С тобой и без тебя. Нежный враг

Лесли Локко

С тобой и без тебя

Нежный враг

Посвящается Вику

Благодарности

Сердечные благодарности Кристине Грин, моему агенту и другу, без чьего издательского таланта и бесконечного, повторяю, бесконечного терпения не было бы этого романа.

Благодарю Кейт Миллз, Хелен Ричардсон и всю команду «Ориона» за постоянную поддержку; Аластеру и Сусанне Кован с Истсайд-Фарм в Пениквике за предоставление такого замечательного места для писательской работы; Патрику за постоянное проявление доброты с его стороны; всех своих друзей в Лондоне — Кэролайн, Кэти, Джонатана, Марко, Ро, Рахеш, Самира и Викторию, которые оставались всегда рядом со мной, несмотря на разделяющее нас расстояние; команду в Аккре — Шона, Йо, Салли, Элкина, «Пи» и «Свит Пи» за возвращение домой; Марко Джобста и Шерри Шилдз за их помощь и совет в минуты сомнения; Генри Флетчера за столь щедрое предоставление мне возможности использовать его имя (но, клянусь, не его персонаж); доктору Рубену Атекпу за его описания Мали и менталитета местных жителей; Сюзанне Сабо и Маме Гвиндо за их помощь в переводе; Дитре Кордеа за критическую остроту взгляда и память; Чарльзу, как всегда, и Вику за его доброту, преданность, вдохновение и любовь.

Часть первая

Пролог

Лондон, Англия, 1974

Амбер Сэлл сжалась в комочек, удивительно маленький, если брать в расчет ее высокий рост. Она уместилась в небольшом пространстве на задней лестнице около тумбочки для обуви, пытаясь занять то самое место, где раньше стоял пылесос. Тут темно, этот клочок пространства надежно отгорожен от внешнего мира зимними пальто и шарфами, развешанными вдоль стены. Это единственное место в доме, где не было слышно драки. Она едва могла терпеть голос Макса, орущего все громче, и совсем не могла выносить слез. Когда ее мать начинала плакать: сначала тихо, но потом все громче, всхлипывая так, что становилось слышно в каждой комнате в доме, это было сигналом для Амбер бежать в свое укрытие из любого места в доме, где бы она на тот момент ни находилась. Здесь, и только здесь, отгороженная от внешнего шума, она успокаивалась, ее сердцебиение становилось реже, паника, сжимавшая грудную клетку мертвой хваткой, постепенно ослабевала. Тишина ее убежища была глубокой и успокаивающей. Она завернулась в ближайший шарф и стала спокойно отсчитывать минуты, надеясь, что ссора не продлится слишком долго. Один, два, три… Она досчитала до девяти, когда услышала, как хлопнула входная дверь и тяжелые шаги раздались на лестнице. Наружная дверь тоже сильно хлопнула, оконные стекла задребезжали. Она затаила дыхание, но больше ничего не последовало. Она подождала еще несколько минут, гадая, что будет дальше. Стояла тишина. Потом она услышала, как машина Макса завелась. Двигатель прорычал один раз, другой… и машина уехала.

Она вздохнула с облегчением, вылезла из своего укрытия и побежала вверх по лестнице.

Ее мама лежала на обитом шелком диване в гостиной на втором этаже. Она повернула свое заплаканное лицо к Амбер, когда та вбежала в комнату.

— Дорогая, — тихо сказала она, — Макс уехал.

— Да, я знаю, — ответила Амбер, — но сегодня только понедельник. Он скоро вернется, я уверена. Ты хочешь чего-нибудь?

— Просто обними меня, дорогая, — сказала мама, вытирая слезы. — Иди, обними меня.

— Нет, — сказала Амбер твердо, глядя на тушь, растекшуюся по маминым щекам. — Ты меня испачкаешь. Я пришлю к тебе Кристину.

И она повернулась, чтобы уйти.

— Ты не попросишь ее принести мне немного… чаю? — сказала мама ей вслед. Амбер взглянула на нее. Чаю? Бренди больше подойдет для такого случая. Она побежала вниз по лестнице.

На кухне она увидела Кристину, их домработницу-польку, занятую приготовлением еды, хорошо отрепетированной повседневной процедурой. Кристина улыбнулась и обняла ее, прежде чем исчезнуть с подносом на лестнице. Амбер схватила из шкафа свое пальто, взяла домашнее задание и выбежала из дома, сильно хлопнув уличной дверью. Она добежала по улице до дома Бекки, и нетерпеливо позвонила в дверь. Она хотела как можно скорее оказаться подальше от домашних проблем.

Дверь открыла мама Бекки. Увидев расстроенную до слез несчастную десятилетнюю девочку, стоявшую на ступеньках, женщина вздохнула. Миллионер Макс Сэлл жил через дорогу от них, в этом не было ничего плохого, но почему-то всегда было жаль его детей, особенно Амбер. С таким отцом, как Макс, было уже само по себе нелегко: неразбериха в его связях — жена с семьей в Лондоне, а любовница с дочерью в Риме, — но еще и с такой пустоголовой алкоголичкой, как Анджела, в качестве матери… неудивительно, что бедная девочка выглядела теперь такой несчастной.

