В предгорьях Урала. Книга первая

— А ты приезжай после ярмарки дня через три в гости. У меня сестра именинница.

— Ладно. Едем, — согласился Бекмурза.

Фирсов с Никодимом вернулись в гостиницу под вечер.

Увидев их, Федор Карлович изобразил на своем лице сладчайшую улыбку и заговорил восторженно:

— О! Ви наконец-то. Элеонора спрашивал: где молодой Фирс. Он ошшень благородный. Не дал обижайть своего знакомого. — Наклонившись к уху Сергея, он затараторил: — Элеонора топала ногой на офицера, Элеонора закрыл свой комнайт, — вынув платок, Федор Карлович поднес его к глазам, — и ошшень плакал. Элеонора хорошая девушка.

— Если хорошая, так женись на ней, — оборвал его грубо Никодим.

Вибе вытаращил на расстригу изумленные глаза и, выпятив грудь, произнес с петушиной гордостью: — Майн фрау Амали ошшень умная женщина.

— А ну тебя к лешакам! Все они умные, когда спят, — махнул тот рукой.

Стараясь сгладить выходку Никодима, Сергей спросил:

— Телеграмм нет, Федор Карлович?

Вибе хлопнул себя по лбу и засеменил к конторке.

— Извините, господин Фирсоф, — подавая телеграмму, шаркнул он ножкой.

Сергей прочитал Никодиму:

«Закупай скота больше. Имею контракт интендантством. Подыши компаньона. Выезжай. Отец».

Спрятав телеграмму, молодой Фирсов поднялся с расстригой к себе в комнату.

Через несколько минут послышался осторожный стук, и круглая голова Федора Карловича просунулась через полуоткрытую дверь.

— Вас просит, господин Фирсоф, к себе Элеонора.

— Хорошо, скажите, что приду.

— Берегись аспида и василиска в образе женщины, — погрозил ему пальцем Никодим и, подняв руку, продекламировал:

…Этим ядом я когда-то упивался, И капля страсти слаще мне была, Чем океан необозримый меда…

— Я вижу, ты непрочь в этом меду свою бороду обмочить, — усмехнулся Сергей.

— Нет, — помотал тот головой. — Я давно сжег свои корабли.

Когда Сергей вышел, Елеонский опустился на стул и поник головой.

Ночью Никодим проснулся от неясного шума, который доносился из комнаты Сажней. Приподняв голову с подушки, он стал прислушиваться. Вскоре послышался звон разбитой посуды и падение какого-то предмета на пол.

Поднявшись с кровати, расстрига быстро оделся и вышел в коридор.

Была полночь. Из комнаты певицы доносились возбужденные голоса.

— Так играть нечестно, — донесся до Никодима голос Сергея. Открыв дверь, расстрига увидел молодого Фирсова, стоявшего за столом против какого-то господина, одетого в штатское платье.

— У вас крапленые карты. Ими играют только жулики! — Сергей стукнул кулаком по столу.

— Вы пьяны, милостивый государь! — Одутловатое, с нездоровым оттенком лицо игрока приблизилось к Сергею. — Вы забыли, что находитесь в порядочном обществе. Щенок! — презрительно бросил он.

Сергей рванул скатерть со стола и, заглушая грохот посуды, крикнул в бешенстве:

— Мошенники!

В комнате поднялся невообразимый шум. Ударом кулака Сергей сшиб с ног первого игрока и накинулся на второго. Стоявший возле Элеоноры казачий офицер схватился за эфес шашки. В тот же миг к нему подскочил Никодим и рванул за темляк. Запнувшись за лежавшего на полу пьяного трагика, офицер упал. Расстрига навалился на господина с помятой физиономией и, схватив его за горло, злобно прошипел:

— Деньги!

По комнате металась испуганная певица.

Прибежавший на шум Федор Карлович сунулся было к Никодиму, но, получив крепкий пинок ногой, он, ойкнув, отлетел в угол.

— Майн гот! Мой бог! — пролепетал он в испуге и в страхе заполз под диван.

— Деньги! — задыхаясь, прохрипел Никодим.

Шулер пошарил рукой в кармане и, вынув пачку ассигнаций, сказал: — Отпусти…

Ломая руки, Элеонора кинулась к Сергею:

— Оттащите его от господина Бойчевского. Задушит.

— Никодим, брось ты его, а то на самом деле отправишь на тот свет. Ну их к чертям! — потрогал он за плечо своего друга.

Елеонский поднялся во весь свой огромный рост и, сунув деньги за пазуху, с ненавистью посмотрел на Сажней.

— Облапошить хотите парня, не выйдет, — и он вместе с Сергеем вышел из комнаты.

Утром, когда город еще спал, они выехали на заимку Толстопятова.

