Голубоглазые, светловолосые девушки заставляли вспомнить походы короля-завоевателя Эдуарда Третьего. Вернув Кале под власть британской короны, рачительный король заставил всех своих молодых рыцарей жениться на местных уроженках, и отсюда пошла неизвестно какая, но очень симпатичная раса. Наследственность особенно сказывалась у женского пола. Мужчин смешение крови почти не коснулось.

Распознав в Шелдоне англичанина, торговцы стали усиленно зазывать его, как и прочих его соотечественников, в свои лавчонки, буквально ломившиеся от сравнительно недорогих товаров.

Шелдон Харкорт слишком долго прожил во Франции, чтобы не поддаваться на уловки лавочников, не соблазняться дешевизной, как, к своему последующему глубокому разочарованию, поступали неопытные лондонские аристократы.

Обидевшись на самих себя, но возлагая вину на якобы обманувших их торговцев, английские снобы награждали французов самыми нелестными прозвищами.

Слава Богу, что пресловутое английское воспитание заставляло большей частью держать это мнение при себе. Иначе революционная буря могла бы разразиться и здесь, в тихом провинциальном Кале, и даже, чем черт не шутит, перекинуться через Пролив в туманный Альбион. Ведь там тоже полтора века назад подданные отрубили голову своему королю.

Шелдон слегка гордился в душе, что он успел познать французский нрав и душу народа. Он чаще всего старался увидеть в людях не недостатки их, а достоинства, и во французах он ценил их жизнерадостность, приветливость и воистину рыцарское великодушие, что, впрочем, слегка поугасло в наступившие тяжелые времена.

Конечно, он не мог не восстанавливать в памяти недавние события, а именно беседу с Кериссой.

«Черт побери! – разглагольствовал один из его знакомых английских снобов. – Не знаю почему, но эти француженки умеют свести британского мужчину с ума. Вероятно, их учат этому с детства».

Такого же мнения он придерживался на протяжении всего вчерашнего вечера по отношению к Кериссе.

Сидя у огня и грея свои очаровательные ножки, лишь совсем чуть-чуть приподняв для этого юбки, она произнесла:

– Я получила хорошее образование. Папа сказал, что ненавидит пустоголовых дамочек.

– Ты училась в школе или в монастыре?

Керисса резко тряхнула головой.

– В такие места я не ходок. Там бы девчонки издевались надо мной, потому что я незаконнорожденная. И дразнили бы меня «вшивой герцогиней». А разве я виновата, что мой отец действительно был герцогом?

Шелдон тут же поспешил сменить тему разговора.

Но теперь, вспоминая эти подробности, он все больше проникался уважением к встреченной им вчера авантюристке.

Он был даже склонен поверить, что ее мамочка родилась в аристократическом английском семействе, близком к придворным кругам.

Во всяком случае, мать Кериссы познакомилась с герцогом де Валенс где-нибудь в Букингемском дворце. Он там пригласил ее на танец, и после этого единственного танца его охватила безумная любовь.

Полковник Арчибальд Уоринг тогда привез свою жену и дочь на лондонский сезон.

Герцог де Валенс на следующее же утро после бала явился с визитом к Уорингам, но был принят холодно.

Мать юной Мадлен сразу же догадалась о брачных намерениях герцога, но весьма мало была польщена его предложением. Как бы родовит и богат ни был этот аристократ, отпускать дочь на чужбину она не желала. Однако ни герцог, ни Мадлен уже не мыслили жизни друг без друга. Они тайно переписывались, и эта любовная почта могла бы составить целый роман. Потом они вновь свиделись, и герцог убедил Мадлен сбежать с ним из родительского дома.

Глядя на Кериссу, нетрудно было поверить, что французский герцог без памяти влюбился в ее матушку Мадлен, если только в матери была хоть половина очарования дочки. Ради такой женщины можно было совершить самые безумные поступки.