— Бекки наверху, дорогая, — сказала она, борясь с желанием обнять Амбер, когда та проскользнула мимо. Она наблюдала, как девочка скакала вверх через две ступени. Однако вслух ничего не сказала, прислушиваясь, как хлопнула дверь наверху в комнате Бекки. Амбер была не из тех девочек, которых хочется приласкать и приголубить. Слишком самостоятельная и уверенная в себе для своих десяти лет. Словно всем своим видом ребенок показывал, что не нуждается ни в чьей помощи и сочувствии и способен со всем справится сам. Это было так не похоже на ее собственную дочь, Бекки, часто думала Сьюзан Олдридж. Обе девочки дружили с детского сада и были как сестры, но по характеру оказались совершенно разными. Амбер, с задатками лидера и большой силой воли, привыкла руководить, отличалась практичностью и серьезностью. Бекки — мечтательница, вся в своих фантазиях, ведомая, легкая в общении девочка, которой нетрудно было угодить. Сьюзан думала, что в основе дружбы девочек лежало сходство противоположностей. Она заперла входную дверь и отправилась на кухню, размышляя, что приготовить к обеду. Она была уверена, что Бекки съест все, что бы перед ней ни поставили. Но Амбер была слишком разборчива с чересчур длинным списком «Этого я не ем».

Наверху в мягком свете комнаты Бекки Амбер немного успокоилась. Она ничего не сказала с тех пор, как пришла в комнату, но при виде знакомых вещей Бекки — книги, куклы, пластинки, рулоны бумаги и сотни цветных карандашей, — она неизменно приходила в себя. Бекки тоже ничего не сказала, просто взяла пачку цветных карандашей и стопку бумаги и положила на пол. Она неторопливо готовилась к их любимой игре в бумажных кукол. Амбер взяла несколько карандашей, неохотно вступая в игру. На самом деле это была любимая игра только для Бекки. У нее очень хорошо получалось рисовать, подбирать одежду и аксессуары… Порой Амбер просто сидела рядом и смотрела, завороженная прирожденным даром Бекки к подбору цветов и моделей и превращением пустых листов бумаги в тысячи кукольных костюмов, ни один из которых не был похож на предыдущий. Она и понятия не имела, как это удавалось подруге.

Она наблюдала, как Бекки взяла ножницы из коробки для обуви и начала вырезать серые брюки, которые только что нарисовала. Ей нравилось, как свисали светлые локоны подруги, когда девочка вырезала, внимательно следуя контуру, по которому скользили ножницы. Все, что она делала, получалось красивым и аккуратным. Амбер, чьи бумажные куклы выглядели так, словно их вырвали, а не вырезали из бумаги, завидовала Бекки.

Она осмотрелась. Ей нравилась комната. Она была наполнена любимыми безделушками Бекки: рисунками, маленькими керамическими кувшинчиками, карандашами и кистями. Ее лучшие картины висели на стенах, одежда была сложена в корзине, зимние пальто и шапки — на вешалке, ее коллекция балетных туфелек… Но комната была не в беспорядке, а просто наполнена… жизнью. Она очень отличалась от пустой комнаты Амбер. Дома горничная приходила в ее комнату дважды в день: сразу после ее ухода в школу и после обеда, чтобы проверить шкафчики и убрать постель. Это походило на жизнь в отеле, жаловалась Амбер Кристине. Но с указаниями Макса прислуге было бесполезно спорить: в квартире должно быть чисто, минимум хлама. Амбер вспомнила, как Макс после возвращения из недельной деловой поездки обнаружил, что они с Киераном ни разу не принимали ванну. Ей тогда было восемь лет, а брату десять, и они поспорили, сколько они смогут обойтись без… Макс был в бешенстве. После этого случая была нанята армия прислуги, которая мыла, чистила и драила все уголки дома, приводя все в столь желаемый Максом порядок. Макс, Макс, Макс. Словно все в этой жизни крутилось вокруг него. Ни она, ни Киеран даже не называли его «папочкой», она не знала почему. Это звучало бы так… глупо. Он был просто Максом. Так же, как и Анджела была Анджелой, а не «мамочкой». Анджела, конечно, никогда и не вела себя как мать. Она была скандальным, пьяным и хрупким созданием, каким они всегда ее и помнили.

Амбер разглядывала кукольную одежду, медленно оживавшую под руками Бекки. Яркая модная юбка, фламандский шарфик… стильные туфли на высоком каблуке. Амбер вздохнула. Ей так хотелось, чтобы у нее так же хорошо что-то получалось. Даже неважно что. Ей нравилось, как говорили о Бекки: «одаренная в искусстве». Но о ней никто никогда не сказал ничего подобного, кроме того, какой ранимой она была и как неплохо справлялась со своим положением. Но ей надоело «справляться». Она даже не знала, что это значило.

1

Лондон, Англия, 1978

Амбер проснулась рано, выдернутая из сна приступом ноющей боли внизу живота и звуками голосов снизу. Она лежала очень тихо, в надежде, что невыносимая боль наконец отступит. Это были ее первые месячные. Она знала, чего ожидать — мама Бекки рассказала им обеим все, что следовало об этом знать, хотя и не сказала им, что это может быть так больно. Но боль в животе показалась ей ничем по сравнению с охватившим ее ужасом от орущего Макса. Сна уже не было. Она сползла с кровати, дошла до ванной, быстро помылась, отыскала пачку гигиенических салфеток, которую дала ей миссис Олдридж, и надела чистую пижаму. Она как раз собиралась снова лечь, когда услышала сильный шум внизу, сопровождаемый звуком бьющегося стекла. Анджела, должно быть, запустила чем-то в Макса. Или, наоборот, он в нее что-то запустил. Раздался еще один крик, потом звук, словно по полу волокли что-то тяжелое. Амбер услышала, как отворилась дверь комнаты брата в другом конце коридора. Она открыла свою дверь, ее сердце учащенно колотилось.

— Что происходит? — спросил Киеран, испуганно глядя на нее.

— Я не знаю, — прошептала Амбер, перегибаясь через перила балюстрады, — я сама только что проснулась.

— Я думал, он в Риме, с этой чертовой Франческой, — пробормотал Киеран.

— Он вернулся поздно вечером, — сказала Амбер. — Анджела, видимо, его не ждала… Она ведь начала пить только вчера.

