КОГОТЬ ДРАКОНА. Сага лунных башен

— Я покажу тебе, — поспешно заявил он. — Вели своему слуге встать у окна, выходящего на улицу. Я не хочу, чтобы кто-нибудь забрался по стене и заглянул в эту комнату.

Он явно сошел с ума, но я дал Али знак, чтобы он сделал так, как просил Гиртман. Тогда мой гость развернул сверток и с торжествующим видом продемонстрировал мне странный, необычного вида предмет.

Это была чеканная, весьма тонкой работы медная скульптура, изображавшая павлина; крылья и хвост его были инкрустированы золотом, а когти распростерты, как будто желали вцепиться в какую-то невидимую опору.

Лицо Гиртмана выражало поистине демоническое торжество.

— Взгляни на него! — воскликнул он. — И смотри внимательно! Ты первый белый человек, не считая, разумеется, меня, который увидел его!

Я протянул руку, чтобы взять скульптуру и получше рассмотреть диковинную находку Гиртмана, но Али издал яростный вопль и, внезапно прыгнув вперед, ударил меня по руке.

— Раз уж ты проклят, не следует тащить с собой и моего хозяина! — закричал он. — Не прикасайся к этому, сахиб, если тебе дорога твоя душа! Дотронуться до этой проклятой вещи означает смерть и для христианина, и для мусульманина! Да защитит нас Аллах! Этот глупец украл самого Мелек-Тауса!

— Мелек-Таус! — Я внезапно припомнил кое-что и буквально остолбенел. — Бог мой, Гиртман, ты хочешь сказать, что это и есть тот самый бронзовый павлин, которому поклоняются эти отвратительные дьяволопоклонники — езиды?

— Именно он! — Гиртман опьянел от тщеславия и торжества. — Это — Мелек-Таус, которого боится и ненавидит весь мусульманский мир, да и все христиане Востока в придачу! Значит, ты кое-что слышал о езидах?

— Я слышал великое множество самых невероятных историй, — ответил я. — Да и кто на Востоке их не слыхал? Я знаю об этой секте, которая поклоняется самому настоящему дьяволу, Сатане! Или, если воспользоваться именем, которым называют его жители Востока, — Шайтану. Легенды говорят, что гору Лахеш связывают с Маньчжурией семь башен. Эти башни являются земными обиталищами Шайтана, и живущие в этих башнях обмениваются вспышками света, которые несут заклинания, угрожающие сынам человеческим. Я слышал, что оплотом езидам служит город Шейх-Ад и, находящийся в горах, за Мосулом, и что они поклоняются этому бронзовому изображению как символу Шайтана и приносят ему жертвы в огромных подземельях, находящихся под храмом.

Гиртман кивнул.

— Верно. Несколько американцев, англичан и французов бывали в Баадри и видели замок Мира Бега, черного отца всех езидов, возвышающийся над городком. Некоторые побывали даже в Шейх-Ади и видели храм, сооруженный прямо в склоне горы. Ну, а что ты слышал о настоящем храме, который находится внизу, глубоко под землей?

Он снова торжествующе рассмеялся, и я услышал, как Али вполголоса призвал имя Аллаха.