И даже для такого опытного наблюдателя человеческих характеров, каким являлся Шелдон Харкорт, было неожиданным, какую метаморфозу сотворила с собой Керисса за время их совместного ужина в интимной обстановке отдельного кабинета.

Сперва она явилась туда как неприступная гранд-дама и превосходно сыграла роль скорбящей вдовы-аристократки.

А каково было выражение ее лица! Боже, такой скорби, трогательной печали нельзя было противостоять!

На его глазах неутешная вдова превратилась в девственницу, впрочем, весьма дерзкую. И все соблазнительное, чем она обладала – локонами, округлыми грудками и нежными ручками, – все это демонстрировалось как бы на витрине воспаленному мужскому взгляду. И все это с такой наивной непосредственностью!

Черт побери, от этого зрелища запросто можно было бы свихнуться!

Шелдон тогда нашел единственную относительно здравомыслящую фразу, которую поспешил произнести:

– Нам обоим повезло, что тебе не надо тратиться на наряды. То, во что ты одета, вызовет к тебе всеобщее сочувствие.

– Да, вы правы, монсеньор. Но к тому же у меня с собой весь гардероб покойной мамочки. К счастью, она всегда предпочитала черный цвет.

Шелдон чуть не зааплодировал, услышав такое высказывание.

Керисса между тем очаровательно улыбнулась и добавила скромно:

– Конечно, мне придется на первых порах довольствоваться скудным гардеробом.

Шелдон промолчал, позволяя милой девушке продолжать свои рассуждения. Керисса разгладила юбку, обрисовывающую округлые колени, и со вздохом произнесла:

– Мне-то, разумеется, нравятся более живые, веселые цвета, но, вероятно, траур вызовет ко мне больше сочувствия и… подчеркнет достоинства моей фигуры…

О, об этих достоинствах не стоило бы ей напоминать! Шелдон едва не накинулся на нее при этом упоминании и не повалил прямо на ковер, рискуя опалить ее локоны в пламени камина.

Но она как бы не заметила его порыва, а Шелдон умело сдержал себя.

– Да, внешний вид очень важен для твоей последующей карьеры, милочка, – сказал он, с трудом шевеля языком в пересохшем от волнения и плотского вожделения рту, – но сначала нужно подсчитать денежки и выяснить, чем мы оба располагаем. Откосвенно признаюсь, что все мое состояние, включая нижнее белье, довольно давно не стиранное, которое сейчас на мне, можно оценить максимум в шестьдесят фунтов стерлингов.

– О, так вы, монсеньор, настоящий богач! – восторженно откликнулась Керисса. – С моим гардеробом и бельем, кстати, накануне отъезда приведенном в порядок, мы прочно стоим на ногах. Нам обоим этого вполне хватит. Я помогу вам материально, если вы мне, конечно, в свою очередь, тоже поможете.

Она как бы невзначай погладила рукав его сюртука, потом ее пальцы переместились на манжету рубашки и наконец скользнули на запястье.

Керисса заметила, что Шелдон рассерженно сжал губы, оскорбленный предложением брать деньги у женщины.

– Впрочем, только вам и судить, как мне лучше распорядиться финансами при наших скудных возможностях, – мягко произнесла она. – В своей стране вы хозяин, монсеньор, и вам следует править бал. Ваше знание английских обычаев и знакомства в высшем обществе, несомненно, представляют большую ценность, и услуги ваши не должны остаться без вознаграждения.

– Вы слишком поспешно уверовали в меня, – сказал Шелдон Харкорт, – даже не узнав, что я из себя представляю, о моем прошлом и перспективах на будущее.

– Конечно, это очень важно, но… – тут Керисса томно взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

– Тогда перейдем к суровой действительности, – резко сказал Шелдон, поборов наконец свое смущение. – Будем придерживаться фактов, а не предаваться бесплодным мечтам.