Амбер посмотрела на Киерана. Черты его лица были жесткими. Он ненавидел, когда Анджела расстраивалась, а тем более когда родители вот так ссорились. Амбер вздохнула и отвернулась. Хотя Киеран был на два года старше, ей казалось, что было наоборот — именно ей приходилось его успокаивать. Он всегда пытался не подавать виду при взгляде на пьяную Анджелу, притворяясь, что ничего не случилось, что у всех такое происходит время от времени, что все нормально, но потом, Амбер знала, потребуется много дней, чтобы вытащить его из этого замкнутого мрачного состояния.

Раздался завершающий хлопок дверью, поворот ключа в замке, наконец, слава богу, воцарилась тишина. Киеран развернулся и быстро пошел в свою комнату. Амбер наблюдала, как он пытался нащупать в кармане халата пачку сигарет, которую он всегда туда клал. Ее пригвоздил к месту холодный парализующий страх, расползавшийся по жилам. Что-то должно было случиться, она ощущала это так же ясно, как и изменения, происходившие в ее организме.

На следующее утро в доме было необычайно тихо. Кристина не пришла будить ее. Амбер встала поздно и опаздывала в школу. Она сразу натянула школьную форму и побежала вниз. Анджелы нигде не было видно. Киеран уже ушел в школу. Она направилась в столовую, не зная, чего и ожидать. Макс сидел за столом в халате, спокойно читал газету, словно ничего и не произошло. Она аккуратно присела рядом, боясь потревожить его.

— Где Анджела? — спросила она, наливая насколько могла осторожно молоко в свои хлопья.

— Вашей маме требуется немного отдохнуть, — сказал Макс, откладывая газету и глядя на дочь. Амбер нервно сглотнула.

— Она в постели?

— Да, ненадолго. Но сегодня позднее она уедет.

— Уедет? Куда?

— Туда, где покой. — Макс пристально изучал ее. Амбер стало не по себе от его взгляда. — Об этом-то я и хотел с тобой поговорить.

— А ты теперь будешь жить здесь? Постоянно? — слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать.

— Не совсем так. — Он улыбнулся ей. А потом его слова обрушились на нее как неожиданный удар: — Я собираюсь отправить тебя в Рим на несколько недель. Я слишком сейчас занят, чтобы быть тут все время. Киеран может остаться здесь один, но ты еще слишком мала. Я организую тебе там частные уроки. В любом случае, сейчас уже почти конец года. Франческа и Паола за тобой присмотрят. — И он снова окунулся в свою газету.

Сердце Амбер ушло в пятки, она с ужасом взирала на Макса. Она хотела что-то сказать, но слова застряли у нее в горле. «Нет! — хотелось ей завизжать. — Я не поеду, ты не сможешь меня заставить! На несколько недель? С Франческой? И с Паолой? Моей сводной сестрой, которую я ненавижу больше, чем что-либо или кого-либо на свете!» Она не могла бы себе представить и часа, проведенного с Паолой, не то что несколько недель. Она тихо сидела рядом с ним, силясь заставить себя заговорить. «Не поеду!» Но Максу нельзя было сказать «нет». Это было просто невозможно. И Амбер хорошо знала правила. Она наклонила голову, вытерла слезы и засунула себе в рот ложку хлопьев. Она предчувствовала, что произойдет что-то ужасное. И это было даже не то, что уезжала Анджела, а саму Амбер отправляли в Рим, к Франческе и Паоле. Ее тошнило от подавляемого гнева. Она задвинула стул, пробормотала «до свидания» и побежала к себе, прежде чем Макс успеет произнести что-то еще менее утешительное.

Макс наблюдал, как Амбер убежала в свою комнату. Несмотря на его внешнее спокойствие, в нем все кипело. Он был взбешен поведением Анджелы. Она снова сделала это. А он только собирался поехать в Восточную Европу, чтобы заняться крупной сделкой и лично провести непростые переговоры. Ему нужна была чистая голова, свободная от несообразных эмоций, которые всегда окружали его жену. Ему нужно было понимание и спокойствие, а не постоянные сцены этой невротической драмы, центром которой она являлась. Она просто была не в состоянии этого понять… А ведь он дал ей все, она ни в чем не нуждалась. Красивый дом, кучу денег, двоих здоровых детей… Все, о чем только могла мечтать женщина, так какого черта она хотела теперь? Он резко отодвинул тарелку, злость захлестнула его, прогнав аппетит. Он осмотрел элегантно обставленную комнату, редкие картины на стенах, чудесный китайский фарфор, на тарелке осталась лежать нетронутая яичница с беконом. Да, у нее было все. Он прошел длинный трудный путь, чтобы добиться всего этого, а она теперь хотела поставить на всем этом крест? Из-за какой-то бутылки виски? Макс покачал головой. Это было за пределами его понимания. Его взгляд медленно переместился с полированной поверхности обеденного стола на искусно расставленные вокруг букеты цветов. Гнев новой волной охватил его, неожиданно наполняя незнакомой необъяснимой скорбью. Он отодвинул стул и пошел вверх в кабинет тяжелым, не свойственным ему шагом. Мгновение он постоял в дверном проеме, осматривая кабинет, свои вещи. Его личные книги, любимые картины и скульптуры, красивый письменный стол, купленный для него Анджелой много лет назад… Он подошел к столу и сел. Открыл левый шкафчик стола. Внутри на белой ткани лежала самая дорогая для него вещь: вислоухий, уже давно не подлежащий никакому ремонту плюшевый медвежонок. Макс уставился на него, мгновенно проваливаясь в воспоминания. В долю секунды он перенесся туда, откуда был родом, где все начиналось.