— Моя мнимая гибель дала мне возможность пробраться туда, — продолжал Гиртман. — Я долго искал способ проникнуть в тайную цитадель дьяволопоклонников. А теперь, когда все считают, что Эрих Гиртман мертв, никто не признал бы меня в облике жалкого торговца-друза. Как бедный, низкорожденный друз, я легко проник в город езидов, потому что хотя друзы и не почитатели дьявола, они также не являются, как тебе известно, ни христианами, ни мусульманами. В Баадри я приехал на осле, нагруженном безделушками европейской работы, и прожил там довольно долго, перед тем как отважиться посетить Шейх-Ади. Я играл роль безвредного, болтливого и услужливого дурачка. Езиды презирали меня, но не питали в отношении меня никаких подозрений. И вот наконец я решился отправиться в Шейх-Ади, который находится всего в часе езды от Баадри. Дорога, ведущая туда, извивалась среди холмов и ущелий, а потом вывела к сказочному городу, пристроившемуся к склону горы Лахеша Проклятого. Я поселился в одной из пустых каменных хижин, построенных для того, чтобы служить жилищем паломникам. Вначале я даже не делал попыток войти во внешний храм. Когда наконец я это сделал, то старался вести себя робко, почтительно и, что особенно позабавило езидов, с воплями убежал прочь при виде огромной каменной змеи, стоящей на хвосте, находящейся во внутреннем дворе у входа в храм… Некоторые говорят, что езиды поклоняются этой змее. Я видел, как они совершают перед ней странные обряды, но отнюдь не она истинный символ Князя Тьмы! Этот символ — Мелек-Таус, бронзовый павлин, в которого, как гласит их предание, давным-давно вселился Шайтан… Я прожил в Шейх-Ади несколько месяцев. Это очень необычный город, и обитатели его — люди в высшей степени странные. Все представления и принципы, которые нам кажутся истинными и нормальными, там вывернуты наизнанку. Свет и повелители света отвратительны этим людям, а Зло и Боги Тьмы — их друзья и повелители. Езид не может произнести имя Шайтана; так повелевает Черная Книга их веры, свиток, который Сатана давным-давно продиктовал шейху Ади, основателю этого культа. Если вы произнесете перед езидом имя Сатаны, он обязан убить вас, а если это ему не удастся, то он покончит с собой. Живя в их городе, должно носить одежду и украшения синего цвета, поскольку Шайтану он противен. Однако вы можете свободно говорить о Мелек-Таусе, поскольку именно этим именем Шайтан позволяет называть себя тем, кто ему поклоняется… Что до семи Башен Зла, то я ничего не могу сказать о них. Только одну из них я видел воочию. Это была высокая, тонкая белая башня, возвышающаяся над городом. Когда на нее падали лучи Солнца, то крыша башни сверкала. Вернее будет сказать, что сверкал огромный золотой шар, находящийся на ее вершине. Я не сомневаюсь, что езиды использовали башню для подачи сигналов… Тщательно скрывая свой жгучий интерес за наивным любопытством невежественного торговца, я сумел убедиться в том, что храм — ширма, под ним скрывалось истинное святилище… Не один месяц мне пришлось ломать голову над тем, как попасть внутрь горы, да так, чтобы меня не схватили. Храм постоянно охраняло множество жрецов. Хотя они не возражали против того, чтобы я время от времени с благоговейным трепетом осматривал храм, я не осмеливался продемонстрировать, что хотя бы догадываюсь о существовании подземного святилища… Но наконец удобный случай представился. Весной езиды устраивают на открытом воздухе празднество, на котором могут присутствовать все желающие. Оно называется Праздником Башни, и, Бог свидетель, достаточно отвратительно. Белого быка, украсив цветами, приводят к Башне Зла. Там ему разрезают сонную артерию и водят вокруг Башни до тех пор, пока он не умирает, а его кровь при этом окрашивает докрасна все подножие Башни. На празднике присутствуют все езиды, и на это время храм остается без охраны… Я разработал план… В первую очередь я публично объявил, что покидаю город, и нагрузил свои немногочисленные вещи на осла. Когда я, разинув рот, следил за ходом праздника, котомка с моими товарами была у меня за спиной. Пока все наблюдали кровавое зрелище, я проскользнул к храму. Он, как я и предполагал, не охранялся. Через громадную арку я поспешил во двор, где находился вход. Я спустился по каменным ступеням, пошел в ворота и оказался во дворе с каменной змеей. Я проскользнул мимо нее, зловеще отливавшей черным, и вошел в огромный зал, который и был главным храмом. Его освещали масляные светильники. Там не было ни алтаря, ни капища. Зал был пуст. Одной из стен служил склон горы, к которой и было пристроено здание храма. В этой стене имелась дверь. Она была не заперта, и каменная лестница за ней вела вниз, в зал, служивший усыпальницей самого шейха Ади. Там находилась еще одна дверь. Я вновь спустился по каменным ступеням и на этот раз оказался в огромной пещере естественного происхождения — настолько огромной, что в царящих там сумерках я едва мог различить ее свод. Там я услышал звук, походивший на шум быстро текущей реки, и стал осторожно продвигаться вперед, освещая дорогу небольшим электрическим фонариком. После того как я некоторое время брел по туннелю во мраке, который едва рассеивал слабый свет моего фонаря, я повернул за угол и оказался в настоящем храме дьяволопок-лонников. Эта пещера показалась мне огромной. Ее освещали факелы толщиной с человеческое бедро, находившиеся в вырубленных нишах. Передо мной возвышался огромный алтарь, высеченный из какого-то алого камня. Он производил зловещее впечатление. Его покрывали темные пятна, а по бокам скалились ряды ухмыляющихся черепов, образовывавших причудливые фигуры. Где-то в темноте этой пещеры, вне мерцающего света факелов, бурлила река. Эта страшная картина настолько испугала меня, что я невольно содрогнулся при мысли о том, какая участь постигнет меня в случае поимки. Но я увидел то, за чем пришел. Вцепившись когтями в золотой брус, вделанный в камень алтаря, передо мной стоял