– Прекрасно! Я согласна, – немедленно откликнулась Керисса. – Мой папаша подарил моей мамочке полмиллиона франков, когда началась революция. Он положил их в Парижский банк на имя Мадлен Уоринг и сказал при этом: «Это для тебя и для Кериссы… если со мной что-нибудь случится…»

– В Парижский банк! – не удержался от горестного восклицания Шелдон.

– Там же поместила мама и все свои я драгоценности перед нашим отъездом в деревню, – продолжала свой рассказ Керисса. – Мы все собирались забрать оттуда хотя бы часть наших драгоценностей, но боялись.

– Разумеется, я все понимаю.

– Когда же я решилась отправиться в Англию, то подумала, не стоит ли перевести счет и бриллианты в Лондон, и попробовала связаться с управляющим банка. Но дела пошли во Франции совсем плохо, и вряд ли мои письма дошли до Парижа…

– А теперь, когда война на носу, – уверенно заявил Шелдон, – все счета будут заморожены.

– Вы подразумеваете… что я никогда не получу… своих денег и драгоценностей?

– Во всяком случае, до окончания войны.

– Этого я больше всего опасалась… Если бы я набралась храбрости явиться в Парижский банк… но уже поздно сожалеть об этом… После того, что произошло с папой, у меня просто не было сил…

Неподдельный ужас застыл в ее глазах. Она передернула изящными плечами.

– Зато, вполне возможно, эти средства послужат вам надежным утешением в старости, – выразил осторожный оптимизм Шелдон. – А в остальном чем все-таки ты располагаешь, милочка?

– При жизни папа давал маме каждый месяц определенную сумму на наше содержание – на одежду и на жалованье прислуге. У нас были и другие слуги – не только Франсина и Бобо…

– Не сомневаюсь, – оборвал ее приятные, но бесполезные воспоминания Шелдон. – Но деньги, естественно, перестали поступать после этого злополучного августа?

Керисса печально кивнула.

– Мама рассчитала всех остальных слуг, потом мне пришлось заплатить доктору… и за похороны.

– И сколько у тебя осталось? – поинтересовался Шелдон, начиная терять терпение. Он с неудовольствием чувствовал, что жалость к девушке начинает возобладать над всеми иными чувствами.

– Семь с половиной тысяч франков.

– Три сотни фунтов на английские деньги… при условии, что удастся эти франки достаточно выгодно обменять по ту сторону Пролива, в чем я сильно сомневаюсь.

– У меня есть еще жемчужное ожерелье, кольцо и бриллиантовая брошь… – Девушка вздохнула. – Какие у мамы были чудесные драгоценности! Если бы мы не поступили так неразумно и оставили их при себе вместо того, чтобы класть в банк…

– Задним умом мы все крепки, – резонно заметил Харкорт. – Сделанного уже не воротишь. А сокрушаться об этом – значит просто зря терять время.

– Вы правы, – согласилась Керисса. – Однако жаль и мебель, оставшуюся в нашем бывшем доме. Такие дорогие вещи! Папа желал, чтобы нас с мамой окружала обстановка, достойная ее красоты…

– А как ты поступила с обстановкой?

– Самое ценное мы с Франсиной передали на хранение местному доктору. Он, по-моему, приличный человек. Они с папой были старинными приятелями.

– А дом?

– Двери мы заперли и покинули дом глухой ночью, так, чтобы никто не увидел, как мы уезжаем…

Керисса вдруг в отчаянии всплеснула руками.

– Может быть, дом уже сожгли! Те же самые простолюдины, тот же нищий сброд… кто спалил и герцогский замок… С горечью она продолжала:

– Я захватила с собой несколько ценных безделушек – изящные золотые коробочки с украшениями из бриллиантов, миниатюры, подаренные отцом маме, с изображением древнегреческих богинь и нимф. Он говорил, что их лица напоминают ее лицо…

Керисса смолкла, погрузившись в воспоминания такого радужного, беззаботного прошлого.

