Замок искушений

— А он был слеп и безрассуден? Мне он казался невеждой… Я заметила, вы не были друзьями?

Клермон покачал головой. Файоль был до приезда в замок живым, остроумным и обаятельным, хотя суждения его были претенциозны, пусты и поверхностны. Но заслужил ли Рэнэ такую смерть? И что опять произошло? Что могло произойти в комнате, закрытой на ключ и забранной по окнам чугунными решетками? Вяло размышляя, Клермон с удивлением заметил, что смерть де Файоля не удивила, не потрясла, и даже не оцарапала его. Он заставил себя задуматься об этом, хотя мысли ползли в голове лениво и путано.

Голос Элоди прозвучал издалека.

— А кто следующий?

— Что?

— Там новая надпись, — она утомлённым жестом показала на стену.

Клермон почувствовал, что под ним шатается земля. Новые каракули были видны плохо, он с трудом дышал, понимая, что новый приговор — а он уже понимал, что это приговор, — не сулит оставшимся шестерым ничего хорошего. Но привычно скопировал надпись и, перевернув, прочитал: «Vae aetati tuae, animal amens! opus est sponte mortem sumpsisse…»

Элоди молча ждала.

— «Горе тебе, безумное животное, тебе предстоит прервать свою жизнь…»

— Что происходит, Боже мой?…

…В апартаментах Элоди было пусто, в спальне были заменены простыни и покрывало, заметив это, Элоди остановилась и покачнулась. Она не хотела тут оставаться, и пошла за Клермоном в библиотеку. Здесь, на оттоманке у камина, прижавшись к нему, расплакалась. Арман не успокаивал её, лишь обняв, тихо гладил по плечу.

Этьенн, не привыкший чувствовать себя одураченным, да ещё притом, что это было понятно — пусть не всем, но именно тем, в чьих глазах ему не хотелось падать, был унижен и озлоблен до нервного трепета. Виновато во всем, полагал он, его нелепое помешательство на этой черноволосой ведьме, но рассчитаться с нею не мог. Elodie… ma maladie.. Тут он был бессилен. Однако свести счёты с той, что поставила его в такое положение — было вполне возможно.

Этьенн хладнокровно ждал.

Вошла Сюзанн, взвинченная и издерганная. Она уже давно ничего не подливала Файолю и просто забыла о нём. Кому был нужен этот тощий доходяга? Что случилось? От пугающей неизвестности её трясло, и безучастная отрешённость брата злила ещё больше.

— Тебе совсем безразлично, что происходит? Сошёл с ума от этой чёртовой сивиллы — и дела тебе ни до чего нет?

Этьенн неприятно изумился. Он-то полагал, что, несмотря на его умопомрачение от Элоди, — никто ничего не замечает. Впрочем, сестрица всегда была смышленой.

— Заметно? — обронил он.

Сюзанн расхохоталась.

— Если мужчина при виде девицы на ногах-то устоять не может и начинает искать руками опору — тут уж и слепой всё заметит. Ты же всегда пытаешься опереться на что-то, когда говоришь с ней или просто видишь её. Что ты нашёл в ней?

Этьенн молчал. Он пытался спокойно — как мог — осознать свое болезненное чувство, осмыслить его и, если получится, отстранить от себя. Оно тяготило и изнуряло. Он не хотел любить её. Просто хотел? Этьенн качал головой. Нет, гнетущее чувство очарованности, рабской зависимости и слабости, никогда не испытываемое раньше, не было желанием. Мало ли он раньше хотел женщин! Вчерашняя ночь вразумила его: ведь он сразу почувствовал отторжение, раньше, чем овладел Лоретт. Он хотел не женщину. Он хотел Эту Женщину. Только Эту. В какой нездоровой и искажённой форме пришло к нему понимание целомудрия…

Да, влюбленный — всегда целомудренен.

