарна тебе за свое вызволение от липучек. Так что правильный пост – это радость. Как и правильно переживаемое право-славие.

ВРЕДЯТ ЛИ ХРИСТИАНИНУ «ПОДБРОШЕННЫЕ» НЕЧИСТОТЫ?

Многие столетия христиане жили в мире, который на символическом уровне был христианским. Привыкли. И когда стали возвращаться языческие символы – появились страхи: а не повредит ли нам соседство или хотя бы даже зрительное прикосновение к языческим изображениям?

Первый испуг был связан с тем, что Петр Великий стал украшать дворы, залы и площади «аллегорическими статуями». Предили. Потом пришла советская символика (вот уж безвкусная и навязчивая дама была!). Теперь уже всякая.

Так может ли христианин употреблять предметы и документы, нагруженные нехристианской, языческой символикой. Возникает ли для христианина опасность в этом случае? – Не всегда.

Вспомним, что древние христиане по заповеди Спасителя платили налоги языческому государству, а на монетах того времени были языческие надписи и знаки. Христос не запретил пользоваться языческими деньгами -«отдавайте кесарево кесарю» Мф. 22, 21). Значит, не всякое прикосновение к символу, имеющему нехристианское и (или) антихристианское религиозное значение, сквернит христианина. «Для чистых все чисто» (Тит. 1,15).

Дело не в том, чего касается человек, а в том, как и зачем он это делает. «Не тo, чтo входит в уста, оскверняет человека, но тo, чтo выходит из уст» (Мф. 15, 11). Не предмет и не место оскверняют христианина, но его внутреннее отношение к тому, к чему он прикасается. Если для уплаты налога надо взять в руки монету с изображением человекобожеского кесаря – не нужно быть более религиозным, нежели сами языческие мытари. Уж если для них эта монета не идол и не религиозная святыня, а просто денежный знак, – тем более христианину не стоит видеть в этой монете что-то большее.

У той ситуации имелся и еще один значимый оттенок: в древности язычество было государственной религией. Из средств госказны выделялись пособия языческим жрецам; на «бюджетные» деньги строились языческие храмы. Таким образом, часть денег, передаваемых христианами сборщикам государственных налогов, затем шла в языческие храмы. И однако древняя Церковь не считала, что деньги, отданные языческому государству, есть форма языческой жертвы.

На страницах Евангелий чаще всего из уст Спасителя и Божиих вестников мы слышим призыв: «Не бойтесь!» С этими словами ангел явился Захарии, будущему отцу святого Иоанна Предтечи. С этими словами Архангел предстал Деве Марии в благовещении. С этими словами Воскресший Спаситель явил Себя апостолам. «Придавать смелость боящемуся не иному кому свойственно, как единому Богу, Который говорит боящемуся: „не бойся, с тобою есмь« (Ис. 41,10); нимало не приходи в робость, как говорит пророк о себе: «аще бо пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси« (Пс. 22,4). Да и Сам Владыка говорит боящимся: «да не смущается сердце ваше, ни устрашается« (Ин. 14,27) и «что страшливи есте, маловери« (Мф. 8,26), и «дерзайте, Аз есмь, не бойтеся« (Мк. 6,50) и еще «дерзайте, яко Аз победих мир« (Ин. 16,33)“[83].

Столь часто этот призыв звучит потому, что человека, который слишком всерьез отнесется к окружающим его угрозам, постигнет то, чего он боится. Ведь ум такого человека будет помышлять не о Боге, а о тех угрозах, которые исходят из внебожественного мира. Такая душа будет обращать внимание на умыслы и коварства своих земных недругов, а не на ту благодатную защиту, которую дает нам любящий Промысл Творца. Но если человек отвернулся от Бога и мыслит только о земном, пусть даже и боясь его, – то он и в самом деле остается один на один с тем, чего он боится. Своим недолжным страхом он закрывает свою душу от хранящей помощи Божией.

Нам же «дал Бог духа не боязни, но силы» (2 Тим. 1,7). Поэтому апостол Павел утешает: «если Бог за нас, кто против нас?» (Рим. 8,31).