Холодное сентябрьское утро 1939 года. Холод был такой, что забирался тебе под одежду, удивляя своей неотвратимостью, сигнализировавшей о конце лета. Девятилетний Маркус Сальцман, однако, думал не о холоде, у него была значительно более важная проблема. Его мама плакала уже на протяжении нескольких дней, и никто не мог объяснить ему почему. Его отец исчез куда-то на прошлой неделе, а вчера неожиданно вернулся и казался теперь на десять лет старше. Маркус был единственным ребенком в семье, ему не с кем было поделиться тем, что его тревожило. Лотте, домработница, к которой он часто обращался, когда мутти была расстроена, ничего ему теперь не говорила. Она сжимала губы в жуткую ниточку, и кроме перешептываний в коридоре с Джошимом, прислугой отца, он от нее больше ничего не слышал. Ничего. Ему самому оставалось лишь догадываться, что происходит. Помимо разговоров о войне, которая, как говорили, должна была начаться со дня на день, он услышал и кое-что еще в ту ночь. Его дядюшки тоже пришли, и добрый сосед герр Финкельштейн. Из обрывков разговора ему вырисовывались лишь непонятные слова: киндертранспорт, Англия, культургемайнде, и он тщетно пытался поймать смысл сказанного. Но прежде, чем он успел услышать достаточно, чтобы обдумать и пойти наверх к матери за объяснениями, Лотте обнаружила его под дверью и отправила спать.

И вот теперь в это холодное сентябрьское утро он пытался натянуть на себя колючее шерстяное белье, удивляясь, почему его отправили в гардеробную и велели одеться потеплее. Вскоре он все понял.

Мутти не могла… или не хотела смотреть ему в глаза. Его отец стоял у окон гардеробной, глядя на что-то невидимое на улице. Его любимая тетушка Бертильда тихо плакала в углу комнаты. Маркус смотрел на них всех, слишком смущенный, чтобы говорить. Уехать? В Англию? Одному? Он пробормотал: «А разве вы все со мной не поедете? Как же вы? А мутти?» — на что его отец, отвернувшись от окна, ответил даже по понятиям Маркуса чересчур наигранным голосом: «И мы все тоже к тебе приедем. Скоро». Это было неслыханной ложью.

Все было решено в последнюю минуту. Гаральд Сальцман благодаря неожиданной благосклонности своего немецкого клиента сумел устроить место для своего единственного сына на один из последних детских поездов, эвакуировавших детей из Германии в Голландию, а потом в Гарвич. Маркус Сальцман прибыл в Гарвич шестого сентября, за три дня до начала войны. Он плохо помнил прощание на перроне, как его засунули в вагон с двумя сотнями других детей, напуганных и плакавших. Огромные окна немецкого поезда были опущены, чтобы позволить родителям взглянуть на своих детей в последний раз. Медленное отправление, родительские рыдания. Немецкие войска, марширующие на фоне унылого осеннего ландшафта, Голландия, переправа… Все это проходило перед невидящими глазами мальчика, оставляя мимолетные впечатления. Он сошел с парома в Гарвиче в удивительно солнечный яркий день и тут же понял, что все его домашнее миропонимание ничем не поможет ему в этом ином, неизвестном мире. Он не знал ни слова из языка, на котором здесь говорили. Единственный ребенок, с которым он подружился при переправе через Ла Манш, исчез, едва они прибыли. Маркус видел, как его уводила пожилая пара, очевидно, очень довольная его прибытием. И вот так он остался совсем один. В одной руке у него был маленький кожаный чемоданчик, наспех собранный его матерью, а в другой — Солли, маленький вислоухий плюшевый медвежонок, которого тетушка Бертильда сунула ему через окно уже отъезжавшего поезда. У него не было ни денег, ни адреса, по которому его ждали, ни имен людей, которых следовало искать, лишь кусок скомканной бумаги, который Мутти велела ему беречь, что бы ни случилось… и Солли. «Нам просто не хватило времени, — в отчаянии кричал его отец на перроне, а ветер смешивал его слова со свистом поезда. — Мы ничего не успели как следует организовать… не хватило времени…» Это был последний раз, когда он видел своих родителей.

Он решил все забыть. Шесть лет в приюте на Нисден-Лейн на севере Лондона в условиях, о которых дома в Дрездене он даже в книжках не читал. Он попал сюда из богатого, обеспеченного, культурного дома, где у него было все, чего бы он ни пожелал. Он узнал, что такое жить в голоде, с постоянной ноющей болью в желудке, которая не прекращалась даже тогда, когда они воровали с кухни что-либо поздно ночью. Он познал холод, не отступающий даже летом. Научился ограждать себя от всех вокруг, забывать о том, кем он был на самом деле до этого. Он быстро и хорошо выучил английский, стер все признаки иностранца в своем голосе и манерах. Он был высоким и привлекательным, умел становиться обворожительным, когда сам того хотел, и резким, несговорчивым, когда отстаивал свои интересы. Он стал сообразительным и жизнестойким, несмотря на пробелы в образовании и нестабильность его новой жизни. Он превратился в Макса Сэлла и похоронил Маркуса Сальцмана. Когда ему исполнилось шестнадцать, война закончилась, и Макс знал, что пришло время двигаться дальше. Он покинул приют в мрачное дождливое утро понедельника все с тем же кожаным чемоданчиком, рекомендательным письмом для Сэйнсбери от одного из воспитателей и измятым куском бумаги, в котором хранились три неограненных алмаза его матери. Солли уместился теперь в чемоданчике с парой брюк и двумя парами носков.

