Книга стихотворений

Хрен пустился блудить. Пустился блудить? что ж такого? Как говорят у людей: овощу нужен горшок.

95

"Смирну", поэму свою, наконец мой выпустил Цинна, Девять посевов и жатв он протрудился над ней, Триста тысяч стихов успел в то же время Гортензий: ::: "Смирну" везде разошлют, до вод глубоких Сатраха Свиток ее развивать будут седые века. А в Падуанском краю Анналы Волузия сгинут И на рубахи пойдут тамошним карпам речным. Будь же в сердце моем необъемистый подвиг поэта, - Чернь же радует пусть дутый болтун Антимах.

96

Если к могилам немым долетев, от нашего горя Может повеять на них миром и радостью, Кальв, Страстно желаем ли мы возврата любви не забытой Или же плачем о днях дружбы, когда-то живой, - Верно Квинтилия так не горюет о ранней кончине, Сколь веселится, твою верную видя любовь.

97

Нет, я сказать не смогу, что хуже (простите мне, боги!) Пахнет - Эмилиев рот или Эмилиев зад. Рот ли грязней у него, или зад у него неопрятней, Чище все-таки рта и приспособленней зад. Главное: он без зубов. А зубы Эмилия - с локоть, Кажет он десны - точь-в-точь старый дорожный сундук, А между ними провал - как отверстие потной мулицы, Ставшей пузырь облегчить в жаркий полуденный час. Многих он женщин имел, из себя он корчит красавца, - А не послать ли осла в мельне вертеть жернова? Что же о тех я скажу, кто его обнимать не стыдится? Больше им было б к лицу гузно лизать палача!

98

Лучше подходит тебе, чем кому-либо, пакостный Вектий, То, что народ говорит про болтунов и шутов: Славно таким языком, лишь только представится случай, Задницы можешь лизать и сапоги мужичья. Ежели нас погубить всех сразу желаешь ты, Вектий, Рот лишь открой - и уже сделал ты дело свое.

99

Я у тебя за игрой похитил, мой нежный Ювенций, Сладостный с губ поцелуй - сладостней пищи богов. Не безнаказан был вор. О, помню, более часа Думалось мне, что повис я в высоте на кресте. Стал я прощенья просить, но не мог никакими мольбами Хоть бы на йоту смягчить твой расходившийся гнев. Лишь сотворил я беду, ты тотчас следы поцелуя Истово начал с лица всей пятерней обтирать. Словно затем, чтоб моей на лице не осталось заразы, Будто пристала к нему уличной суки слюна! Кроме того, не скупясь, предавал ты меня, несчастливца, Гневу Амура, меня всячески ты распинал. Так что тот поцелуй мимолетный, амбросии слаще, Стал мне казаться теперь горше полыни самой. Если проступок любви караешь ты столь беспощадно, То я могу обойтись без поцелуев твоих.

100

Целию мил Авфилен, а Квинтий пленен Авфиленой, - Сходят с ума от любви, юных веронцев краса, Этот сестру полюбил, тот брата, - как говорится: Вот он, сладостный всем, истинно братский союз. Счастья кому ж пожелать? Мой Целий, тебе, несомненно, - Редкую дружбу свою ты доказал мне, когда Неудержимая страсть у меня все нутро прожигала, Будь же, мой Целий, счастлив, знай лишь победы в любви.

101

Брат, через много племен, через много морей переехав, Прибыл я скорбный свершить поминовенья обряд, Этим последним тебя одарить приношением смерти И безответно, увы, к праху немому воззвать, Раз уж тебя самого судьба похитила злая, - Бедный, коль на беду отнят ты был у меня! Ныне же, как нам отцов завещан древний обычай, Скорбный обряд совершу, - вот на могилу дары; Пали росою на них изобильные братнины слезы. Их ты прими - и навек, брат мой, привет и прости!

102

Ежели есть человек, хранить умеющий тайны Друга, которого он честную душу познал, Я, мой Корнелий, таков, святому закону причастен, - Можешь отныне меня ты Гарпократом считать.

103

Лучше отдай мне, Силон, мои десять тысяч сестерций И сколько хочешь потом будь и заносчив и груб, Если же любишь деньгу, тогда перестань, умоляю, Сводником быть и притом груб и заносчив не будь.