Бог – с нами?… Тогда зачем же мы боимся чего бы то ни было?

Я по себе знаю, как разрушает душу неуместный страх. Когда я только начинал свою церковную жизнь, то носил в себе немалый страх: боялся, узнают, что я, тогда студент кафедры научного атеизма, крестился и хожу в храм. Боялся семейного скандала, боялся изгнания из университета. И в первые месяцы после крещения каждый раз, когда хлопала дверь в храме, я озирался: вдруг вошел какой-нибудь знакомый, который заметит меня, узнает, «настучит». Я даже для крещения специально выбрал такой храм, который был бы как можно дальше и от моего дома, и от университета… И по сю пору в этот храм я и езжу, потому что служу именно в нем. И нередко по дороге к нему (полтора часа в один конец) думаю: «Эх, ну зачем же я тогда таким трусом был?!»… В том страхе я жил несколько месяцев, пока однажды я не внял сердцем (не ушами, а сердцем!) тому прокимену, который поется на водосвятном молебне: «Господь – просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся, Господь – защититель живота моего, кого устрашуся». Ах, как прав Александр Галич: «Неисповедимы дороги зла – но не надо, люди, бояться!»…

Вот замечательное свидетельство о той Силе, которая хранит христианина:

«Случилось некогда святому старцу послать ученика своего принести воды из колодца. Когда он пошел, то увидел внизу аспида, и не почерпнув воды, возвратился и сказал ему: «умрем мы, авва, ибо я видел аспида в колодце.« Он же внушал ему не бояться и качая головою сказал: «если захочется сатане, чтобы в колодце был змей или аспид, и попал в источники вод, неужели ты никогда не будешь пить?« И пошел старец, и сам зачерпнув полный сосуд, первый попробовал говоря: «где возложен крест, там не имеет силы никакое зло« (Древний Патерик 20,23).

Другой древний старец – Иоанн – спросил демонов: «Чего у христиан вы больше всего страшитесь?» – «Воистину вы имеете три великие вещи, – отвечали они. – Одну вы носите на шее; другая – это то омовение, что вы получаете в храме; и третья – это то, что вы едите на литургии». Иоанн снова спросил: «Но чего из этих трех вещей вы страшитесь больше всего?» – «Если бы вы бережно сохраняли то, от чего вы вкушаете в причастии, – отвечали они, – ни один из нас не был бы властен причинить какой бы то ни было вред христианину»[84]. Итак, не мы должны бояться демонов, а они нас – ибо у нас есть то, что страшит их[85].

Первый христианский монах в истории – преподобный Антоний Великий имел такой же опыт: «Где знамение крестное, там изнемогает чародейство, бездейственно волшебство»[86]. «Демоны все делают, говорят, шумят, притворствуют, производят мятежи и смятения к обольщению неопытных, стучат, безумно смеются, свистят; а если кто не обращает на них внимания, плачут и проливают уже слезы, как побежденные… не должно нам и бояться демонов… потому что они бессильны и не могут ничего более сделать, как только угрожать»[87]. «Демоны же, не имея никакой силы, как бы забавляются на зрелище, меняя личины и стращая детей множеством привидений и призраков. Посему-то наипаче и должно их презирать как бессильных»[88]. «Даже над свиниями не имеет власти диавол. Ибо, как написано в Евангелии , демоны просили Господа, говоря: «повели нам ити» (Мф. 8, 31) в свиней. Если же не имеют власти над свиниями, тем паче не имеют над человеком, созданным по образу Божию»[89]. «Посему „нам“ должно бояться только Бога, а демонов презирать и нимало не страшиться их»[90].

Не надо засматриваться на темноту. Темной силе мы должны уделять не больше внимания, чем при нашем рождении в Церковь. Наше отношение к дьяволу должно быть в буквальном смысле этого слова наплевательским: «Дуни и плюни на него!», – говорит христианин при своем крещении. Вот и все: объявил войну – и тут же поворачиваешься ко тьме спиной, лицом на Восток и объявляешь: «Сочетаюсь Тебе, Христе!».