Лоретт весь день провела в своей спальне. Минувшая ночь довела её почти до сумасшествия. Виденная ещё раньше на балконе сцена и наблюдения за Этьенном дали ей полное представление о том, что граф решил заполучить Элоди, но Лора не верила, не хотела верить, что та для него хоть что-то значит. Он просто делал так ей, Лоретт, на зло, чтобы уязвить и заставить сходить с ума. Но готовность, с которой Этьенн появился в спальне ненавистной Элоди, пламенные слова, что он, полуослепший от страсти, бормотал в истоме, имя сестры, повторяемое им ежеминутно, его злость и лицо, когда он понял, что его обманули — заставили Лоретт постичь и силу его страсти, и её подлинность.

Этьенн не играл — он был влюблён в сестру!

В душе Лоретт поднялась ревнивая ненависть. Уж кого-кого, но Элоди она никогда не считала равной себе. Ни слова, сказанные когда-то кузеном Мишелем, ни молчание Онорэ никогда не удостоверяли Лору, что сестра может кому-то понравиться. Ни рассказ Габриэль об ухаживаниях Файоля, ни то, что ей самой довелось видеть в арке Бархатной гостиной — ни чём её не убеждали. Но теперь — свет мерк в её глазах.

Этьенн…

Лора видела, что сама Элоди совершенно безразлична к Этьенну, сестра не давала никакого повода для ревности, но именно это почему-то бесило ещё больше — стократно. Сама она не могла жить без Этьенна, он же потерял голову от этой чернавки, а Элоди при этом даже не удостаивает его вниманием, высокомерно измываясь не только над Этьенном, но и над её любовью! Этой ведьме совершенно не нужен тот, за любовь которого сама Лоретт готова была отдать всё на свете.

Элоди даже не удостаивала быть её соперницей!

На обман Лоретт пошла от отчаяния, ненависти и зависти к сестре, при этом, не думая о последствиях — не по глупости, но от захлестнувшего душу порыва злости и безумной страсти. Но Лора до последнего надеялась, что близость с ней откроет Этьенну глаза, он поймет, как она любит его и он останется с ней. Когда же Этьенн обнаружил, что его обманули, его взгляд просто испугал её. Теперь Лоретт начала понимать, что потеряла и честь, и сестру — но не приобрела и Этьенна. Она ждала, что он все-таки придёт, сжалится, позволит быть с ним рядом, но спускалась новая ночь, мрак окутывал тёмные закоулки замка, но Этьенн не приходил. Её взволновала мысль о том, что, может быть, он всё же приходил, но в спальню к Элоди, искал её там, она поспешила туда, но дверь была заперта — Элоди была в библиотеке. На дрожащих ногах Лоретт спустилась к спальне Этьенна и робко постучала.

Этьенн был у себя. Он понимал, что лживая, одурачившая его девица рано или поздно явится и спокойно обдумывал планы мести. Он ничего не собирался прощать. Едва он вспоминал, как был одурачен, свои мечты по получении письма, мысли, которых теперь стыдился, — взгляд Этьенна наливался свинцом. Такое ему ещё испытывать не доводилось. Насмешливая фраза Элоди причинила ему боль невообразимую. Она свидетельствовала не только о полном понимании произошедшего, не только о том, сколь смешным выглядит он в её глазах, но и удостоверяла безнадежность всех его надежд. Вдобавок, Этьенн был унижен при Клермоне, как будто мало было ему его пьяной исповеди!

Расплатиться за это унижение предстояло Лоретт.

Когда Лора появилась на пороге, он долго оглядывал её, ждал первых слов. Она в конце концов залепетала что-то о том, что он должен простить её, должен понять… Услышав слово «должен», Этьенн почувствовал, что его заливает волна бешенства. Эта потаскушка ещё будет предписывать ему нормы поведения? Уж ей-то он точно ничего не должен, чёрт возьми! А впрочем… — Этьенн улыбнулся.

— Но что, по-вашему, я должен делать теперь, моя дорогая?

— Я думала, вы полюбите меня…

В спальне Этьенна горела только одна свеча, и половина его лица была в тени. Лоретт не видела его злобно содрогающейся щеки, дергающегося уголка рта. Он резко поднялся.

— Хорошо, моя дорогая, на этот вечер я оставлю вас и постараюсь… полюбить. Но помните, любой отказ удовлетворить мою прихоть приведёт к вечной разлуке. Я не привык, чтобы мне отказывали.