104

Значит, веришь и ты, что я мог оскорбленьем унизить Ту, что мне жизни милей и драгоценнее глаз? Нет, - а если бы мог, не пылал бы столь гибельной страстью. Ты же, совсем как Таппон, призракам верить готов.

105

Тщетно пытается хрен на Пимплейскую гору взобраться; Вилами тотчас его музы оттуда спихнут.

106

Каждый, кто с крикуном красивого мальчика видит, Скажет: как жаждет юнец, чтобы купили его!

107

Если что-либо иметь мы жаждем и вдруг обретаем Сверх ожиданья, стократ это отрадней душе. Так же отрадно и мне, поистине злата дороже, Что возвращаешься ты, Лесбия, к жадному мне. К жадному ты возвращаешься вновь, и сверх ожиданья; Ты ли приходишь, сама! Ярко отмеченный день! Кто же сейчас счастливей меня из живущих на свете? Что-либо можно ль назвать жизни желанней моей?

108

Если народ, о Коминий, твою седовласую старость С пятнами мерзостных дел казнью пресечь порешит, - Прежде всего твой язык, враждебный достойнейшим людям, Вырвут и тут же швырнут коршуну в жадную пасть. Вынут глаза - пожрет их глоткою черною ворон, Потрох псы поедят, всё, что останется, - волк.

109

Ты безмятежную мне, моя жизнь, любовь предлагаешь - Чтобы взаимной она и бесконечной была. Боги, сделайте так, чтоб могла обещать она правду, Чтоб говорила со мною искренно и от души, Чтобы могли провести мы один навсегда неизменный Через всю нашу жизнь дружбы святой договор.

110

Мы, Авфилена, всегда хороших подруг восхваляем, - Уговорившись, они плату законно берут. Ты же, сперва обещав, ничего не дала мне, ты - недруг! Взять и оставить ни с чем - это уж злостный обман. Честная выполнит долг, стыдливая не обещает, Но, Авфилена, вперед деньги у всех забирать И оставлять ни при чем подобает развратнице жадной, Что беззастенчиво всем тело свое продает.

111

Да, Авфилена, всю жизнь одним быть мужем довольной - Это похвально для жен, даже похвальней всего. Но отдаваться подряд кому-либо все-таки лучше, Чем потихоньку себе братьев от дяди рожать.

112

Нос, ты очень велик. Однако спускаться на площадь Не с кем тебе. Почему? Всем подставляешь ты зад.

113

В пору, мой Цинна, когда Помпей стал консулом, двое Спали с Мециллой. Теперь консулом стал он опять. Двое остались при ней, но выросла тысяча рядом С каждым из них. Семена мечет обильно разврат.

114

Хрен богатеем слывет: у него близ Фирма именье. Как не прослыть, коли в нем всякого столько добра. Пашни, луга и поля, и птицы, и рыбы и звери, Только все не в прок; выше дохода расход. Пусть же слывет богачом, но лишь бы всего не хватало; Будем именье хвалить, лишь бы он сам захирел.

115

Много у Хрена земель: под покосами югеров тридцать Сорок под пашню полей; прочее - море воды. Как же ему не вступить в состязанье с богатствами Креза, Если в именье одном столько добра у него? Нивы, луга, леса преогромные, пади, болота, К гиперборейцам самим, до Океана дошли! Да, это все велико, но сам он и этого больше - Не человек, а большой, всем угрожающий Хрен.

116

Долго я формы искал, как ищет охотник, прилежно, Чтоб Баттиада стихи мог я тебе поднести, С тем, чтобы мягче ты стал и свои ядовитые стрелы Впредь перестал бы метать, в голову целясь мою. Вижу теперь, что мои пропадают напрасно усилья, Геллий, и ты ни во что просьбы не ставишь мои. Знай, от любых твоих стрел я укроюсь полою накидки, Ты же от каждой моей будешь мученье терпеть.

ПРИМЕЧАНИЯ

1.