Мелек-Таус! Я ринулся к нему, одним движением схватил и содрал его с насеста — при этом, под скрип петель и болтов, одна из плит пола позади алтаря сдвинулась, открывая находящийся под ней тайник! Когда я заглянул под металлические прутья, защищавшие вход, у меня перехватило дыхание. В свете фонарика перед моим изумленным взором предстали несметные сокровища! В восхищении я смотрел на груды золотых монет, отчеканенных, вероятно, во времена Александра Македонского; сверкающие драгоценные камни — алмазы, рубины, изумруды, сапфиры, топазы, наваленные как попало… Сокровища езидов! Я не стал тратить время на то, чтобы обнаружить, как открывается решетчатая дверь в тайник. И так я уже пробыл в подземелье дольше, чем следовало. Я ухватился за брус, с которого снял Мелек-Тауса, и потянул за него; плита скользнула на место. Я положил Мелек-Тауса в мешок и поспешил назад. И сделал это как раз вовремя. Когда я оказался во внешнем храме, то услышал шаги жреца. Вероятно, мерзкое богопротивное празднество закончилось… Жрец шел по залу. Нас разделял ряд колонн, скрываясь за которыми я смог незамеченным выбраться во двор. Но здесь мне повстречался жрец низшего ранга, который, вероятно что-то заподозрив, осведомился, почему я слоняюсь неподалеку от храма. Я ответил, что хочу покинуть Шейх-Ади и при-шел попрощаться с верховным жрецом, выразить благодарность за ту доброту, которую он проявил ко мне, и так далее, в духе принятой на Востоке цветистой вежливости. Это, похоже, удовлетворило жреца, но моя дурацкая ошибка вновь пробудила в нем подозрения. Поющая храм, чтобы скрыть свою нервозность — не поверю, что человек, увидевший подобное, не начнет нервничать! — я зажег сигарету; затем, не подумав, бросил горящую спичку и затоптал ее ногой. Тут же я заметил, как глаза жреца сузились от сомнений, разгоревшихся с новой силой. Я проклял себя. Огонь для Мелек-Тауса священен, и езидам издревле было запрещено плевать на пламя. Тем паче — топтать его. Ни один восточный человек не допустил бы в Шейх-Ади подобную ошибку. Даже у правоверного мусульманина хватило бы сообразительности поберечься от того, чтобы возбудить ярость езидов… Я поспешил вниз по холму и сделал так, что довольно много езидов увидели, как я отвязываю осла, стоявшего у двери моего жилища, затем, словно бы передумав, я снова привязал его и вошел в хижину. Это спасло мне жизнь. Вскоре после меня появился тот самый жрец, и ему сказали, что я все еще нахожусь у себя в хижине — разве у порога не привязан мой нагруженный осел? Так что жрец немного подождал, на случай, если я выйду — но к тому времени я был далеко… Войдя в хижину, я выскользнул из нее сквозь пролом в задней стене, скрытый густым кустарником. Продравшись сквозь кусты, я спустился по склону, украл первую же попавшуюся лошадь и как безумный помчался прочь… Когда я приехал в Мосул, мои преследователи отставали от меня всего на несколько часов; но моя лошадь пала от усталости на окраине города. В Мосуле я изменил внешность и стал солидным, вызывающим почтение, турецким купцом. Затем я предпринял еще один дерзкий шаг — покинул Мосул ночью и по бездорожью направился в Дамаск. Поступок отчаянный, если учесть неспокойное положение в стране. Но благодаря своей маскировке мне удалось достичь цели… Однако мои преследователи каким-то образом вновь напали на мой след и преследовали меня до самых ворот Дамаска — но тогда я этого не знал. В Дамаске я снова сменил обличье, на этот раз сделавшись самим собой — Эрих Гиртман воскрес. Я полагал, что это совершенно запутает моих врагов. Тогда я не вполне представлял себе натуру езидов — их неослабевающую ненависть, которая гонит их, словно волков, по следу. Бог мой, один буддийский священник скрывался от них тридцать лет, но в конце концов… Так вот, накануне отъезда из Дамаска я обнаружил, что не обманул своих врагов. Вернувшись к своему собственному обличью, я лишь раскрыл им истинную личность человека, которого они преследуют, и это, должно быть, еще сильнее раздуло пламя их ярости, поскольку в Сирии Эриха Гиртмана не слишком любят. Но я укрылся от них — в Дамаске у меня есть друзья… Все-таки я сбил их с толку. Они не могли найти меня. Но некий дамасский купец, мой друг, сообщил мне, что езид, по описанию схожий с низшим жрецом Юрзедом, шныряет по пристаням Бейрута. Они ожидали, что я поспешу в ближайший западный порт, и, поскольку не смогли найти меня в Дамаске, решили ждать моего появления там. Однако я перехитрил их. Я был уверен, что они следят и за остальными портами — Хайфой, Яффой, Эль-Аришем и Порт-Саидом, — а я помчался в Иерусалим. Там я позволил себе небольшую передышку, пока какое-то шестое чувство не подсказало мне, что враги снова рядом. На базаре я увидел езидку, которая пялилась на меня. В ту же ночь я снова бежал. Переодевшись бедуином я, верхом на верблюде помчался на юг. Мои враги следовали за мной по пятам, словно стая горных волков. Господи, что это была за гонка! Я скакал день и ночь… Однажды они оказались настолько близко, что я слышал их верблюдов. Но я ускользнул опять — скорее благодаря удаче, чем умению, — и оказался в маленькой деревушке на берегу Красного моря. Там я снова стал Эрихом Гиртманом и сел пассажиром на грязное арабское суденышко, которое совершало рейсы по морю, занимаясь какими-то темными делами… Этим утром я сошел на берег в Джибути. Я не знал, что ты, Джон Малкэхи, находишься здесь, пока не увидел Али. А когда я говорил с ним… Бог ты мой! В базарной толпе я увидел покрытое шрамами лицо Юрзеда! Не думаю, что он заметил меня — только в этом мне и повезло. Когда же он прошел мимо, я имел глупость шепотом назвать твоему полоумному арабу его имя и занятие. Лицо этого глупца сделалось серым, и он стал переулками удирать от меня. Мне пришлось бежать за ним — потому что мне во что бы то ни стало надо было найти тебя. Готов биться об заклад, что это зрелище привлекло внимание людей, которые расскажут о нем моим врагам.