Его первой работой было отскребывание полов в мясном отделе Сэйнсбери в Кэнтиш-Таун. Это была грязная утомительная работа, но на другую Макс пока не мог рассчитывать. И все же это было лучше, чем в доме двадцать четыре по Нисден-Лейн. Он нашел себе жилье на улице Берд в Камден-Таун. Малюсенькая комната на чердаке с хозяйской ванной внизу. Миссис Мортимер, грузная перезрелая женщина, хозяйка квартиры, запала на него и приносила ему остатки с хозяйского стола, когда он приходил с работы за полночь, стирала и утюжила его единственную приличную рубаху и даже делала ему завтрак по воскресеньям, когда вся ее семья уходила в церковь. Макс не был дураком. Он потерял с ней свою девственность в один из зимних вечеров, когда Артур, ее чертов муж, ушел к соседу слушать транзистор, а дети уже спали. Она была ненасытной, хотя и не непристойной, а когда все закончилось, она поправила прическу и, заткнув рубашку в юбки, потянулась поцеловать его. Макс отвернулся. Он не мог вынести этого жеста привязанности. Она же получила то, за чем пришла, не так ли? Да и он тоже — стал теперь мужчиной.

После того как она исчезла внизу, он лежал на кровати и курил, просчитывая свой следующий шаг. Деньги. Вот что заставляло крутиться этот мир. Все строилось на деньгах, значит, надо было научиться их делать. Он хотел слышать утонченный звук китайского фарфора за обеденным столом, есть еду, с заботой приготовленную другими людьми, поднимать крышку супницы и вдыхать аромат мяса, овощей и специй, пронизывающий воздух. Он хотел спать на жестком матрасе с чистыми, свежевыглаженными простынями. Ему неинтересно отскребывать кровь и внутренности с прилавка и наблюдать за мистером Хендерсоном, мясником, аккуратно отвешивающим фарш и ливерную колбасу терпеливо ожидающим домохозяйкам. Он затушил сигарету и откинулся на спину, уставившись в потолок.

2

Бекки смотрела на замкнутое несчастное лицо Амбер, страстно желая сказать что-нибудь, чтобы приободрить ее. Она пыталась сделать это, но ничего подходящего не приходило в голову. Она была так же расстроена, как и сама Амбер. Уехать? На полных шесть недель? Она просто не могла поверить в это. Амбер не попадет на вечеринку по случаю четырнадцатилетия Бекки, она также пропустит выпускной вечер и все, что они придумали на окончание школьного года. Она с мрачным видом завернулась в одеяло, раздумывая, как ей пережить такой поворот событий. Они были неразлучны. Они никогда не расставались с того момента, когда Амбер впервые появилась в их детском саду почти десять лет назад. Один мальчишка в их группе дергал Бекки за хвостики и обзывал ее. Амбер подскочила, споткнулась о пластиковый столик, а потом так врезала этому забияке, что у него из глаз немедленно хлынули слезы в три ручья. Воспитательница отправила ее домой за плохое поведение, но она вызвала восхищение и преклонение со стороны Бекки. В ответ Бекки предложила Амбер свою дружбу, она стала ей сестрой и подругой, а Амбер никогда не испытывала такого тепла со стороны другого человека, живя в своем холодном доме в Холланд-парке.

Они увлеченно часами играли в комнате Бекки, а потом прогуливались по Бейсуотеру, покупали мороженое или просто разглядывали витрины, обсуждали мальчиков в классе. Амбер чувствовала себя нормальной, она чувствовала себя членом обычной семьи, такой же, как многие другие. Самой главной добродетелью Бекки было то, что она была постоянной. У нее не было внезапных смен настроений, как у Макса, она не была угрюмой, как Киеран, или своенравной, как Анджела. Бекки всегда была ровной: приветливой, великодушной и всегда готовой сделать то, чего хочет Амбер. Они прекрасно дополняли друг друга. Они постоянно сновали из одного дома в другой, хотя со временем, когда пьянство Анджелы стало более заметным, Амбер всегда старалась устроить так, чтобы после школы они направлялись в дом Бекки, а не в ее. Особенно после того дня, когда они спрятались в гардеробной Анджелы, чтобы поиграть в переодевания среди сотен нарядов, развешанных на плечиках в своей первозданной чистоте и в пластиковых пакетах. Там, среди всех этих тряпок, они и нашли Анджелу, которая сидела на полу, раскачиваясь, как кукла-неваляшка, с пустым стаканом из-под виски в руке, прижимая к груди новые наряды вместе с бумажной оберткой, в которую они были упакованы. Она бормотала одни и те же слова, которые успокаивали ее: «Новенькие платья. Такие чистые и свежие…» Амбер обеими руками повернула Бекки спиной к этому зрелищу, схватила ее за руку, и они бегом бросились вниз по лестнице, не останавливаясь до самых дверей дома Бекки. Они нажали на звонок не меньше десяти раз, пока мама Бекки не подошла, чтобы открыть им.

— Может, нам сходить… может, ты хочешь пройтись по магазинам? — спросила Бекки с сомнением в голосе.

— Зачем?

— Ну, ты могла бы купить что-нибудь, одежду там, или какие-то вещи… для поездки в Рим, — предложила Бекки, стараясь переключиться на что-то полезное.

— Мне ничего не нужно! — сердито пробормотала Амбер.

— Я знаю, но… ладно, но не можем же мы просидеть здесь весь день просто так.

— Можем, — упрямо заявила Амбер. Бекки вздохнула. Она знала, что лучше не спорить с ней, когда у нее плохое настроение. Иногда Бекки думала про себя, что эта девчонка всего лишь более юная копия своего отца. Она никогда не говорила этого самой Амбер, потому что скорее всего Амбер в ответ могла бы ударить ее. Было что-то в отце Амбер — Максе, что приводило Бекки в ужас. Он был совсем непохож на других отцов, которых ей доводилось встречать. Красивый мужчина — высокий, прекрасно одетый, очень привлекательный, богатый, знаменитый и все такое, и все же такой замкнутый и недоступный, что никогда нельзя было понять, что он собирается сказать, если вообще замечает ваше присутствие. И хотя ее собственный отец был совершенно незначительной фигурой по сравнению с Максом, Бекки испытывала облегчение от того, что у нее дома был рассеянный и довольно скучный по сравнению с Максом папа, даже когда ей приходилось постоянно напоминать ему, кто такие Осмонды и почему Донни нравится ей больше. По крайней мере ей не надо было обдумывать каждое слово, перед тем как сказать ему что-то. Бекки смотрела на Амбер в замешательстве до тех пор, пока мама не позвала их. Она испекла печенье к чаю и спрашивала, не хотят ли девочки его попробовать.