Посвятительное стихотворение к прижизненному сборнику стихов ("книжечке" небольшого объема); при составлении посмертного собрания было поставлено во главе его (ср. ниже, № 14b). Одно из самых популярных в древности стихотворений Катулла; размер его (фалекий) стал нередок в посвятительных стихах (Марциал, кн. I, III, V, VI, XI; Авсоний, XXIII - "…Так веронский писал поэт когда-то…"). Корнелий Непот, приблизительно одних лет с Катуллом, родом тоже из Предальпийской Галлии, был историком и стихотворцем-любителем; его "Летопись" в трех книгах, которую здесь имеет в виду Катулл, представляла собой синхронистическую роспись событий римской и мировой истории с мифологических времен до последних лет - при сбивчивости античной хронологии это действительно требовало учености и усердия. До нас дошло лишь извлечение из другого его труда, "О знаменитых людях": здесь мимоходом упоминается и Катулл как лучший (наряду с Лукрецием) поэт своего времени ("Аттик", 12).

Ст. 1. Для кого… - Начальный вопрос - подражание зачину пролога Мелеагра Гадарского к его греческой антологии "Венок", вышедшей лет за 40 до книги Катулла ("Палатинская антология", IV, 1).

Ст. 2. Пемзой жесткою… - Античная книжка имела вид папирусного свитка шириною в нашу тетрадь, обернутого вокруг палочки, за которую держал его читатель; верхний и нижний обрезы свитка (особенно в дорогих подносных экземплярах) выглаживались пемзой и иногда окрашивались.

Ст. 5. …в то время… - т. е. когда Катулл был еще начинающим поэтом, а Непот уже известным ученым - ок. 60 г.

Ст. 9. Дева… - Муза (или богиня Минерва), покровительница поэзии. Это заключение - общеэллинистический мотив "вечного памятника" поэту в его стихах (ср. знаменитую оду Горация III, 30).

2.

Ручные воробьи не раз упоминаются латинскими поэтами (особенно Марциалом, не без влияния Катулла: см. I, 9, 3; 109, 1; IV, 14, 13; VII, 14, 3; XI, 6, 16; XIV, 77; в других местах упоминаются ручные попугай, ворон, соловей, дятел). Воробей был посвящен Венере (на колеснице, запряженной воробьями, является Венера в гимне Сапфо) и особенно годился в герои любовного стихотворения. "Воробышек" было ласкательным словом у влюбленных еще в комедиях Плавта. Хозяйка воробья не названа по имени, но уже древние не сомневались, что это Лесбия (Марциал, VII, 14: "…любимая нежным Катуллом / Плакала Лесбия, ласк птички своей лишена"). Стихотворение построено как пародия на гимн: обращение, описание божества в его действиях, заключительное пожелание.

2b.

В рукописях за № 2 следуют такие три стиха:

…Так мне мило, как девушке проворной

Было яблоко мило золотое,

Поясок развязавшее девичий.

Речь идет об Аталанте, быстроногой деве-охотнице аркадских мифов. Она согласилась выйти замуж лишь за того, кто победит ее в беге; победил ее Гиппомен (или Миланион) тем, что стал на ходу ронять золотые яблоки, подарок Афродиты, и Аталанта, не утерпев, каждый раз наклонялась за ними и задерживала бег. Если этот отрывок связан с предыдущим, то в выпавшем тексте могла содержаться, например, мысль: "Мне этого так же хотелось бы, как Аталанте - яблок…".

3.

Парное стихотворение к предыдущему (ст. 4 повторен оттуда буквально). Как предыдущее пародирует форму гимна, так это - форму плача. Образцы эпитафий животным были в эллинистической поэзии - например, эпитафия Симмия на смерть куропатки ("Палатинская антология", VII, 203), кончавшаяся: "В самый последний твой путь ты к Ахеронту идешь". Катуллу, в свою очередь, подражали Овидий ("Любовные элегии", II, 6) и Стаций ("Сильвы", II, 4), написавшие элегии на смерть ручных попугаев. Стихотворение насыщено поговорочными выражениями ("глаз… дороже", "меда нежней") и словесными повторами (ст. 3-4).

Ст. 1. …о Купидоны и Венеры… - Редкий оборот вместо "Венера и Амуры": так как Амуров - Купидонов, воплощение страстей, обычно в свите Венеры представляли себе нескольких, то по аналогии с этим и "Венеры" названы во множественном числе, тем более, что уже Платон ("Пир", 180) различал двух Венер, земную и небесную, а Цицерон ("О природе богов", III, 23, 59) - четырех. Возможно и влияние изображений Венеры вместе с тремя Грациями.