— Я помогу тебе всем, чем смогу, — сказал я. — Но что ты собираешься делать?

— Найти себе убежище! — воскликнул он. — Я хочу спрятаться там, где меня не смогут найти даже эти ищейки в человеческом облике! Затем я вступлю с ними в переговоры. У меня есть друзья на Востоке, а в руках у меня священный идол. Фанатики готовы дорого заплатить за то, чтобы вернуть его, — и они дорого заплатят! Выкупом за Мелек-Тауса будут все монеты, все слитки серебра, весь золотой песок, все драгоценные камни, которые я видел в тайнике под алтарем!

— Гиртман, ты сошел с ума! — воскликнул я. — Они никогда столько не заплатят!

— Заплатят! — Глаза моего гостя загорелись жадным блеском. — Эта бронзовая птица — их бог, и они должны заполучить его обратно — независимо от цены, которая для этого потребуется. Сначала они попытаются убить. Но я перехитрю их. Я сообразительнее, проворнее и хитрее всех езидов, вместе взятых, и я докажу это!

— Ну, — помедлив, сказал я, — начну с того, что, на мой взгляд, дело это дурно пахнет. Хотя если учесть крайнюю гнусность этого культа… Но и ты ничуть не лучше, поскольку пытаешься использовать темные суеверия, чтобы разбогатеть.

— Твое мнение меня не интересует, — пробурчал с досадой Гиртман. — Я беру то, чего мне хочется, и не позволю встать на моем пути никому… Ты всегда был глупцом, Джон Малкэхи, и в жизни руководствовался странными принципами. Ну, ты, если хочешь, можешь влачить и дальше жалкое существование в нищете и безвестности; я же, Эрих Гиртман, поступлю по-другому. Меня не интересует, что ты думаешь обо мне… Я хочу знать: поможешь ли ты мне выпутаться из этой переделки?

— Да, помогу, — ответил я. — В конце концов, ты — белый человек. По крайней мере, если не душа, то кожа уж точно белая. Кроме того, я перед тобой в долгу. Я обычно выполняю свои обязательства. Что ты хочешь?

— Достань мне какую-нибудь одежду — подойдет что-либо из вещей твоего араба, — тут же ответил он. — Я снова сменю обличье и выскользну из отеля через служебный выход. Вели своему арабу найти мне лошадь и ждать меня с ней за воротами города. Я отправлюсь к разрушенной крепости, что находится в миле от города, и спрячусь там.

— Что? — воскликнул я. — Это безумие! Они найдут тебя и убьют. Оставайся в моих комнатах. Здесь, в городе, ты будешь в безопасности. Мы с Али можем сменять друг друга, стоя на страже.

Он покачал головой.

— Ты не знаешь этих дьяволов. Сотни, а то и тысячи лет они оттачивали свое черное ремесло. Они могут убить человека, не потревожив того, кто спит радом с ним. Они могут сразить человека, находящегося под охраной огромной армии. Нет, они будут искать меня в городе. А я снова одурачу их. Они и не подумают искать меня в старой крепости. Сегодня ночью я проскользну туда и спрячусь. Тебе придется время от времени доставлять мне еду — надо будет соблюдать осторожность. Они, возможно, будут следить за этим отелем — в случае, если смогли проследить меня до него. Прятаться мне придется недолго, скоро в порт должен прийти английский пароход «Нагпур», он запаздывает. Тебе надо будет купить мне билет. Оформи его на свое имя и доставь в доки свои вещи. В последний момент мы поменяемся местами, и я проберусь на борт. А когда я выжму из язычников выкуп, ты получишь значительную его часть.

— Мне не нужны твои сокровища, — уязвленный, ответил я. — Ты не можешь нанять меня. Я делаю это просто потому, что однажды ты спас мне жизнь, а я плачу свои долги.

Он что-то пробурчал. Когда же я обернулся к Али, собираясь приказать ему принести что-нибудь из его одежды, араб начал отговаривать меня. Но я был тверд в своих намерениях. Тогда араб сделал жест, выражавший истинно восточный фатализм, и повиновался без дальнейших слов.

Облаченный в просторный халат, тюрбан и сандалии, Гиртман выглядел как настоящий араб. Это впечатление усиливали его крючковатый нос и жесткий взгляд голубых глаз. Годы странствий по Востоку не пропали даром. Даже Али хмыкнул в невольном восхищении. Если Гиртман изображал друза так же хорошо, как араба, то неудивительно, что он одурачил даже этих гениев коварства с горы Лахеш.

Мой незваный гость и Али долго наблюдали за улицей из маленького окошка, прежде чем Гиртман украдкой выбрался через запасной выход и исчез в переулке. Он захватил с собой павлина, запас еды и вина, а также тяжелый пистолет из моего личного арсенала.

— Не сомневаюсь, что ему удалось скрыться, — пробормотал Али. — Дьявол охраняет таких проходимцев, хотя этот и украл у него демоническую птицу. Скорее это нам с тобой, сахиб, перережут горло. Езиды проследят его до этого отеля, если уже не сделали это. Меня видели на базаре с этим мерзавцем. Мы обречены, сахиб! Дьяволопоклонники придут сюда, чтобы найти его, а вместо этого перережут нам глотки. Неужели ты не слышал, что о них говорят?

И он стал рассказывать мне одну за другой истории об одержимости и жестокости езидов — одни вполне достоверные, а другие настолько невероятные с точки зрения белого человека, что я не мог удержаться от смеха, и это вызывало у Али возмущение.

На следующий вечер возникла проблема с тем, как доставить Гиртману еду. Мы с Али стали спорить, кому следует это сделать.

— Тебя уже видели с ним, — сказал я. — Естественно, езиды станут следить за тобой. С другой стороны, связь между ним и мной им неизвестна, и лучше мне отнести еду.

— Будь уверен — эти дьяволы обнаружили его связь и с тобой, и со мной, — пессимистически ответил Али. — Вы слишком неповоротливы, а умения передвигаться скрытно у вас столько же, как у целой армии белых солдат с их пушками и обозами. Я закрою лицо и выберусь через запасной выход, как и твой друг.

Так Али и сделал и, вернувшись, рассказал, что Гиртман с удобством расположился в разрушенной крепости, «среди крыс и ящериц», и считает, что наконец ему удалось скрыться от своих неумолимых врагов. Что касается меня, то я пришел к выводу, что основной причиной страхов Гиртмана было осознание им своей вины. Я не видел ни одного езида и не заметил никаких их следов. Вне сомнений, Гиртману лишь показалось, что на базаре он встретил жреца этого страшного культа.

Но Али сумрачно покачал головой, выслушав мои рассуждения.

— Они следят за нами, — сказал он. — Я трижды видел, как в переулках вокруг отеля скользили какие-то тени. Эти дьяволы не обнаружат себя, пока не будут готовы, а тогда бесшумно нанесут удар. Они, думают, что Гиртман все еще находится в твоих комнатах. Они перережут нам глотки, когда сочтут нужным, после чего, обнаружив свою ошибку, они выследят Гиртмана и убьют его.

Пароход все еще запаздывал. Али снова отправился отнести Гиртману еду и вино. Он выбрался из отеля сразу после заката, и около полуночи я услышал в коридоре мягкие шаги обутых в сандалии ног. Ключ повернулся в замке, и показалась человеческая фигура. Я узнал тюрбан моего слуги, который скрывал все лицо, кроме горящих глаз.

Но… Эти глаза… В них я увидел что-то незнакомое… И эта фигура… Али был ниже ростом! А затем, когда этот человек сбросил тюрбан и рассмеялся мне в лицо беззвучным, жутким смехом, меня охватил безрассудный страх. И дело было не только в физическом ужасе при виде хищного лица незнакомца, стоявшего передо мной в одежде Али, а в том, что происходящее казалось настолько нереальным, что отдавало колдовством.

Продолжая смеяться пугающе безмолвным, издевательским и торжествующим смехом, езид извлек из-под одежды тяжелый пистолет, направив его мне прямо в сердце. Его левая рука шарила под одеждой. Я очнулся от оцепенения, вызванного мимолетным страхом, и бросился на врага, сделав отчаянную ставку на то, что он побоится стрелять, чтобы не разбудить обитателей отеля.

Я был прав. Вместо того чтобы нажать на курок, он поднял свое оружие и нанес мне жестокий удар. Удар оглушил меня, в глазах заплясали искры.

Но в следующее мгновение я схватил его медвежьей хваткой, так что у езида затрещали кости. Он не мог вырваться и только беспомощно барахтался в моих объятиях. В левой руке у него был нож, и он изо всех сил пытался нацелить длинное лезвие мне в грудь. Мы рухнули на пол, и борьба продолжалась. Тишину нарушало лишь наше тяжелое дыхание.

Езид был худощав и жилист, как волк. Ростом он был с меня, хотя и легче, обладал стальными мускулами. Ему почти удалось пальцем выдавить мне глаз, а затем он впился зубами в мою руку, да так, что потекла кровь.

Потом мы каким-то образом поднялись на ноги, по-прежнему вцепившись друг в друга, и тут ему удалось ударить меня коленом в пах. От ужасной боли я озверел и, яростно вывернув ему руку, услышал, как хрустнула кость. Мой противник застонал и на мгновение ослабил хватку. Воспользовавшись этим, я вырвался и изо всех сил нанес ему удар в челюсть. Он рухнул на пол, как подкошенный, и остался неподвижным.

Не глядя на него, все еще с трудом переводя дыхание, я надел пробковый шлем, повесил на пояс тяжелый пистолет и взял крупнокалиберное ружье-двустволку. Я оказался втянутым в эту опасную игру и решил пойти до конца, независимо от того, какие карты сдаст мне Судьба. Когда я выходил, то бросил взгляд на езида и увидел, что тот приходит в себя.

Выйдя во двор, я разбудил слугу, которого это обстоятельство весьма раздосадовало. Он вывел и оседлал моего коня, и через несколько минут я отчаянно мчался по извилистым узким улочкам. В городе стояла тишина, и стук копыт моего коня отдавал странным эхом. У меня была только одна мысль: как можно быстрее добраться до заброшенной крепости. Я был уверен, что и Али и Гиртман мертвы, и во мне начал вскипать гнев. У меня был долг перед Гиртманом; и еще больший долг перед Али. Если Гиртман спас мне жизнь однажды, то Али спасал ее подцюжины раз — от пуль бедуинов, сабель туарегов, копий матабелов; он был для меня больше чем слуга, он давно стал проверенным и надежным другом. А теперь он пал жертвой гнусной шайки дьяволопоклонников.

Я оглашал ночной мрак проклятиями, в висках у меня бешено стучала кровь. Если я не успею прийти на помощь, то, клянусь Сатаной, смогу отомстить!

Безмолвный город остался позади, и вскоре, промчавшись вихрем через поросшую кустарником равнину, я увидел перед собой нагромождение камней, которое и было разрушенной крепостью. Она сохранилась со времен, когда здесь были владения арабов, а ее пушки, стволы которых украшали благочестивые цитаты из Корана, господствовали над городом Джибути.

За несколько сот ярдов от руин я слез с коня и, привязав его к кусту, стал пробираться к руинам. Плотные облака скрывали луну, и было очень темно. Я на ощупь продвигался вперед и наконец оказался во внутреннем дворе крепости. Под ногами я ощущал растрескавшиеся каменные плиты, в щелях между которыми росла трава. Стояла тишина. Ненадолго показалась луна, и я поспешил скрыться в тени покрытой плесенью стены. Неподалеку я увидел полуразрушенную лестницу и стал подниматься по ней, прячась в тени.

Луна окончательно избавилась от плена, и тени теперь сделались отчетливыми. Я оказался в коридоре, пыльном, населенном летучими мышами, лишь слегка освещавшемся лучами лунного света, проникавшем сквозь проломы в потолке. Осторожно пробираясь дальше, я испытал неприятное чувство, будто слепым котенком лезу прямо в расставленную ловушку… и тут впереди блеснул лучик света. Я вспомнил, как Али говорил, что в крепости попадаются уцелевшие помещения. Прогнав тревожные мысли, я двинулся вперед. Свет исходил из небольшой щели в стене, и я осторожно приник к ней.

Я заглядывал в одну из более или менее сохранившихся комнат. Все в ней было покрыто пылью. Было видно, что какое-то время она служила прибежищем для сов и шакалов, но стены ее были прочны, и часть крыши уцелела. В комнате, освещенной лишь свечой, прилепленной к стене, находилось десять человек. В первую очередь я увидел Гиртмана; он был связан по рукам и ногам, а веревка, привязанная к кольцу, вделанному в стену, удерживала его стоя. Он, похоже, не пострадал, но лицо его было перекошено от страха, ненависти и неукротимой ярости. Он походил на волка, попавшего в капкан. На полу валялся Али, также связанный и обнаженный — если не считать набедренной повязки. Вокруг раны на его голове запеклась кровь, но он находился в сознании. Остальные восемь были езидами — в этом сомнений не было. Они были высоки, худощавы, с костлявыми, хищными лицами. Самые настоящие горные волки, как их и описал мне несчастный Гиртман.

Говорил один из езидов, с обветренным лицом, покрытым густой сеткой шрамов. Наверное, это и был Юрзед:

— Ты обречен. Ты кощунственно коснулся своими руками Мелек-Тауса, и никакие ангелы небесные не смогут спасти тебя. Однако ты сможешь избежать пыток, если скажешь нам, где ты спрятал нашу святыню…

Я не стал терять времени на то, чтобы слушать и дальше этот разговор. В комнате было две двери и окно; двери находились напротив друг друга, а окно — напротив той щели, сквозь которую я подсматривал. Я полагал, что дверь слева от меня ведет на лестничную площадку, как, вероятно, и правая дверь. Так или иначе, я прокрался по коридору в поисках комнаты, через которую я мог бы войти в ту, где они находились.

Я снова оказался во дворе, на этот раз во внутреннем. Там было темно, как в колодце. Над собой я видел лучик света, исходивший из комнаты, куда я желал попасть, — ее окно было завешено попоной. Я пробрался мимо полуразрушенной лестницы, не делая попытки подняться по ней, справедливо полагая, что ее хорошо охраняют. Я предпочел бы войти в здание с противоположной стороны и был уверен, что там обнаружу лестницу, ведущую в верхние коридоры. Но я хотел войти в комнату через дверь, возле которой не было охраны.

Осторожно поднимаясь по лестнице, я бросил взгляд наверх и застыл на месте. Мне показалось, что в тени я заметил какое-то движение. Я напряг зрение, но на лестнице царила непроницаемая темнота. Я поспешил дальше и наполовину пересек двор, когда тихий звук заставил меня мгновенно обернуться.

В лунном свете я увидел жуткий силуэт, казалось повисший в воздухе. Одежда этого человека развевалась, словно крылья гигантской летучей мыши, а лицо искажала кровожадная гримаса; в руке его сверкал нож. Все это я воспринял в одно мгновение. У меня не было времени на раздумье, и я действовал инстинктивно. Еще поворачиваясь, я выстрелил, держа ружье у бедра, и тело язычника подбросило вверх.