Лоретт была на седьмом небе от счастья.

Мсье Виларсо де Торан, как мы уже говорили, не был законченным негодяем. Не был по сути, но умел им становиться без всякого труда. Переменчивая, изломанная и искажённая натура обретала себя в мерзости легко и свободно, трудны и мучительны для него были как раз периоды отрезвления и нравственного похмелья. Когда им руководила похоть — Этьенн был просто развратен, но сейчас им двигали злость и месть — и он стал исчадием ада. Она хотела его любви — она получит её, и Тьенну сделает всё, чтобы она насытилась этой любовью. Злость, как и похоть, в приступе своём не знает стыда. Этьенн не просто бесчестил, но осквернял её, испробовав не только все мерзости Шаванеля, но и все, что подсказывала ему накопившаяся злоба. Последний портовый матрос не вытворил бы такого с распоследней портовой проституткой. Он мстил, понимая, что срывает на ней злость и за насмешливый взгляд Элоди, и за её саркастические слова, и за то, что он, пусть на минуту, мог принять эту надоедливую муху за Элоди, за своё унижение перед Клермоном, за истерзавшую его любовь…

Лоретт, вначале безропотно покорная ему, исполнявшая, несмотря на боль и испуг, всё, что он прикажет, наконец, поняла, что он просто измывается. Но Этьенн, несмотря на её слёзы, лишь входил в раж, творя непотребное, и заставляя её подчиняться. Его плоть успокаивалась лишь на считанные минуты, ибо злоба и мщение вновь заставляли её восставать. Этьенн понял, что пресыщен местью и утомлён, лишь около трех часов пополуночи, после чего выставил её за дверь и зло сплюнул, с сожалением подумав, что подобной дуре и этот урок впрок не пойдёт…

Глава 21. В которой, несмотря на все необъяснимые происходящие события, оказывается, что весьма многие в замке Тентасэ озабочены исключительно личными делами

Элоди заснула только под утро. И, как подумала, проснувшись, лучше бы не делала этого. Приснившийся кошмар оправдывал это мнение. Она снова шла по воде и вдруг тонкая белая рука, высунувшись со дна, схватила её за лодыжку. Она испуганно всколыхнулась, и тут увидела, как из-под воды вылезает Лоретт — с распухшим лицом и остановившимися, мертвыми глазами, с огромным ножом в руке. Утром Элоди решилась заглянуть к Лоретт, но не нашла её в спальне, причем, та явно не ночевала в ней. Боясь повредить и без того дурной репутации Лоретт, Элоди осторожно обошла коридоры и залы замка, но тщетно — сестры нигде не было. Слуги не видели её. Разбуженный Элоди Клермон тоже приступил к поискам — но Лоретт исчезла.

Встревоженная Элоди пошла даже на то, чтобы осведомиться у Этьенна, не видел ли он Лоретт, но тот, интуитивно найдя наиболее правильный тон — серьезный и чуть удивленный, ответил немного нервно и чуть раздраженно, что с прошлого утра, когда им довелось найти несчастного мсье де Файоля, не имел счастья видеть её сестрицу. Никто не выглядит более невинно, как виновный, уверенный в своей безнаказанности.

Элоди поверила его сиятельству.

Элоди и Арман и до обеда, и после него обошли все закоулки замка, Этьенн вызвался помочь им, и обеспокоенная Элоди даже поблагодарила его. К поискам подключили и мсье Бюрро, и слуг, и Дювернуа, но толку не было. Никто не хотел предполагать самого худшего, что девица, допустим, упала в реку или утонула в пруду, но настал момент, когда, после осмотра последнего закоулка и даже склепа, куда не поленился сходить мсье Бюрро, эта версия стала господствующей.