Ст. 12. Орк - римский бог смерти (греческий Аид - Плутон) и его подземное царство ("откуда нет выхода" - описание, в греческой поэзии традиционное, но в латинской прижившееся лишь после Катулла).

Ст. 18. …глазки - (разговорное уменьшительное). Клодия, предполагаемый прототип Лесбии, славилась именно красивыми глазами: "волоокой" называл ее Цицерон ("К Аттику", II, 14, 1).

4.

По возвращении из поездки в Вифинию (ст. 11) в свое имение на озере Гарда близ Сирмиона (ст. 24, ср. № 31), Катулл в благодарность богам за благополучное путешествие посвятил в местный храм изображение того корабля, на котором он плыл. Стихотворение написано как пересказ посвятительной надписи при этом приношении, по греческому обычаю сделанной от лица самого посвящаемого предмета; некоторые комментаторы предлагают видеть в нем монолог Катулла (или храмового сторожа), показывающего гостям предметы местного святилища.

Ст. 1. Корабль… - В подлиннике слово phasellus, собственно, египетский челнок в форме фасоли (отсюда название), который делали, однако, и довольно большим для морских переездов.

Ст. 6-13. …и Адриатики / Бурливой брег… - Перечисляются (в обратной перспективе) этапы пути корабля: он был сделан из леса, росшего на горе Китор в Малой Азии, между Вифинией и Пафлагонией (о местном буке упоминает даже "География" Страбона, XII, 3, 10), спущен на Черное море (Понт) в ближнем городе Амастре (Амастриде), принял на борт Катулла, видимо, в одном из портов Мраморного моря (Пропонтиды), посетил на севере Эгейского моря берег Фракии, а на юге - Родос, через Кикладские острова достиг Коринфа, здесь волоком через перешеек попал из Эгейского моря в Ионийское, а потом в Адриатическое, по которому довез Катулла до устья По. И Киклады и, особенно, Адриатика считались опасными и бурными местами, а "дикая Фракия" - разбойничьим краем. Такой перечень напоминает список должностей (cursus honorum) знатного покойника - обязательный элемент римских эпитафий и панегириков.

Ст. 22. …береговым богам… - Обеты за спасение от крушений. Ср. Вергилий, "Георгики", I, 436: "Спасшись, тогда моряки вам на суше исполнят обеты, / О Панопея, Ино с Меликертом и Главк-беотиец!.."

Ст. 27. Двойничный Кастор и двойничный Кастора, - Кастор и его брат Поллукс - созвездие Близнецов-Диоскуров, покровителей мореплавания: их знаком были огни св. Эльма. Ср. № 68, 65.

5.

"О поцелуях" - Ср. № 7; оба стихотворения были очень популярны в античности, о них упоминает Марциал, XI, 6; XII, 59; VI, 34: ("…Сколько Катулл умолял дать Лесбию, я не считаю: / Жаждет немногого тот, кто в состояньи считать!"). Ключевое слово basium ("поцелуй") избегалось в классической латыни и, быть может, было диалектизмом Предальпийской Галлии, родины Катулла; но оно вытеснило все иные синонимы и легло в основу соответствующих слов во всех романских языках. Концовка стихотворения - от ходячего представления о том, что всякое чрезмерное обилие грозит "завистью богов" и возмездием, поэтому лучше не вести ему точного счета: для колдовства, "наводящего порчу", необходимы точные данные о всяком предмете.

6.

Мысль этого стихотворения (и близкого к нему № 55) - от общего места греческой морали, сформулированной еще у Платона, "Пир", 182d: "по общему мнению, юношей достойных и благородных лучше любить открыто, чем тайно, хотя бы они были и не так хороши собой". Адресат ближе неизвестен.

7.

"О поцелуях" - Ср. № 5 с тою же концовкой на мысли о "сглазе". Стихотворение обыгрывает контраст между древней простотой основного образа "много, как песчинок в песке и звезд на небе" (повторяется потом в № 61, 199-203) и изысканностью географических реалий.