– Это были подарки к Рождеству и к годовщинам их знакомства. Мама очень дорожила ими.

– Их не следует продавать, пока не наступит острая необходимость, – твердо заявил Шелдон, полный искреннего сочувствия к девушке.

Ведь нельзя было допустить, чтобы она осталась без тех милых ее душе вещичек, напоминающих ей о покойной матери, о былой счастливой жизни.

В то же время он хорошо понимал, в каком бедственном положении очутилась Керисса. Зная прекрасно, как быстро уплывают из рук деньги, он мог предугадать, что трехсот фунтов хватит ненадолго.

– Ладно. Мне пришла в голову идея, которая касается тебя, – сказал он.

А Керисса молча подняла на него вопрошающий взгляд.

– По прибытии в Англию мы не отправимся в Лондон. У меня есть причины личного порядка, чтобы не попадаться на глаза некоторым знакомым в столице. Кроме того, нам обойдется дешевле, если мы поселимся в небольшом городке. Я предлагаю тебе направиться в Бат.

– Бат? Я что-то припоминаю… Мама рассказывала мне про Бат, – сказала Керисса.

– Это фешенебельный курорт на западе Англии, куда наведываются на целебные ванны почти все аристократы с целью подправить здоровье и вдохнуть свежего воздуха.

Керисса навострила уши. Ее мгновенно заинтересовал этот райский уголок.

– Бат невелик, – между тем продолжал Шелдон, – но весьма красив и уютен. Так как он намного меньше Лондона, у тебя появится больше шансов встретить каких-либо благородных и состоятельных джентльменов и завести полезные знакомства, как говорится, запросто, якобы случайно. Я, к твоему сведению, всегда руководствуюсь в жизни принципом – ловить крупную рыбу в маленьком пруду. И хлопот меньше, и возможностей больше.

Он состроил несколько брезгливую гримасу.

– Вероятно, мои чересчур откровенные предложения не очень нравятся юной леди, пребывающей в ослеплении и тешащей себя иллюзиями, с каким восторгом примет ее высшее лондонское общество.

– Это я-то ослеплена? Ничего подобного! У меня нет никаких иллюзий. А глаза мои действительно слепы. Но в них лишь черный мрак… после всего того, что мне пришлось повидать.

Она склонила головку к плечу и закатила очи.

– Я уверен, – сказал Шелдон, – что в маленьком Бате ты станешь звездой всех местных балов и желанной гостьей во всех гостиных. Там гораздо меньше чопорности и больше непринужденности в общении, чем в Лондоне.

– Тогда едем в Бат! – вскричала Керисса с энтузиазмом великого Александра Македонского, направляющего свою армию на край света.

– Я составлю письмецо, чтобы нам зарезервировали комнаты, и опущу его в почтовый ящик в Дувре, если мы, конечно, туда когда-нибудь доберемся. Погода и в Англии, вероятно, сейчас не лучше, и путешествие от Дувра до Бата будет утомительным, но, как говорят наши иомены, овчинка стоит выделки.

– У французских крестьян есть точно такая же поговорка! А они не дураки.

В Кериссе внезапно вспыхнул вулканический темперамент.

– Я готова исполнить все, что вы мне прикажете, – с безрассудностью юности добавила она.

– Что я прикажу первым делом тебе, милая, так это обменять свои глупые франки на английские фунты до нашего отъезда, если, конечно, тебе это удастся.

Роль рассудительного, уверенного в себе покровителя юной пылкой девицы давалась Шелдону нелегко.

– Или, впрочем… – Тут его осенила хорошая мысль. – Я попробую это сделать сам. Мне это будет легче.

В ответ на недоумевающий взгляд Кериссы он пояснил:

– Наш любезный хозяин месье Дессин ценит благорасположение английских джентльменов, путешествующих туда-сюда, и прилично наживается на обменном курсе.