Аbîme appelle l'abîme, бездна призывает бездну…

Элоди плакала, и Этьенн смутно почувствовал, что слова этой девушки о любви как-то проясняются для него. Её сестрица, куда бы она не подевалась, была готова на всё — вплоть до того, чтоб облизывать его гениталии — чтобы удовлетворить свою вздорную страсть, и была готова хладнокровно опозорить собственную сестру. Случись что с Элоди — Лоретт разве что надела бы черную вуалетку, озаботясь, чтобы та была ей к лицу. Неспособная на любовь к сестре, она умирала от любви к выдуманной ею же иллюзии. Но Элоди любила сестру и была до слёз обеспокоена…

Не сделала ли дурочка в самом-то деле что-нибудь собой после того, как узнала его — подлинного?

Этьенн задумался.

Впрочем, вчера он не был собой, просто обозлился. Мысли Этьенна текли вязко и медленно, вспоминая, что вытворил ночью, он тяжело вздыхал. Теперь он уже сожалел об этом. Это обида от презрения Элоди, боль унижения, понимание того, что нелюбим — впервые в жизни, тяжкий морок болезненной, мучительной, безумной и сумасбродной любви довели его — вот он и сорвался на Лоретт. Сейчас он бы этого не сделал. Куда подевалась дурочка, в самом-то деле? Его мысли прояснились. Он был жесток и обозлён, но срываться на жалкой девчонке было низко. Клермон бы сказал, что это недостойно мужчины…

Мысли Этьенна приняли, однако, совсем другое направление, когда Клермон, успокаивая Элоди, сжал её руку и прижал к губам. Взгляд её просветлел, стал нежнее, тон голоса мягче, на дрожащих губах появилась улыбка. Если бы она так посмотрела бы на него, Этьенна, — сердце истекло бы негой в его груди. Значит, ему не мерещится? Этьенн не видел в Армане признаков сильного увлечения — тот был сдержан, держался с Элоди, как заботливый брат. Но Элоди въявь благоволит к нему, это он видел. Этьенн снова почувствовал, что втягивается в тяжкий морок любви, в глазах темнело, он не мог, просто не мог без неё… Что же это? Но влюблён ли Клермон? Решение пришло быстро и, так как поиски завершились ничем, а уже темнело, ему ничего не помешало тут же приступить к его осуществлению.

Сюзанн уже пришла в себя после легкого потрясения от смерти де Файоля, что произошло, впрочем, довольно быстро, и новое известие о пропаже Лоретт восприняла удивлённо. Куда это она могла подеваться? «Стоило тебе позабавиться с ней, как она поняла, что лучше ей будет только в раю…» Но братец не стал делиться с сестрой своими размышлениями по этому поводу — просто потому, что его самого это сейчас не занимало. Однако то, что его занимало, требовало вдумчивого и осторожного подхода, ибо Сюзанн была особой неординарной и весьма способной. Причем, способной абсолютно на все.

Между тем, всего не требовалось. Ревность к Клермону не заставила Этьенна забыть доброжелательную мягкость, доброту и благородство Армана. Тот спас ему жизнь. Этьенн не хотел ему зла. Он просто хотел Элоди, и все, что ему было нужно — чтобы Клермон не путался под ногами. Повторять историю с Лоретт он не будет, твердо решил Этьенн.

— Мне нужна твоя помощь, дорогая. Причем, особая. Скажи, на что ты способна без своих старушечьих рецептов?

Сюзанн не поняла его.

— Мне нужно, чтобы ты очаровала Клермона, но не так, как Рэнэ. Он должен просто влюбиться в тебя, причём, мне интересно, сможешь ли ты это сделать, — он улыбнулся, — только своими женскими достоинствами…

Сюзанн расхохоталась.

— Я что-то не пойму тебя, малыш. Ты возжелал эту монашку, и хочешь, чтобы я отвлекла её паладина. Это разумно. Но зачем же предписывать мне, как действовать?

Этого-то Этьенн и опасался. Хватит с него Лоретт.

— С головы Клермона не должен упасть ни один волосок, он не должен пить ничего, кроме чистого вина. Ты поняла меня? — тон Этьенна стал жесток и сух, в нём послышался скрежет металла, и это понудило Сюзанн внимательно вглядеться в лицо брата. — Если ты ни на что не способна без своих дьявольских уловок — так и скажи. — Он помедлил, потом тихо добавил, — Клермон мне дорог.