Ст. 4. Под Киреною, сильфием поросшей… - Кирена - греческая колония на африканском берегу (в нынешней Ливии), основанная, по преданию, в VII в. до н. э. царем-заикой Баттом, могила которого в центре города чтилась как святыня. Вокруг Кирены росло пряное лечебное растение сильфий ("ласерпиций", ассафетида), служившее главным предметом ее торговли и изображавшееся на ее монетах (правда, ко времени Катулла это, по-видимому, уже было лишь преданием; через сто лет, по свидетельству Плиния Старшего, XIX, 38, это растение уже окончательно перевелось в Кирене и доставлялось лишь из Персии и Индии). К югу от Кирены лежала Ливийская пустыня и в ней (в 500 км от Кирены) знаменитый оазис с храмом египетского Аммона, отождествлявшегося с Зевсом - Юпитером. Уроженцем Кирены и потомком Батта считался Каллимах, ведущий александрийский поэт III в. до н. э., образец стиля для Катулла и его друзей; весь этот набор образов как бы подсказывает читателю его имя.

8.

"На размолвку с возлюбленной" - Героиня - по-видимому, Лесбия: ст. 8 перекликается с посвященным Лесбии № 87 (некоторые комментаторы идут еще дальше и считают, что ст. 4 "хаживал на зов любви к милой" - это воспоминание о свиданиях в доме Аллия, № 68, и т. п.). Примечательно, что здесь нет обычного катулловского мотива - упоминаний об изменах возлюбленной, но она уже называется "преступной" (ст. 15) как вероломная. Обращение к самому себе на "ты" повторяется у Катулла в № 46, 51, 52, 76, 79; упоминание о себе в 3-м лице - в № 6, 7, 11, 13 и мн. др.; здесь эти формы катулловского эгоцентризма чередуются. Отрывистость (каждый стих - отдельная фраза) и обилие повторов вносит в интонацию черты заклинания. Стиль стихотворения в подлиннике более снижен, чем в переводе: оно насыщено словами и оборотами из языка комедии ("сходить с ума" - из Теренция, "что погибло, почитай гиблым" - из Плавта; более мелкие особенности языка переводу не поддаются).

9.

"На приезд из Испании" - Этот Вераний (ближе неизвестный) вместе с Фабуллом (героем № 13) упоминаются далее в № 12 (по поводу той же поездки в Испанию - "иберские края", ст. 7) и в № 28 и 47 (по поводу другой поездки, по-видимому, в Македонию). Вероятно, это были такие же молодые люди, как Катулл, набиравшиеся опыта в свитах провинциальных наместников.

10.

Редкий у Катулла пример стихотворного рассказа, ни к кому не обращенного: этим стихотворение напоминает отрывок из сатиры Луцилия или Горация. Вар, о котором говорится в стихотворении, - или Альфен Вар из Кремоны (адресат № 30), или Квинтилий Вар, поэт и критик (Гораций, "Наука поэзии", 438), впоследствии друг Вергилия и Горация, оплаканный в оде Горация, I, 24 (возможный адресат № 22). Написано вскоре после возвращения из вифинской поездки в 56 г.; то же недовольство нещедрым начальником, претором Меммием (ст. 11) - и в № 28, с такими же бранными выражениями. Этот Г. Меммий, сначала враг, а потом приверженец Цезаря, претор 58 г. и неудачливый кандидат в консулы 54 г., покровительствовал не только Катуллу: ему посвятил свою поэму "О природе вещей" Лукреций Кар.

Ст. 14. …Вошло в обычай… - Ср. Цицерон, "Против Верреса", II, 5, 11, 27: "его носили в носилках с восемью носильщиками, как водилось у вифинских царей…". В Риме носилки стали входить в употребление при Гракхах, за два поколения до Катулла, а Юлию Цезарю через десять лет после Катулла уже пришлось ограничивать моду на эту роскошь. Обычно число носильщиков было шесть (ст. 19); восемь считалось уже важничаньем.

Ст. 26. …к Серапису в храм. - Этот египетский бог считался целителем и иногда отождествлялся с Асклепием-Эскулапием: собеседница Катулла притворяется больной, которой естественно следовать к Серапису на носилках. Храм Сераписа (и Исиды) находился, по-видимому, близ Марсова поля, за городской чертой: в пределах города служение египетским богам было запрещено в 58 г., за два года до стихотворения Катулла.

Ст. 29. Цинна Гай - герой стихотворения № 95, поэт, будущий трибун 44 г.; ср. ниже (с. 144) его фр. 3, писанный из Вифинии.