Глава 11

Заимка Дорофея стояла на полпути от станции Прорывной к Марамышу. Обнесенная высоким частоколом, с массивными воротами, она напоминала скорее пересыльную тюрьму, чем жилье.

В ограде, заслоняя деревья, стоял большой крестовый дом, сложенный из толстых бревен. Справа от него, прячась в зелени старых берез, — старообрядческая молельня. Хозяин был беспоповец, не признавал икон и новых церковных книг.

За оградой, на опушке леса, виднелось несколько ветхих избушек, где жили толстопятовские работники.

Дорофей встретил гостей радушно.

— Уж не обессудьте, — говорил он, поглаживая бороду. — Живем в степи, добрых людей видим редко, чем богаты, тем и рады. — Сергей с любопытством рассматривал потолок и стены, расписанные яркими красками каким-то проезжим маляром.

— Семья у меня небольшая, — продолжал хозяин, — сам да старуха, Агриппиной зовут, да дочка Феония. Только не дал бог ей счастья. Маленькую роняли с крыльца, теперь с горбом ходит, — вздохнул он, — да и, признаться, умишком-то не богата. — Дорофей побарабанил пальцами по столу и, заслышав скрип двери, оглянулся. — Да вот и она сама.

Из-за косяка выглянуло бледное с синими прожилками лицо горбуньи. Хихикнув, девушка скрылась. Вошла жена Дорофея, высокая, худая женщина с мрачным лицом. Молча поклонившись гостям, она стала собирать на стол.

— Хозяйство, слава те восподи, немалое. Одних работников держу осемнадцать человек. Из переселенцев, рассейские, всех обуть, одеть надо, а начнешь на работу посылать, — хлеба, говорят, дай. А где я им его напасусь. Ну и стряпают бабы с лебедой да с отрубями. Едят, слышь ты, — обрадованно закончил он. — Присаживайтесь к столу, — пригласил он гостей.

— С дорожки-то по маленькой выпить надо, — выбивая пробку, он хлопнул бутылкой о ладонь и налил рюмки.

Агриппина поставила пироги с капустой и свиное сало. Сергей после рюмки водки с аппетитом принялся за еду. Не отставал и Никодим.

— Добавь-ко, — мотнул Дорофей жене. Та вынесла из чулана большой, чуть розоватый кусок сала и, разрезав его на мелкие части, поставила на стол.

— А добренькое у тебя сало, Дорофей Петрович, — сказал Никодим хозяину.

— Боров был подходящий, пудов на шесть. Вот только заколоть пришлось не во-время.

— Почему?

— Парнишку у поселенки съел, — ответил спокойно Дорофей.

Никодим от изумления разинул рот и, выронив кусок сала из рук, спросил чуть слышно:

— Как так?

— Притча такая. Просто сам дивлюсь, — развел руками хозяин. — Дарьин-то парнишка, так зовут поселенку, ползунок был, не больше года. Ушла, значит, она на покос и оставила его со старшим братишкой. А Дарьина-то изба стояла рядом со свинарником. А свиней-то у меня, слава те восподи, штук тридцать, не считая поросят. Ну вот, ушла, значит, на покос, наказала старшему, штоб глядел за годовиком. А ейный-то парнишка, стало быть, уснул, а маленький-то, лешак его возьми, несмышленыш-то, выполз из избы, да и пополз к свинарнику. Добрался, значит, до жердей, потянулся ручонками и кувырк в загон.

А свиньи што, известно, сгрудились вокруг него и давай катать. Взрослых-то никого не было. Я со старухой отдыхал в сенках. А боров-то у меня был чисто зверюга, людей близко к себе не допускал. Ну, стало быть, кинулся на мальчонку и разорвал. Я, значит, сплю, прибегает Дарья, вся раскосматилась, глаза дикие, завыла: «Будь вы прокляты! Дитя мое съели». Я ей говорю, не вой. Пудовки две хлеба отсыплю, борова заколю, мясца исшо дам. Друг ты мой, — покачал головой Дорофей, — што она тут делала. Билась о землю головой, рвала волосы, а остатки сынишкиной-то рубашонки прижала, слышь, к груди, да так это дико завыла, што у меня мороз по коже пробежал. А борова-то пришлось все-таки зарезать, на людей стал кидаться, — вздохнул с сожалением Дорофей. — Давайте исшо по рюмочке, — предложил он гостям.

Сергей почувствовал тошноту и вышел из-за стола. Подняв изумленные глаза на хозяина, Никодим спросил с трудом: — Ну, а Дарья что?

— А что Дарья? Известно, повыла да и перестала. Куда ей деться? У кого найдет лучше? Только вот стал я примечать, — понизил голос Дорофей, — с умишком-то у ней неладно что-то стало. Как бы не свихнулась баба совсем, а хлебом-то она у меня забралась до рождества. Убыток, — вздохнул он. — Может, еще покушаешь? — подвинул ему Дорофей сало.