Сюзанн несколько минут внимательно рассматривала братца.

— Тебе нужно, чтобы он…

— Увлёкся тобой, дорогая… Легкий флирт, слабое головокружение…не больше. Кстати, я видел его о naturel, сложен он бесподобно. Затяни его в постель — поучи азбуке любви. Он не сведущ в ней. Удовольствия ты, скорее всего, не получишь, но зато — доставишь большое удовольствие мне. И я буду тебе весьма благодарен… — Этьенн улыбнулся, и Сюзанн оттаяла. Она нежно взлохматила его волосы.

— Чёрт бы подрал тебя с твоими причудами…

Этьенн вернулся к себе. Теперь можно будет позабавиться. Сюзанн никогда не отступается от намеченного, будь то покупка ненужного браслета, или ещё одной шубы, или совращение мужчины, даже совершенно ей ненужного. Клермон ещё до конца недели окажется в её постели, а лишившись невинности столь поздно — неминуемо привяжется к той, что сделала его мужчиной. Да и пора бы уже, усмехнулся Этьенн. Опытность не помешает Арману, скорее откроет глаза на некоторые стороны жизни, пока закрытые для него. В нём смутно пронеслось какое-то воспоминание, что-то о помощи Божьей, ах да, об этом говорил герцог… Но он, усмехаясь, покачал головой. Вздор всё. Девственность для мужчины — в конце концов, просто обуза. Он вспомнил Фоше и поморщился. К черту! Клермону не двенадцать.

…Почти всю ночь Элоди то плакала, то молилась. Но черная безнадежность, поселившаяся в её душе, как только она увидела пустую спальню Лоретт вкупе с ужасным сном и прочитанной накануне Арманом надписью на стене, только усугублялась. Она чувствовала, что с Лоретт случилась беда, и боялась завтрашних поисков тела в пруду, которые обещал организовать мсье Гастон.

Этьенн раззадорил Сюзанн, и его требование не пользоваться ни афродизиаками, ни иными приворотами, вначале показавшееся ей странным, по размышлении понравилось. Утром она внимательно оглядела Клермона — приятные мягкие губы, яркие синие глаза, красивый профиль, темные волосы и светлая кожа. Если верить братцу, то, что под одеждой — столь же хорошо. Чёрт возьми, это не тщедушный Файоль, глянуть не на что было.

Клермон держался скромно и сдержанно, но его спокойное, благородное достоинство понравилось Сюзанн. Интересно, в самом деле, каков он в постели? Файоль, мир праху его, говорил ей, что он девственен, и братец подтвердил это. Ну, и что, это тоже лакомое блюдо, смотря чем приправить… Тем более Сюзанн было бы приятно наставить нос этой монашке — вполне достаточно и того, что её — это с таким-то лицом! — вдруг возжелал Этьенн!

Сюзанн не помнила, чтобы брат когда-нибудь увлекался. Иногда его взгляд, победительный и вожделеющий, падал на какую-нибудь из девиц или светских красавиц, и она опять-таки не помнила, чтобы Этьенн не получил желаемого. Он не был жесток, хранил каменное молчание о своих связях, но становился безжалостен и подл только когда замечал, что женщина покушалась на его свободу и душу. Но он никогда не дорожил ни одной, ни у одной не вымаливал любви, ни с одной не искал встреч. Он, как она в шутку как-то сказала ему, напоминал неподвижного паука, раскинувшего свои сети повсюду, и просто пользующегося тем, что попадало на липкую паутину.

Что же случилось? Этьенн, мечущийся и нервный, ищущий глазами свою пассию, робеющий и трепещущий от женского взгляда — казался ей жалким. Но мало того, что он потерял голову и униженно вымаливает любовь. Сама Сюзанн всегда считалась красавицей, и не терпела даже возможности сравнения себя с кем-то. Лоретт д'Эрсенвиль казалась ей привлекательной, но, по правде говоря, она и помыслить не могла, что Этьенн всерьёз ею увлечется. Он бросал девиц и покрасивей. Но она пригласила Лоретт с сёстрами именно для развлечения брата, понимая, что он сделает из одной, а может быть, и из всех сестричек д'Эрсенвиль заурядных шлюшек, обыкновенные подстилки.