Это жизнь по законам коммунальной квартиры. По своему детству я помню, что родители воспитывали меня в духе уважения к старшим, а наипаче – к соседям. Но все же бывали праздники и на моей улице. Бывали дни непослушания. Бывали дни, когда я мог сказать соседке все, что я о ней думал. Это были те дни, когда моя мама скандалила с соседками. Вот тогда четырехлетний малыш имел право занять исходную позицию за юбкой мамы и, высунувшись из укрытия, громко сказать: «Теть Зой, ты дура!». А что после этого делает малыш? – Тут же снова прячется за мамину юбку.

Вот так же дерзит христианин сатане. Плюет на него – и тут же прячется за юбку Матери-Церкви: «Сочетаюсь Тебе, Христе!». С сатаной после этого у христианина отношения простые и понятные: надежды на прощение от «той стороны» у нас нет. Поэтому не стоит искать поводов задобрить демона, обойти его и разгадать его планы. План его и так ясен – «он человекоубийца искони». Просто наше противостояние не один-на-один. С нами – Бог. Вот от Него отрекаться не надо. Его забывать опасно. Не потому, что «обиженный» нашим невниманием Бог будет нам мстить. А потому что Бог вежлив. Если ты не хочешь Его присутствия в твоей жизни – Он отойдет. Но тогда ты и останешься наедине с тем, кого Достоевский назвал «дух сверхчеловечески умный и злобный».

В общем – только пять секунд есть в жизнь христианина для разговора в сатаной. Все остальное время он должен искать Бога и говорить к Богу.

Так и в последующие дни: заметил что-то недоброе – «плюнул», и тут же, оборотясь, кричи ко Спасителю: «Я Твой, Господи! Не забуди мене!».

Не случайно заклинательные молитвы, читаемые священником при крещении, повелевают сатане: «Отступи, познай твою суетную силу, ниже на свиниях власть имущую». И в гадаринских свиней бесы не могли войти без соизволения Христа. Тем более не властны они над нами, христианами. «Православным должно быть стыдно бояться немощных дерзостей лукавого, забывая, что есть Всесильный Бог… Сети диавола подобны паутине; их разрывают церковные таинства, пост и молитва, а также решимость бороться с диаволом и готовность служить Богу»[91]

Если встретилось тебе нечто смущающее, но при этом все же необходимое для твоей жизни – устремись в молитве к Богу, призови его всесильную благодать, перекрести с молитвой то, что предстоит тебе, и с упованием на Божий Промысл приими. Не напрасно же мы поем каждый вечер: «Иже крестом ограждаеми, врагу противляемся, не боящеися того коварства и ловительства»! Церковь всегда проповедовала бесстрашие перед лицом язычества. Боязливость – грех. Не стоит уподобляться тем, о ком сказано в Псалтыре: «Тамо устрашишася страха, идеже не бе страх» (Пс. 52,6).

Правила аскетики требуют: обрати ум свой к Богу и кроме Бога не принимай в душу ничего. Ибо если твой ум будет вбирать в себя мирские впечатления, все подробности и раздельности мирской суеты, – то и душа утратит целостность, потеряет целомудренность и будет перекроена из образа Божия в образ и подобие падшего мира. Поэтому и говорит апостол Павел: «Я рассудил быть… незнающим ничего, кроме Иисуса Христа» (1 Кор. 2, 2). Не антихриста надо искать, а Христа. Не от антихриста мы должны защищаться, а к Христу прибегать[92]. Искать Христа и жить Им[93]. От болезни ведь лечатся не тем, что мнительно высматривают ее признаки, а тем, что принимают лекарство и держат себя в тепле[94]. И если Христос будет в нас, то что нам тогда до всего остального?

Первоначальные христиане оттого и умели жить так радостно посреди гонений, что искали Христа, а не выискивали происки врагов. Оттого и свидетельствовал Климент Александрийский: «Для нас вся жизнь есть праздник. Мы признаем Бога существующим повсюду… Радость составляет главную характеристическую черту церкви» (Строматы 7,7 и 16). А про нас разве можно сегодня сказать нечто подобное? Так право-славны ли мы? Почему страх, угрюмость, озабоченность сегодня свойственны выражению наших лиц, а отнюдь не радость? Не оттого ли, что мы разучились радоваться Христу (Боже, как скучно встречала православная Россия 2000-летие Рождества Христова!), мы стали бояться Его врага?

Мученики не боялись дерзновенно входить в языческие храмы и прикасаться к идолам – чтобы ниспровергнуть их. Они не боялись, что эти боги несут какую-то «черную энергетику» и что, если к ним прикоснуться – от них будет перенята какая-то «черная печать». И то, что кончина этих мучеников от рук разъяренной толпы происходила в языческом капище, нисколько не мешало их душам восходить в Небесные обители. Святитель Николай Японский, будучи в Сингапуре, заходил в языческий индуистский храм[95]. И он, христианин, нисколько не был осквернен этим. Первым учеником святителя Николая Японского был буддистский жрец Савабе. Чтобы никто не заметил, что он изучает Евангелие , он читал его в языческой кумирне во время службы и постукивал одновременно в барабан. «Никто и не думал, что я читаю иностранную ересь», – признавался потом Савабе[96]. Как видим, языческо-идольское окружение не помешало Духу Святому просветить сердце Савабе.

Если мы будем убегать от всех черных символов и знаков, – то вскоре не останется для нас места на земле. Если передо мною бежит пес и метит все столбики – из этого совсем не следует, что я должен, забыв свои дела, бегать за псом и оттирать его метки. Вот также и с «метами» кощунников. Если они на заборах или на документах, на денежных знаках или рекламных щитах ставят языческие метки – это их грех, а не наш, и наш Господь будет вразумлять их за это.

А пока от нас не требуют поклонения идолу – не стоит слишком уж засматриваться на него (даже пытаясь обойти). Так уж устроен человек: то, на что он смотрит, то и входит в него. Если мы выискиваем всюду «порчу», то мы ее в конце концов найдем – но в своей собственной душе (точнее – создадим ее там)[97].

Как относиться к «подброшенным» и «заговоренным» предметам, к предметам, которые были без нашего согласия и ведома вовлечены в магический языческий ритуал?

Здесь надо помнить слова апостола Павла: «Идол в мире „есть“ ничто» (1 Кор. 8, 4). Это «ничто» никак не должно влиять на наше поведение. Если я иду в храм и вдруг вижу, что на перекрестке какие-то сектанты установили свой идол, появление этой диковинки не должно никак повлиять на мое поведение. Я не должен подбегать к идолу и целовать ему ноги. Но я и не должен переходить на другую сторону улицы или же обходить его за квартал. Я не должен показывать язычникам, что я разделяю их религиозно-благоговейные чувства по отношению к идолу. Но я и не должен выражать страха перед ним. «Не бойтесь их, ибо они не могут причинить зла, но и добра делать не в силах» (Иер. 10, 5). И проявленное мною почтение, и выказанный мною страх лишь укрепят язычников в их вере, будто их идол столь силен, что может привлечь к себе или даже победить христианина.

Не надо целовать языческие лики и знаки и ожидать от них помощи, не надо относиться к ним религиозно, не надо придавать им того значения, что видят в них язычники, но не надо их и бояться – «идолы, т.е. дерева, камни, демоны, не могут ни вредить, ни приносить пользу»[98].

Вспомним советы апостола Павла – как поступать с идоложертвенной пищей. Я, например, пришел в гости к знакомому язычнику. Свт. Феофан Затворник поясняет, почему не стоит отклонять приглашение в гости к заведомому язычнику – «Потому что невозможно было бы уловлять неверных, прекратив сообщение»[99]. Итак, пользуясь случаем, я иду к нему в надежде рассказать ему о Христе. А он по ходу беседы угощает меня каким-то мясом. Вполне возможно, что плов, поставленный передо мной, изготовлен из того ягненка, который был принесен в жертву перед статуей Аполлона, то есть является «идоложертвенным». Как я должен вести себя? «Если кто из неверных позовет вас… то все, предлагаемое вам, ешьте без всякого исследования» (1 Кор. 10, 27).