Эхо от выстрела было устрашающим. Сверху раздался пронзительный крик. Внезапно попону с окна сорвали, оттуда полился свет, и я увидел головы езидов. Эхо от выстрела еще не стихло, а я уже прыгнул в тень и затаился, зная, что сверху меня не могли увидеть. Луна снова исчезла, и я был уверен в том, что даже острые глаза дьяволопоклонников не могли разглядеть лежавшего у подножия стены мертвеца, напоминавшего сверток грязной одежды.

Занавесь снова опустили, и я услышал шаги в комнате наверху. Я решил рискнуть. Было ясно, что езиды спускаются вниз, чтобы подробнее разузнать о причине выстрела. Те, кто остались в комнате, будут втрое бдительнее, чем раньше, и, несомненно, станут следить за обеими дверями. Я положил ружье и начал взбираться по стене. Это было бы невозможно, если бы не глубокие трещины в стене и выступавшие из стены камни. Взбираясь, я повернул голову, чтобы видеть во дворе неясные фигуры врагов. Мороз прошел у меня по коже при мысли о том, насколько я окажусь беспомощен, если они заметят меня до того, как я закончу подъем. Но езиды увидели труп и собрались, насколько я мог видеть, вокруг него. Я достиг окна и подтянулся на руках.

Большая часть прутьев оконной решетки отсутствовала. Я заглянул сквозь занавесь, и сердце мое забилось чаще, если это еще было возможно. Комнату охранял всего один езид — огромный монах самого злодейского вида. В одной руке он держал пистолет, а в другой — саблю. Он не обращал никакого внимания на окно — по правде говоря, он стоял к нему спиной. Стараясь не дышать, я стал взбираться на подоконник. Тут он обернулся, что-то почуяв, и глаза его по-волчьи сверкнули.

Наши выстрелы прозвучали одновременно, и меня спасло лишь везение — потому что времени прицелиться у меня не было. Его пуля вырвала у меня на голове клок волос, и сквозь пороховой дым я увидел, как он закачался и осел на пол. Через мгновение, очутившись в комнате, я нагнулся над Али.

— Сахиб! — пробормотал он. — Аллах акбар! Я знал… Я знал, что ты придешь…

Поспешно, но не упуская из виду дверь, я освободил его, и он схватил саблю мертвого езида. Было видно, что он слаб и с трудом двигается — из-за потери крови и потому, что долго был связан. Однако его глаза горели яростью. Я освободил Гиртмана и дал ему пистолет езида. Он не произнес ни слова благодарности, лишь свирепо улыбнулся:

— Павлин никогда не достанется этим грязным псам!

Снаружи стояла зловещая тишина.

— Что с тобой случилось, Али?

— Я попал в ловушку. Я ничего не слышал и ничего не видел, но, когда оказался неподалеку от крепости, рядом со мной возникла тень и нанесла мне удар по голове. Когда я пришел в себя, то оказался в этой комнате, раздетый и связанный…

— Они схватили и меня, — прорычал Гиртман. — Воспользовались приемом, известным на Востоке со времен Древнего Египта. Я услышал шум во дворе и имел глупость выглянуть в окно. Один из них находился на крыше. Он набросил мне на шею удавку и затянул ее так, что я потерял сознание. А как попал сюда ты? Они ведь одели одного из убийц в одежду Али и послали его расправиться с тобой.

— Это неважно, — сказал я. — Нам надо выбраться отсюда. Они наверняка уже разобрались в том, что происходит, и затевают какую-то гнусность, а в этой комнате нам не выдержать их натиск. Когда мы выберемся из этих руин, то сможем рассчитывать на помощь властей, но здесь мы словно крысы в мышеловке.

— Подожди! — Гиртман подбежал к кольцу, вделанному в стену, и с силой повернул его. Со скрипом ржавых болтов часть стены двинулась с места, и в глубине отверстия тускло блеснул желтый металл. Гиртман вытащил из этого тайника бронзового павлина. — Глупцы, — пробормотал он. — Они привязали меня к тому самому кольцу, что хранило тайну, и так и не узнали об этом. Я обнаружил эту нишу в первую же ночь, когда прятался здесь. Ладно, пошли…

— Подожди, — предостерег я его. — Если мы попытаемся спуститься по этой лестнице, они схватят нас в темноте. Я выйду через другую дверь и разведаю, что к чему. Не думаю, что они могут подобраться к нам с той стороны. Гиртман, следи за дверью; а ты, Али, за окном.

Я вышел в дверь, которая вела в огромную пыльную комнату; оттуда я выбрался в коридор. На ощупь я пробирался в темноте, держа перед собой взведенный револьвер. Я весь дрожал, опасаясь внезапного удара ножом. Затем я оказался на свету и выругался. Я достиг конца коридора. Сквозь проломы в крыше и дыры в стенах ярко светила луна. Тут не было никакой лестницы, ведущей вниз.

Я знал, что где-то в этом коридоре должна быть дверь или комната, выходящая в коридор, параллельный тому, по которому я шел вначале. У нас было две возможности: или найти этот коридор и спуститься вниз по той полуразрушенной лестнице, по которой я поднимался вначале, или спускаться по стене в конце этого коридора — а это, насколько я мог судить, будет намного труднее, чем подниматься по стене со двора. Я стоял раздумывая, когда тишину прорезал ужасный вопль, а затем услышал звон стали и яростные крики дерущихся.