Но Сюзанн даже представить не могла того, что происходило на её глазах. Этьенн сходил с ума от женщины, смиренно склонялся перед той, кого она не только не считала равной себе, но и вообще не готова была признать даже хорошенькой! Она искренне не понимала брата, видя его увлечение этой дурнушкой. Ну, может быть, не совсем дурнушкой… Но, воля ваша, разве это женщина? Рта почти нет, глаза — как блюдца, а тоща-то…

Сюзанн снова и снова внимательно разглядывала девицу, покорившую брата. Может, она что-то не понимает? Стройна, фигура необычна, но, пожалуй, недурна. Но шея слишком длинна, и лоб излишне высок, профиль — да, красив, но губы незаметны и заурядны. Глаза же просто ужасны — ночное привидение. Сюзанн бы и в голову не пришло, что Этьенна может пленить подобная девица. Не опоила ли его чем-нибудь эта бестия? Но нет, ведь всё было ещё хуже.

Этьенном пренебрегали.

Сюзанн не составило труда заметить, что девица шарахалась от брата, но — не как испуганная нимфа от Аполлона, а скорее, как добропорядочный буржуа сторонится лепрозория Сен-Лазар! Это была уже наглость запредельная — пренебрегать тем, по ком сходили с ума все красотки в свете, тем, кто никогда не знал поражения, тем, кто был предметом её гордости и любви. Нанесённое оскорбление требовало сатисфакции.

Что ж, посмотрим, чья возьмёт.

Сюзанн все пристальнее вглядывалась в лицо, осанку, мощные запястья Армана. Некоторые выводы она сделала сразу — силён и вынослив, но к изыскам отнесется без восторга — не искушён и не склонен к грязи. Такие мужчины слишком благородны для настоящего свинства в постели, а без свинства — какое же удовольствие? Но спокойной мужской силой от него веет не менее, чем от Этьенна. В общем, она осталась довольна наблюдениями. Интересно будет свести его с ума.

После обеда она попросила брата и Клермона помочь ей передвинуть сундук в её спальне, но когда Арман пришёл, Этьенна ещё не было. Сюзанн была в кремово-персиковом пеньюаре, облегавшем её, как вторая кожа, волосы её скрепляла только шелковая лента, и взгляд Клермона не мог не упасть в декольте Сюзанн, содержавшее, как не без основания полагала она, достоинства, прелесть которых мужчина мог не оценить только в том случае, если был слеп. Клермон, безусловно, слепым не был, и дыхание его чуть участилось.

Сюзанн он полагал особой развращенной, но считал, что она, как и брат, — жертва несчастных обстоятельств, и был склонен жалеть её. Но жизнь в замке редко сводила их вместе, Арман мало приглядывался к ней, хотя и замечал, даже против воли, мощную женскую красоту мадемуазель Виларсо де Торан, но, помня её изначальное пренебрежение, сторонился девицы. Сейчас он просто ждал Этьенна, с тоской думая о результатах поисков Лоретт, прогноз которых был мрачен. Будь она жива — уже бы нашлась бы, полагал он. Тревога и опасения, внутренняя скорбь, хоть Арман едва ли понимал это, были для него благим оберегом от женских чар.

Сюзанн с улыбкой заговорила, и Клермон заметил, что она — живая и остроумная собеседница, умеющая расположить к себе. При этом она села на подлокотник кресла так, что его взгляд против воли все время останавливался на её груди. Она же по-прежнему весело болтала, а заметив, что в него сбился шейный галстук, предложила перевязать его, и не дожидаясь от несколько ошеломленного Армана ответа, развязала шелковый платок. Клермон счёл подобное фамильярностью, но подумал, что в тех кругах, где вращаются Этьенн и Сюзанн, возможно, такое поведение принято.

Нежные руки Сюзанн перевязывали его галстук, и от прикосновения её мягких прохладных пальцев по телу его прошёл легкий трепет. Но ему тут же вспомнился её презрительный взгляд, каким она окинула его по приезде. Трепет сменило отторжение. Сюзанн не заметив этого, улыбнулась ещё ослепительней и сказала, что ей не удалось завязать галстук как у лорда Брамелла, но, по её мнению, столь изящно, как у него, ни у кого и не получится.