Через два дома вверх по дороге в своем просторном элегантном доме Анджела Сэлл взяла серебряную фляжку и вытрясла из нее несколько последних капель бренди в пустую чайную чашку. Она оглянулась вокруг. Гардеробная тщательно убрана, вокруг тихо. Кристина принесла большой букет алых роз от цветочника на углу улицы. Они были поставлены в стеклянную вазу на боковом столике из красного дерева, их бутоны только начинали распускаться и набирать цвет в спокойном белом пространстве. Анджела чувствовала свою связь с этими цветами, потому что они были такими кровавыми, вызывающе алыми на фоне стерильной белизны обстановки, окружающей ее. Декор верхнего этажа, где, в основном, жила она, был сделан в соответствии со вкусом Макса. Она замерла, ее рука протянулась к маленькому серебряному звонку, которым она вызывала прислугу наверх. Ей нужно было как-то освежиться, принять ванну или сделать что-то, что поднимет ей настроение и позволит пережить длинную, утомительную вторую половину дня. У нее не было ни малейшего представления о том, когда ее муж вернется. В такие дни ей все оказывалось безразлично. Но так было не всегда. В отличие от Макса, который, казалось, не терял ни единой секунды из своего драгоценного времени на размышления о том, как должны идти дела, она могла вспомнить все. Каждую маленькую драгоценную деталь. Она точно знала, когда впервые положила глаз на Макса — это было в доме ее родителей в Вилтшире в те же самые дни, когда был выпущен первый хит Битлз «Люби меня». Это было 5 октября 1962 года. Она помнила об этом потому, что они с сестрой Мэри Энн танцевали на кухне под музыку из радиоприемника, когда задняя дверь отворилась и высокий привлекательный молодой человек вошел в дом, держа в руках кепку. Это был шофер лорда Сэйнсбери, как сообщила ей кухарка миссис Бэмбридж. Они с Мэри Энн перестали танцевать, начали нервно хихикать, а миссис Бэмбридж проводила молодого человека в чайную комнату. Анджела помнила его темные глаза, которые задержались на ней, и то, как сестра пихнула ее прямо в бок и сказала, что нельзя так пялиться. Во время ужина в тот же вечер с лордом Сэйнсбери и его женой ее взгляд постоянно возвращался к двери кухни в поисках этого молодого человека — Макса. К тому времени ей уже удалось выяснить, как его зовут. Он ужинал вместе с миссис Бэмбридж и дворецким ее отца. Они все остались ночевать, она слышала, как ее мать отдавала распоряжения горничной, чтобы в Голубой гостиной постелили гостям, а в маленькой каморке над кухней — их водителю. Анджела сделала вид, что не замечает предостерегающих взглядов своей сестры, и вышла после ужина из дома, якобы пройтись по саду, но на самом деле она высматривала сквозь окна кухни, не появится ли этот шофер.

Ей тогда исполнилось шестнадцать лет. Она была прелестной, богатой и ужасно застенчивой девушкой. За ней никто не ухаживал, ее никто еще не целовал. В общем, было не совсем так, но ей казалось, что это должно выглядеть как-то иначе. Ей не понравилось, как это было. Безумно хотелось вырваться из-под удушающей заботы и опеки собственных родителей, лорда и леди Веймаус, и попасть в Лондон — большой город, чтобы смешаться с толпой людей, бродить по местам, о которых она так много слышала по радио и видела по телевизору. Девушке казалось, что она немного похожа на женщину с обложки журнала «Вог» в местном газетном киоске, Джин Шримптон, хотя мама и не позволила дочери купить этот журнал. Анджела провела много часов у зеркала, пытаясь взбить свои волосы в такую же прическу, и тайком накрасила губы самой бледной губной помадой в тот вечер перед ужином.

— Анджела? — прозвучал голос ее матери в саду. Она обернулась, чувствуя себя преступницей, пойманной на месте. — Становится поздно, — продолжила мать, — иди домой, пока не стемнело совсем.

— Иду! — выкрикнула Анджела. — Я только… покормлю уток, — добавила она и подавила нервный смешок. Утки? Раньше она не проявляла ни малейшего интереса к их хозяйству. Утки были просто частью пейзажа, необходимым элементом сельской обстановки, которая, по мнению ее отца, должна быть у каждого человека, занимающего положение. Анджела вздохнула. В этом-то все дело, это и есть самая серьезная проблема в ее жизни, в их жизни. Ее родители. Они считали, что должны делать то-то и то-то, даже если им этого не хочется. Ее мама, в чем Анджела была совершенно уверена, просто ненавидела деревню и их огромный, стоящий на ветру дом. Она терпеть не могла бродить вокруг в высоких резиновых сапогах с красиво уложенной прической, спрятанной под шарфом. Ей ничего не хотелось больше, чем просто оставаться в Лондоне на каждый уик-энд на их вилле в Кенсингтоне с друзьями — партнерами по бриджу, сплетничая и попивая чай с несколькими каплями джина. Анджела знала все об этих долгих вечерах. Она ненавидела их так же сильно, как и утомительные скучные вечера, проведенные у камина в гостиной деревенского Хэддон-холла.

— Добрый вечер! — неожиданно ворвался в ее размышления мужской голос. От неожиданности она словно потеряла дар речи. Это был он! Макс! Шофер Сэйнсбери. Он стоял по другую сторону ограды.