— Спасибо, — ответил сухо Никодим, — сыт по горло.

Молодой Фирсов вышел на крыльцо и, навалившись грудью на перила, мрачно посмотрел на вечерний закат.

«Людоеды мы», — подумал Сергей и спустился с крыльца.

Стоял теплый вечер. Юноша вышел за ограду в степь.

Чем дальше он удалялся от жилья, тем сильнее им овладевало прошлое. Вспомнил Устинью, с которой он встречался украдкой, тихие ночи в переулке ее дома, и, отдавшись думам о любимой девушке, он не заметил, как ушел далеко в степь. Показались звезды. За курганом поднималась луна, заливая своим мерцающим светом равнину. Пахло полынью, пряным запахом богородской травы и кипреем, которым так богаты степи Южного Зауралья.

Сергей возвратился к заимке, когда стояла уже глухая ночь. Его потянуло в Марамыш. С заимки выехали на рассвете.

Глава 12

Расстрига запил. Случилось это накануне именин Агнии. Никиты Захаровича в тот день дома не было. Сергей ушел на охоту. Василиса Терентьевна уехала с дочерью к Дарье Видинеевой, которая жила на даче в в трех верстах от города.

В доме оставалась одна лишь работница Мария. Никодим явился в полдень и, закрыв на ключ свою комнату, вынул из-за пазухи бутылку водки.

С тяжелым вздохом Никодим налил стакан, посмотрел на свет жидкость и с жадностью ее выпил. Налил второй и так же молча опрокинул его в рот. Он обвел мрачным взглядом стены, потолок и, опираясь рукой о стол, поднялся со стула.

Комната наполнилась печальным гудением:

— Милая Стеша, мать дьяконица, подруга дней моей молодости. Спишь в земле. А я вот бодрствую и не могу найти покоя.

Расстрига тяжелым шагом подошел к висевшей в углу иконе и опустился на колени.

— Да вознесется молитва моя, как фимиам перед лицом твоим, — произнес он глухо…

В комнате послышался звук, похожий на рыдание. Закрыв лицо руками, Никодим прошептал молитвенно:

— Господи, владыка живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия, празднословия, не даждь ми…

Огромное тело Елеонского было распростерто на полу. Стукнувшись лбом об пол, расстрига поднялся на ноги, подошел к столику и, взяв бутылку, с жадностью припал к ее горлышку. Через несколько минут он, прищелкивая пальцами, весело горланил, искажая арию герцога из «Риголетто»:

…Если красавица, В объятия кидается, Будь осторожен… —

и, промычав концовку, он раскрыл в пьяной улыбке широкий рот.

Дня через два расстрига явился в дом Фирсова в рваной рубахе и в старых галошах на босую ногу. Он хотел было проскользнуть незаметно в свою комнату, но неожиданно столкнулся в коридоре с Никитой.

— Как погулял, добрый молодец? — спросил тот ехидно и, сделав строгое лицо, добавил: — Следуй за мной.

Закрыв дверь, Фирсов подошел к Никодиму и, не спуская с него ястребиных глаз, жестко сказал: — Если ты не умеешь держать себя в моем доме, можешь итти на все четыре стороны. Понял?

— Хорошо, — хмуро ответил тот и повернулся к выходу. — Я уйду, но без меня тебе будет плохо, жалеть будешь, ибо одна у нас с тобой дорога — в геенну огненную, а итти туда тебе одному как-то скучновато, — усмехнулся он.

— Убирайся вон! Кутейник! — затрясся от злобы Фирсов. — Кто из нас угодит к сатане, будет видно. Но пьяницам туда дорога верная.

Никодим выпрямился.

— Сколопендра ты рода человеческого, — язвительно сказал он и, хлопнув дверью, вышел.

Оставшись один, Никита забегал по комнате.

«У меня ли ему не житье? Обут, одет, при деньгах, что еще надо?» Успокоившись, Фирсов сел к столу и забарабанил пальцами. «Пожалуй, зря его выгнал, — подумал он с раскаянием, — пригодится еще. С интендантством хлопот много. Сергей молод, а на того ученого надеяться нечего», — вспомнил он про старшего сына.

Сергей вернулся с охоты под вечер. Узнав от отца, что он прогнал Никодима, забеспокоился.

— Надо его найти и привести домой, — заявил он решительно отцу. — Никодим честный человек.

— Не вижу.

— Если вы не хотите видеть, так я знаю. Его нужно найти сегодня же, — заявил твердо Сергей.

— Ну, пошли работника по кабакам, раз он так уж тебе нужен, — сердито произнес Никита.

В это время пьяный расстрига спал в харчевне.