В эту минуту вошёл Этьенн, по договоренности с сестрой задержавшийся на пятнадцать минут, вежливо извинился за опоздание, и мужчины занялись сундуком. Это заняло считанные минуты, потом Сюзанн предложила им выпить и, не успел Арман отказаться, как Этьенн уже усадил его в кресло, протянул бокал с коньяком и заговорил о встрече с мсье Бюффо. Тот сильно сомневается, что им удастся найти тело, если, разумеется, оно в пруду — если легкие полны воды, тело может всплыть и через месяц. Но герцог приказал сбить несколько бревен и пройтись по дну с баграми — пруд неглубок, может быть, зацепят. Арман слушал и мрачнел. Господи, когда же восстановят мост? Обещанная летняя идиллия оборачивалась кошмаром, и Клермон дорого бы дал, чтобы завтра же вместе с Элоди покинуть Тентасэ. Впрочем, грехом было думать, что это лето было для него тяжким — ведь он встретил свою судьбу… Но Клермону казалось, что над замком почти зримо сгущался мрак.

Сюзанн заметила, что лицо Клермона стало холодней и отрешенней, и заговорила о намеченном на послезавтра небольшом пикнике. Это пойдет им на пользу, поможет развеяться после этих непонятных кошмаров. Этьенн, сказав, что принесёт фрукты, вышел, а Сюзанн начала въявь кокетничать с ним — игриво и чуть насмешливо, смеясь над его заторможенностью. Она тормошила его и смеялась, и Клермон снова почувствовал, как медленно окутывает его марево запаха её тела. Он не мог отвести глаз от её груди, невольно рисуя в воображении то, что было скрыто, чувствовал гнетущее возбуждение и странное сонное головокружение. На несколько мгновений словно окунулся в её тело, потерял себя… Возникло томящее желание погрузиться в мягкую нежность шелковых простыней, ласковую негу алькова, теплые объятия Элоди… Элоди? Клермон вздрогнул. Что он здесь делает? Вернувшийся Этьенн удивился, увидев, что он прощается. Арман что-то пробормотал о мсье Бюрро, с которым хотел бы поговорить…

Этьенн вызвался проводить его.

Дорогой они молчали, Виларсо де Торан искоса поглядывал на Армана и лишь однажды спросил, как, по его мнению, надеется ли мадемуазель Элоди, что сестра её… жива? Арман кинул на него мимолетный взгляд. Он видел, что там, где речь заходит об Элоди, Этьенн теряет самообладание. «Да, она надеется». Этьенна это удивило. Ему казалось, заметил Этьенн, что мадемуазель Лоретт не была привязана к сестре.

Арман ничего не ответил.

По их уходе Сюзанн откинулась в кресле и задумалась. Это был афронт. Глаза Клермона затуманились на считанные мгновения — и тут же прояснились. Дыхание участилось, но вернулось в свой размеренный ритм. Пальцы чуть заметно напряглись на подлокотниках кресла — и расслабились. Вернувшийся Этьенн успокоил её. Клермон, видимо, холоден по натуре, он сам никогда не видел его возбуждённым, такие нелегко теряют голову, но это не значит, что не теряют её вообще никогда. Капля долбит камень не силой, но частым падением.

Клермон, расспросив мсье Бюрро, поспешил к Элоди. Та была измучена и грустна и, не зная, как успокоить её, Арман просто тихо сидел рядом, сначала обдумывая то, что сообщил мсье Бюрро, а оно не многим дополняло сообщённое Этьенном, потом думая о том, что могло случиться с Лоретт. Слово «самоубийство» то и дело всплывало в мозгу, но он усилием воли старался не думать о подобном исходе.

— Я слышала, как герцог говорил кому-то, что ночь в горах, если поранена нога или человек не может двигаться — смертельна. Становится очень холодно, даже летом, — Элоди подняла на него остановившиеся, полные ужаса глаза.