— О господи, вы напугали меня! — задыхаясь, проговорила девушка, стараясь рассмотреть его лицо в сгущающихся сумерках.

— Простите. Я слышал, вы сказали, что собираетесь накормить уток. — Он вышел из-за ограды и приблизился к Анджеле.

— Да-да. Они здесь внизу возле пруда. Я собиралась… я уже шла к ним.

— И чем же вы собираетесь их кормить? — спросил Макс, глядя на ее пустые руки и улыбаясь. Она покраснела.

— Ох, у меня… у меня есть немного корок и сухарей. Должно быть, я оставила их где-то там. На кухне, — торопливо заговорила Анджела. — Да. Конечно.

Казалось, что он смеется над ней. Она опустила глаза и покраснела еще больше. Макс так смотрел на нее, что ей трудно было выдержать его взгляд. Никто прежде не смотрел на нее так. Пристально и с интересом. Или ей так только казалось? Девушка привыкла к сдержанности своего отца, его манере разговаривать с женой и дочерьми так, как будто бы они были единым целым, его тремя женщинами в одном лице.

— Пойдемте, я провожу вас. Может быть, мы найдем какой-нибудь корм для уток по дороге.

Анджела кивнула. Ей нравилось, как он говорит. Его голос был уверенным, гладким, спокойным, не таким, как у их прислуги в Хэддон-холле. На самом деле трудно поверить, что Макс принадлежал к числу тех, кого ее мама называла «помощниками». Девушка никогда прежде не встречала таких людей, как он. В нем было нечто удивительное, живое и сильное, он выглядел и вел себя так, как будто бы ему совершенно безразлично, что могут думать по этому поводу остальные. Ей это очень нравилось. Макс был именно таким, каким должен быть настоящий мужчина. Она осторожно приобняла услужливо подставленный ей сгиб локтя и вся затрепетала. Потом взглянула прямо в его лицо и улыбнулась. Макс. Больше всего на свете ей хотелось быть рядом с ним.

3

Мадлен Сабо наблюдала за тем, как две девочки-подростки медленно идут вверх по дороге, постоянно останавливаясь, разглядывая что-то в витринах дорогих магазинов. Она следила за ними издали, стараясь не приближаться, ремешки ее школьного ранца волочились по земле у нее за спиной. Ей тоже хотелось иметь такую подружку, с которой она могла бы вместе идти домой из школы, останавливаясь по пути то там, то тут, восхищаясь выставленными в витринах нарядами или туфлями. Она взглянула вниз на собственные туфли — отвратительные, мерзкие туфли, которые кто-то отдал ее матери для Мадлен, — и скривилась. Они были слишком велики для нее, и ее ноги болтались в них. Она подняла голову. Парочка исчезла в одном из магазинов. Мадлен остановилась и посмотрела на часы. Было почти пять часов дня. Мама ждет ее дома с минуты на минуту. Она должна помочь ей приготовить ужин. Мадлен следовало идти совсем в другую сторону, а не следить за двумя подружками из Рэдклиффа — частной школы на углу. Кошки с обрыва — так обзывали мальчишки из школы Мадлен учениц, высовываясь с верхней площадки автобуса номер пятнадцать. Девочки в ответ лишь встряхивали блестящими волосами и еще выше задирали носы перед этими невоспитанными грубыми мальчишками из Короля Георга — громоздкой и отвратительной государственной школы, в которую ходила Мадлен, вернее, вынуждена была ходить.

Она не последовала за двумя девочками, а развернулась и направилась в противоположную сторону, как будто бы ей просто надо было сначала пройти в эту сторону по каким-то делам. Ей очень нравились эти девочки — одна высокая, очень яркая, с густыми вьющимися каштановыми волосами и голубыми глазами и другая — поменьше, рыжеволосая, с длинными прямыми волосами и веснушками по всему лицу. Ей было интересно, как их зовут. Ей нравилась их форма — бордовые юбки, белые блузки и темно-зеленые жакеты зимой, а летом — светло-зеленые рубашки с короткими рукавами. Мадлен мечтала носить подходящую форму, а не просто «светлый верх — темный низ» — правило, к которому никто не прислушивался. Это позволило бы ей избавиться от раздумий о том, что из очень скромного гардероба надеть утром. «Но почему же выбор такой скромный?» — зло вопрошала она себя каждое утро. Потому что она становилась толще. Потому что слишком много ела. Потому что ненавидела свою школу и тех, кто в ней учится. Ей была противна сама мысль о том, что она — одна из многих ничем не примечательных девочек-иностранок. Девочка с неистребимым акцентом, с которым ей никак не удавалось справиться, несмотря на все прилагаемые усилия. Девочка в смешной одежде и с родителями, которые не говорят по-английски. Она обернулась в последний раз и заметила, что две девочки вышли из магазина, в руках у каждой было по пакету. Значит, у них есть деньги, чтобы покупать вещи, с тоской подумала Мадлен. Это была еще одна причина, из-за которой она ненавидела свою жизнь. У ее родителей не было денег. Не то чтобы совсем не было. Достаточно на самые неотложные нужды. Денег хватало на дом, еду и одежду для всех троих — Имре — ее отца, Майи — ее матери и для нее — Мадлен. Мадлен старалась тщательно скрывать от родителей, насколько сильно она ненавидит всю эту поношенную одежду, которую клиенты ее матери, дома которых она убирала, время от времени отдавали ей. Особенно те женщины, которые видели дочь своей уборщицы и восторгались исключительно хорошенькой полной девочкой с длинными темно-русыми волосами и темными карими глазами, пушистыми ресницами и высокими славянскими скулами. Мадлен перестала сопровождать свою мать на работу и помогать ей, после того как одна из хозяек заметила, что девочка слишком выросла. Сколько ей лет, ты говорила, Майя? Четырнадцать? А на вид можно дать все восемнадцать: у нее такая полная грудь и томные глаза. Мадлен отвернулась тогда, потому что лицо ее вспыхнуло от гнева и смущения. Она не виновата в том, что ее грудь неожиданно увеличилась в размерах. Она нисколько не виновата в этом, и даже наоборот. Ей все время приходилось прикрывать грудь руками и желать, чтобы мужчины на автобусной остановке или у прилавка в магазине перестали пялиться на нее. Она ненавидела их. На самом деле в ее жизни и окружении было совсем немного вещей, которые Мадлен любила. Книги. Она любила книги. Книги были ее возможностью укрыться от жизни, сбежать из нее. Она читала все, что попадалось ей под руку на венгерском или на английском языках. Она читала все, что ее родители взяли с собой, когда сбежали на Запад, и все, что смогла найти в домах их венгерских друзей в Лондоне, но этого было мало. Она жадно глотала книги из школьной библиотеки и городской библиотеки, которая располагалась выше по дороге. Ее мама совсем было отчаялась удовлетворить растущие читательские аппетиты дочери, к счастью, одна из ее клиенток — пожилая английская дама, у которой весь дом был набит книгами, разрешила Мадлен «брать все, что ей нравится». В доме миссис Джемисон было достаточно книг, чтобы занять Мадлен на ближайшие три года, с восторгом сообщила Майя своему мужу вечером в тот же день. Они оба вздохнули с облегчением. Бесконечным источником боли и стыда для них оказалось то, что часто они были не в состоянии воспользоваться возможностями, предоставленными Западом, и дать собственному ребенку те преимущества, которых у них якобы не было до эмиграции.

Майя Сабо, прежде детская писательница, ныне уборщица, не была в этом уверена. Иногда, когда ей хватало сил и времени задуматься, жизнь ее семьи в Будапеште казалась ей намного лучше той, которую они вели теперь. Но она редко позволяла себе думать подобным образом, иначе она бы просто сошла с ума.

4

Десятилетняя Паола Росси так сильно хлопнула дверью, что стекла в окнах задрожали. Она сбежала вниз в коридор, выложенный мрамором, а затем в свою комнату. Ворвавшись в дверь, бросилась ничком на кровать, ухватилась руками за шелковое покрывало и сильно сжала его в кулаках. Она была в бешенстве. Ее сводная сестра приезжает, чтобы пожить здесь с ними шесть недель — целую вечность! И из-за этого девочке запретили ехать на Сардинию с лучшей подругой Даниэлой и ее семьей. Это не может быть правдой! Она уткнулась лицом в мягкую белую наволочку и расплакалась. Раздался тихий стук в дверь — ее мать.

— Паола, дорогая, — начала Франческа.

— Уходи, — выкрикнула Паола сдавленным голосом. На минуту воцарилась тишина. Она перевернулась на живот, прижимая подушку к себе, и стала думать о том, как несчастна ее жизнь. Она ненавидела Амбер, просто ненавидела ее. Амбер была на четыре года старше ее. Макс всегда твердил, что она умнее Паолы. Вдобавок ко всему Амбер была его «настоящей» дочерью, потому что ее мать действительно замужем за Максом. Франческа, как это знали все вокруг, была любовницей Макса, а не его женой, что казалось важным и очень существенным отличием, это понимала даже Паола своим детским умишком. Правда заключалась в том, что Паола не могла вынести самой мысли о том, чтобы делить Макса с кем бы то ни было. Она обожала своего отца, полностью и безусловно. Для нее в целом мире не существовало никого столь же красивого, сильного, богатого, живого, чудесного, как ее отец. Мать иногда пыталась осторожно намекнуть дочери, что у Макса тоже есть определенные недостатки. Но обожание Паолы было совершенно непоколебимо. Единственная неправильность в Максе, о которой она заявила своей несколько встревоженной матери, — существование другой семьи. Анджела, Амбер и Киеран. Если бы их не было, то Макс оказался бы самим совершенством. Без них, как часто заявляла Паола, ее жизнь была бы прекрасной. Она могла бы быть центром отцовской вселенной, а не только ребенком на выходные дни. Франческа ничего не говорила в ответ, но втайне очень переживала.

Паола зарыдала еще громче. Приедет Амбер. Она останется. Душа рвалась на куски.

Франческа вошла в гостиную элегантной просторной квартиры на виа Сан-Джакомо в самом сердце Рима, снятой для нее и Паолы, конечно, Максом, и остановилась. Она не знала, что ей следует делать. Макс позвонил в это утро и передал ей свое пожелание, а вернее, это был просто приказ, и она не могла ослушаться. Амбер приедет пожить у них на шесть долгих недель, а от Франчески и Паолы требуется, чтобы они оказали девочке теплый радушный прием.

Франческа пересекла комнату, направляясь к одному из обтянутых бледно-розовым шелком диванов, и села, закусив губу от злости. Она собиралась отправить Паолу на Сардинию с ее подругой по школе и на некоторое время заполучить Макса только для себя одной, а теперь ей приходится отказываться от всего этого ради его дочери. И так приходится мириться с существованием его жены. Она потянулась за сигаретами.

— Мадам? — Белла, ее прелестная служанка, заглянула в комнату. — Мне уже вынимать рыбу? На вечер.

Франческа нахмурилась. Черт! Она совсем забыла, что собиралась устроить этим вечером прием. Посмотрела на часы — было почти пять. Достаточно времени для того, чтобы сбегать к Марко, ее парикмахеру, привести голову в порядок. Она неохотно отложила в сторону зажигалку и сигареты.

— Да, морского черта. Приготовь его так, как на выходных, ну, ты понимаешь, на пару, с лангвини и салатом. Что-нибудь попроще, ладно?