Я моментально повернулся, побежал обратно и ворвался в комнату, где оставались Гиртман и Али. Моим глазам предстало зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Гиртман лежал в луже крови на полу. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что он мертв. Из его горла торчала рукоять узкого кинжала. А спиной к стене стоял Али, со звериным отчаянием отбивая атаки рычащих чудовищ, которых возглавлял Юрзед. Сабля Али летала словно живая, но было ясно, что уже через несколько мгновений он погибнет. Араб не мог долго противостоять множеству врагов. Мы, глупцы, позабыли о дырявой крыше; через нее-то езиды и проникли в комнату.

Я поднял револьвер, чтобы выстрелить, но тут меня осенила внезапная догадка. На полу, рядом с расползающейся лужей крови, лежал бронзовый павлин. Я подбежал к нему и направил на него револьвер. Если бы я нажал на курок, пуля разбила бы святыню на части. Езиды повернулись и застыли на месте, а Али, тяжело дыша, привалился к стене.

— Одно движение, и я превращу вашего бога в груду обломков, — твердо заявил я. — Предлагаю обмен: наши жизни против Мелек-Тауса.

— Вас нельзя оставлять в живых, — сказал, помедлив, Юрзед. — Вы совершили неописуемое святотатство.

— Сахиб не прикасался к вашему проклятому идолу, — сказал Али. — И я тоже. Только он. — И Али указал на моего приятеля, лежавшего на полу. — А он понес кару.

— Тогда отдайте нам Мелек-Тауса, и мы уйдем с миром, — сказал Юрзед.

— Я предпочел бы, чтобы вас повесили за убийство, — прорычал я. — Как я могу доверять вам?

— Клянусь, что вам не причинят никакого вреда, ни сейчас, ни впоследствии, — ответил жрец, торжественно подняв руку. — Я клянусь в этом крыльями Мелек-Тауса, семью Башнями Зла, бородой шейха Ад и, скипетром Мира Бега, Змеей Мудрости и Безымянным Именем, что выше всех Имен.

Али опустил саблю.

— Успокойся, сахиб, — сказал он. — Никакое адское отродье не осмелится нарушить такую клятву. Берите свою птицу, собаки, и убирайтесь!

Юрзед, вложив саблю в ножны, благоговейно поднял бронзовую птицу и завернул ее в свой длинный плащ. Затем, отвесив нам поклон, дьяволопоклонники беззвучно исчезли в ночи, словно были призраками, пришедшими ниоткуда, которых поглотила вечная темнота. Мрак поглотил своих верных псов. Над развалинами крепости вспыхнули первые лучи рассвета, когда мы с Али отправились в обратный путь.

Дул черный ветер

Привидение внезапно возникло из темноты, и Эммет Глентон тут же вдавил в пол педаль тормоза. Старенький «форд» с визгом остановился в нескольких футах от застывшей в сиянии фар фигуры. Мотор заглох. Стало слышно, как воет в ночи ветер и шумит неподалеку сахарный тростник. А привидение превратилось в дурачка Джошуа, работавшего у старика Бракмана.

— Что ты под колеса бросаешься! — заорал Эммет. И тут же прикусил язык.

Джошуа был в таком состоянии, в каком Глентон никогда его не видел: широкое грубое лицо парня искажала судорога, глаза были красные, как у бешеного волка, а на губах выступила пена. Дурачок размахивал руками и что-то выкрикивал.

Удивленный Глентон открыл дверцу и вышел из машины. Он был на несколько дюймов выше Джошуа и шире в плечах, но сейчас, приглядевшись к слабоумному, испытал внезапный приступ страха. Привычно тупая физиономия дурачка превратилась в оскаленную морду дикого зверя, и зверь этот показался Эммету смертельно опасным.

— Не подходи ко мне, черт тебя дери! Что с тобой, в конце-то концов, случилось?

— Туда направился? — Слабоумный неуклюже махнул рукой в сторону юга. — Старик Джон звонил тебе. Я слышал!

— Да, звонил. Просил меня приехать как можно быстрее. Зачем — не сказал. — Эммет добавил в свой голос приветливости. — Поедешь со мной?

Джошуа вдруг заплясал на месте и принялся молотить себя по груди огромными кулаками. Потом вновь оскалил зубы и завыл.

У Эммета по спине побежали мурашки.

— Я не поеду с тобой! — взревел Джошуа. — И ты не поедешь туда! Только попробуй, и я убью тебя! Я отверну тебе голову вот этими руками!

Он растопырил толстые пальцы и потянулся к Эммету. Тот почел за лучшее сделать шаг назад.

— Ну чего ты взбесился? Я не знаю, зачем меня позвал Бракман, но…

— Я знаю! — вновь взревел Джошуа, и пена запузырилась на его обвислых губах. — Я стоял под окном и все слышал! Ты не заберешь ее! Я ее хочу!

Эммет в недоумении пожал плечами. Загадка громоздилась на загадку. Темная ненастная ночь… потрескивания в телефонной трубке… скрипучий голос старика Бракмана… просьба приехать как можно быстрее… И на закуску обезьяний танец слабоумного, сопровождающийся страшными угрозами. Тут не знаешь, что и подумать!..

— Хочешь кого?