Клермон взял её ледяные ладони, пытался согреть их своим дыханием. Неожиданно вспомнил слова Этьенна. Зачем он вообще сказал их? Арман был умным человеком, но ум его не был картезианским. Клермон редко задавался вопросом, солгали ему или сказали правду — но пытался понять, зачем некто говорит ему то, что говорит — и тогда без труда понимал, что стояло за словами собеседника. Этьенн хотел натолкнуть его на мысль о том, что Лоретт не любила Элоди. Зачем? Вспышка ненависти Лоретт к сестре была вызвана ревностью. Или он хотел сказать, что причина в ином?

— Вы с Лорой в детстве дружили? — спросил Арман Элоди, лаская её пальцы и чувствуя странное напряжение.

— С Лоретт? Нет. Её и Габриэль отдали мадам Дюваль, а я… она не нравилась мне, и подруга Эмилия сказала, что ей предстоит четыре года пробыть в Шарлевильском пансионе. Я уговорила родных отпустить и меня. Я вернулась только два года назад, после смерти отца. Но и тогда — мы не подружились. Лора… Я чувствовала, что… раздражаю её, да и Габриэль тоже. Они… я слышала, считали меня синим чулком, монастырской послушницей, фанатичкой… Это все мадам Дюваль. Одна ничтожная и помраченная душонка способна отравить ядовитыми миазмами десятки душ.

— А ты… любила их?

Она посмотрела на него жалобно, как ребёнок.

— Я хотела… исправить их, объяснить им… Но сейчас… я понимаю, что просто не умела любить. Отец Легран говорил, «что бы вы ни делали, делайте это с любовью. Вы поймете, что причина ваших бед в недостатке любви, ибо такова причина всех бед мира. Надо любить всякого человека, видя в нём образ Божий, несмотря на его пороки. Нельзя холодностью отстранять от себя людей…» — Клермон посмотрел на неё долгим взглядом, вспомнив о Жофрейле де Фонтейне. Воистину только люди Духа ещё могут говорить сегодня о Божьей любви — для всех остальных она давно ничего не значила. Элоди горестно продолжала. — Умела ли я так любить? Разве я была к ней милосердна? Разве не превозносилась я над ней в гордыне моей, считая глупой и доступной? Разве меня не раздражала её страсть? Вразумить можно, только любя, я же злилась… — Она разрыдалась. Чуть успокоившись, через несколько минут продолжила, — мать говорила, что любовь есть вершина всех совершенств, но стяжать любовь может только тот, кто стал бесстрастен, освободился от склонности к блуду, гневу, лжи и гордости… Я не умею так любить. — Элоди печально посмотрела на него.

— Но ненависти к тебе Лоретт не испытывала?

— До приезда сюда… кажется… нет… Да и потом… Это всё этот человек. — Элоди неожиданно и зло рассмеялась, хотя в смехе вновь, как когда-то, зазвенел бьющийся хрусталь. — Но Господь покарал его за дела его. Или Дьявол.

— Ты полагаешь…

— Только возмездием я назову его дурную любовь. Может ли человек, для которого бог — похоть, стяжать любовь? Любовь — это акт веры, и если в человеке нет веры, то в нём нет и подлинной любви. Неужели он надеется, что я могу полюбить его? Безумец. Это его кара и за Лоретт, и за сотни таких лоретт. Это наказание и вразумление ему, как гибель сестёр дана во вразумление мне. Нас всегда вразумляют, каждый день учит нас — и не надо винить Господа, если мы не учимся — и на бедах наших, и на бедах ближних. — Она умолкла, потом неожиданно спросила, — но ты по-прежнему близок с ним… Почему?

— Ты же сама говоришь, любить всякого человека, видя в нём образ Божий, несмотря на его пороки. Нельзя холодностью отстранять от себя людей… Он чем-то… он нравится мне, и мне все время кажется, что если бы ему изначально внушили верные принципы — он был бы очень светлым человеком.

Элоди странно улыбнулась, но ничего не ответила. От неё Этьенн хотел той любви, которой она дать ему не могла. Неожиданно Арман спросил: