Время не ждёт

В Финляндии жил Максим Горький, с которого полиция не спускала глаз. Чтобы обмануть бдительность шпиков и совершить необходимые нелегальные поездки, Алексей Максимович иногда переодевался в костюм охотника или в какую-либо иную «чужую» одежду. Члены. Боевой группы — «Герман Федорович» и «Андрей Андреевич» — поддерживали с Горьким связь, содействуя его конспиративным делам. Однажды в морозный февральский день «Андрей Андреевич» сказал Игнатьеву что Горькому нужна на несколько дней «внушительная» шуба. Игнатьев предложил меховую шубу и шапку отца. На следующий день Горький уже примерял шубу Михаила Александровича. В плечах она оказалась очень хороша, а в длину — никуда не годна. Полы ее едва доходили до колен писателя. Алексей Максимович посмотрел в маленькое зеркало, рассмеялся и вернул шубу Игнатьеву, извинившись за беспокойство. Так состоялось знакомство Горького с Игнатьевым. Они встретились еще дважды, а в марте Алексей Максимович вместе с Бурениным уехал в Америку. По поручению партии Буренин должен был сопутствовать Горькому и помочь ему в организации публичных выступлений, сбор от которых поступит в партийную кассу.

В Боевой группе «Германа Федоровича» заменил «Андрей Андреевич» — Сагредо. Крепко сложенный украинец. с черными густыми волосами и синими глазами, студент-медик Сагредо пользовался большим уважением среди: своих товарищей. Он с полуслова понимал мысль, быстро и верно ориентировался в любой, даже самой сложной, обстановке, умел выбраться из самых затруднительных, положений. Находчивый «Андрей Андреевич» подсказывал своим друзьям многообразные приемы конспирации, особенно женщинам, менее «подозрительным» для шпиков. С наступлением лета Боевая группа несколько изменила способы перевозок оружия, но не ослабила их: темпов.

...Теплый летний день: По платформе станции прогуливается молодая дама с большой красной розой в руках. Паровоз протяжно гудит. Дама хватается за поручни вагона. Видя, как тяжело ей стать на ступеньку, жандармский полковник галантно берет ее за локоть и подсаживает. «Мерси», — говорит она, краснея. Вдыхая крепкий запах недорогих духов, полковник недвусмысленно улыбается ей: «Зачем женщине в положении так обливаться духами»? Мимо поезда мелькают фонари, станционные часы, название станции — «Белоостров».

Точно так же, как дама с розой, ехали в других поездах две другие надушенные молодые дамы. Будь все они вместе, досужий человек, пожалуй, мог бы задуматься, отчего они так подозрительно полны и до тошноты надушены? Но они едут врозь, чтобы не обращать на себя внимание любопытных глаз. Сойдя на Финляндском вокзале с поездов в разное время, они направляются в разные районы города: первая на Васильевский остров,вторая — черненькая, быстроглазая — на Петербургскую сторону, третья — самая маленькая — за Невскую заставу. Но не всегда эти три полные дамы, оказавшиеся на самом деле изящными девушками, избегают друг друга. Они встречаются в разных местах, а по вечерам — изредка на Съезжинской улице в доме быстроглазой. «Даму» с розой зовут «Магда», черненькую — «Ольга», маленькую — «Соня». В прихожей «Магда» и «Соня» тщательно осматривали себя перед зеркалом, затем входили в комнату, где их ждала хозяйка дома. Здесь бывали Игнатьев и Сагредо. Приходил также курчавый шатен и весельчак «Илья», которого Игнатьев устроил на работу в лабораторию отца под настоящим его именем — Иван Иванович Березин. Магистру ветеринарных наук, начавшему микроскопическое исследование свиного мяса, впервые осуществляемого в России, нужен был помощник, и Березин ему понравился.

Гости садились на диван и на стулья, а «Ольга» — за пианино. Черноволосая, смуглолицая, с ровными белоснежно сверкающими зубами, быстроглазая хохотунья, она была подвижна и в работе, и в движениях, и в речи. «Ольга» отлично играла и пела, танцевала, умела рассеять скуку, оживлять общество своим заразительным весельем.

Придя в очередной раз в гости к Ольге Каниной, Игнатьев попросил ее исполнить песню о тысячелетии России — «На самом кургане». Остальные гости поддержали Игнатьева, но Канину не нужно было и просить. Она дня не могла прожить без музыки, а при гостях охотно исполняла все, что просили. Чуть запрокинув голову, Канина запела под собственный аккомпанемент чистым сопрано:

На старом кургане, в широкой степи Прикованный сокол сидит на цепи. Сидит он уж тысячу лет, Все нет ему воли, все нет. И грудь он с досады когтями терзает, И каплями кровь из груди вытекает, Летят в синеве облака... А степь широка, широка!..

Как и все присутствующие, Игнатьев сидел, забыв обо всем на свете, находясь во власти музыки. Канина исполняла песню с берущим за сердце темпераментом, и Игнатьев следил за ней с каким-то новым, незнакомым ему раньше, чувством заинтересованности. Он несколько раз встречался с ней, но как-то мимолетно, в водовороте дел, и не обращал на нее особого внимания. Затем он заметил в ней что-то своеобразное, оригинальное. Теперь, облокотившись на стол, он глядел на Канину и слушал, изучая черты ее подвижного лица, улавливая каждую нотку ее чистого мелодичного голоса, не упускал ни одно движение ее маленьких гибких рук, свободно и грациозно бегающих по клавишам.

Слушателю не возбраняется глядеть на певицу, сколько душе угодно. Игнатьев пользовался этим скромным правом, как и остальные. Но у «Магды» большие проницательные глаза, в которых замерцал голубой лукавый огонек. Она нагнулась и шепнула что-то «Соне» на ухо. Та улыбнулась, взглянула на Игнатьева и ответила коротко: «Похоже».

Канина снова начала играть и петь. Ее репертуар обширен. Гости слушали ее молча, а когда она заканчивала арию или романс, ее просили петь еще и еще. Минут сорок длился концерт «Ольги», и вдруг она прервала игру:

— Что это я все одна, да одна, — сказала она, повернулась на круглом вращающемся стуле к «зрителям» и, подбоченясь, засмеялась. Повернувшись снова к пианино, она ударила по клавишам:—Давайте все, — и запела. Однако никто не осмелился составить с «Ольгой» партию, и она, докончив песню, закрыла крышку пианино.

Наступила тишина. Девушки начали беседу о чем-то своем, а Сагредо заговорил с Березиным о решениях четвертого съезда партии, вновь усилившего разногласия большевиков с меньшевиками, несмотря на объединительную миссию съезда. Анализируя корни разногласий на съезде, Сагредо говорил о единственно правильной тактике ленинцев, отстаивающих идею гегемонии пролетариата в революции, ругал меньшевиков. Березин сообщал ему об активизации эсеров-террористов. В ответ Сагредо досадливо покачал головой, выразив сомнение в успехе борьбы «героев-одиночек».

— Эти донкихоты, — сказал он, — не хотят понять, что буржуазно-помещичья гидра в России имеет миллион голов, что одиночными выстрелами не убьешь ее, а лишь вызовешь у нее новые приступы слепой, звериной мстительности.

— Верно, это подтверждается множеством фактов, — отозвался Березин и рассказал о свирепостях царских карательных отрядов, действующих в Латвии, на Украине и Кавказе.

Лица собеседников серьезны, нахмурены. Они глубоко переживали поражение революции. О том же думал сейчас и Игнатьев. Он сидел чуть в сторонке, слушал их разговор, но не принимал в нем участия. Он думал о том, о чем говорили Сагредо и Березин, думал о них самих. Полгода назад он не знал их, а теперь они стали самыми близкими ему людьми. И как быстро, просто произошло это сближение! Шесть месяцев пролетели незаметно, но, казалось, они составляли половину всей его жизни. Сколько было за это короткое время впечатлений, тревог и радостей. И все это было совершено и пережито вместе с этими людьми — членами Боевой группы, рядовыми людьми партии, людьми незаурядными, с горячим сердцем, бескорыстными и скромными. Каждый из них каждый день и час подвергался смертельной опасности. Эти «беззаботные» девушки, эта веселая хохотунья Канина обкладывали себя пачками скверно пахнущей взрывчатки и везли ее через живую ограду жандармов таможенных пограничных застав. Страшны были не только жандармы. Девушки могли взлететь на воздух от папиросы пассажира — соседа по вагону. И вот они теперь смеялись и пели, не зная, будут ли завтра на свободе. Никто из боевиков никогда не выставлял своего «я»; верность служения партии требовала скромности, и случись кому-нибудь нарушить ее, — разверзнется пропасть между ним и его сподвижниками. Таковы были новые друзья Игнатьева.

В последнее время Александр пытался разобраться в своих чувствах к новым и старым друзьям, особенно к старым. При встречах с ними он тушевался, не зная, как ему вести себя, отдалялся от них все больше и больше. Оба Наумовы чувствовали это, обижались, укоряли его за длительные отлучки. Игнатьев оправдывался не всегда искренне, все явственнее ощущая, что пути их расходятся. Николай Наумов стоял совершенно в стороне от политической борьбы. Он стал землемером, добровольно отказавшись от участия в подготовке к революции. Владимир Наумов писал стихи, клокочущие проклятиями самодержавию, выражал свои симпатии к партии социал-демократов, был порывист в своих страстях и взглядах, опрометчив в поступках. С Белоцерковцем Игнатьев поддерживал более близкие отношения, но Анатолий тоже отстранился от дел, которые прежде они совершали вместе. Окончив институт инженеров транспорта, Белоцерковец поступил на должность начальника электросигнализации Царскосельской железной дороги. Связи с ним ослабли.

Все же временами Игнатьева сильно влекло к друзьям юности, и в такие минуты он испытывал разнородные чувства, сознавая при этом силу и превосходство того из них, которое было скреплено узами активной подпольной борьбы с врагами.

Вдруг он услышал голос Ольги:

— Что это вы, Александр Михайлович, сели букой в углу? Подвигайтесь и решите наш спор с «Магдой»: от чего бывает северное сияние? — и, хохоча, потянула его за руки.

Игнатьев вскинул голову, улыбнулся. Погрузившись в раздумье, он не слышал, о чем говорили девушки. По существу он еще мало знал Канину и не привык к мысли, что она тоже накрепко связана с ним общим делом, что она тоже настоящий его друг, верный товарищ по опасной деятельности. При этой мысли ему вдруг захотелось хоть немного задержать в своих руках ее теплые смуглые руки и взглянуть ей прямо в глаза, улыбаясь в ответ ее звонкому смеху.

По другому пути

Володя попросил Александра приехать в Петергоф «по чрезвычайно важному делу». Просьбу эту передал Николай, добавив еще, что, по словам Володи, встреча может состояться только в Петергофе. О цели встречи Николай не знал ничего. Заинтригованный Игнатьев немедленно отправился в Петергоф.

Володя, встретив друга, повел его в свою комнату и, дав ему немного отдохнуть, начал разговор с маленького предисловия. Он попросил, чтобы Александр дал ему слово помочь в одном деле, в котором, правда, есть большой риск. Александр сказал, что он с риском не посчитается, если дело стоящее, и спросил Володю:

— Это просьба лично ко мне?

— Да, Шура, это моя просьба лично к тебе, — подтвердил Володя.

— Тогда я к твоим услугам.

Наумов по-мальчишески волновался. Став перед Игнатьевым и слегка раскачиваясь на ногах, он собрал в руку свою русую бородку, опираясь локтем на ладонь другой руки, и сказал тихо, с расстановкой:

— Я подготовил план похищения царя, чтобы устроить над ним народный суд. За «Кровавое воскресенье», за нынешние изуверства карательных отрядов он должен держать ответ!

От неожиданности Александр привскочил. Он вспомнил, как вечером девятого января пришел к нему Володя и рассказал о виденных им ужасах, метался по комнате, сверкая глазами, хватался за волосы, грозил убийцам, потрясая могучими кулаками. Потом он заперся у себя и недели три изливал в стихах свою душу, гневно взывающую о возмездии. Затем как будто утихомирился. Теперь же Игнатьеву стало ясно, что покоя у Володи не было. Внутренне Александр был несогласен с выдвинутой поэтом идеей, но любопытства ради попросил его изложить свой план.

Живя постоянно в Петергофе, Володя сблизился со многими конвойцами сводного конногвардейского полка, участвовал с ними в играх, катался на лодке. Более тесную дружбу завязал с теми, кто дежурил возле здания и в самом здании телеграфа. Известная часть конвойцев по-своему возмущалась кровавыми событиями девятого января, считая, что злодеяние это совершено против воли царя. Но нашлись человек пять конвойцев, которые в беседах с Володей обвиняли во всем самого царя. Володя поддерживал это мнение, разжигая их недовольство. Как-то, выбрав пятерых наиболее надежных, он подсказал им мысль о создании кружка для слушания лекций. Те согласились. Связавшись с большевиком Лалаянцем, Наумов попросил дать пропагандиста. Лалаянц поручил руководство кружком конвойцев Михаилу Алексеевичу Сергееву[2] — члену военной организации Петербургского комитета РСДРП. В дни, когда часовым стоял «свой» человек, Сергеев приезжал в Петергоф и его пропускали в зону оцепления по одному кивку Володи. Так начал работать в берлоге зверя большевик Сергеев.

Вскоре работа эта перестала удовлетворять нетерпеливого Володю. Он хотел действия, «а тут — слова, слова...» Не информируя Сергеева о своем новом замысле, он занялся «обработкой» более широкого круга конвойцев. Володя использовал настроения казаков, национальные чувства которых были ущемлены засилием немцев при царском дворце. Отпрыски остзейских баронов назначались на высокие военные должности и особым актом вносились в списки казаков донских и кубанских станиц. Среди казаков-конвойцев шли разговоры о том, что царица-немка производит своих немцев в генералы, адмиралы, губернаторы.

Володя предложил близким к нему конвойцам написать воззвание к казакам, объяснив им, что царь обманут царицей и министрами-немцами, что эти злодеи метят на престол, хотят погубить государя, дабы самим править Россией. Открыть же глаза царю должны те, кто стоит ближе всех к нему, то есть казаки конвоя. Так как царь может им не поверить и остаться в пагубном своем ослеплении, то надо его похитить, спрятать в надежном месте и помочь ему прозреть. Когда он прозреет, поймет, какое злодейство вокруг него замышлялось, казаки вернут его на престол и тогда царь издаст указ о разгоне немцев. Самих же казаков за свое спасение царь щедро вознаградит — кого деньгами, а кого назначит и на большие должности.

Сформировав инициативную группу из активных приверженцев идеи похищения царя, Володя пригласил Игнатьева для участия в этом деле. Рассказав всю историю подготовки плана, Наумов обратился к другу:

— Так вот, Шура, что от тебя требуется. Слушай по порядку. Во время очередной прогулки царя по парку Александрия конвойцы схватят его и понесут к берегу моря. Там его будет ждать под парусом быстроходнейший буер, а в нем — я и трое казаков. Буер пересечет Финский залив в самом узком месте и пристанет к берегу западнее Тюрсево. Ты должен будешь ждать нас там с экипажем. Мы увезем нашего пленника в Ахиярви, где в лесу для него будет подготовлена землянка. Вот и весь план, Шура. Сейчас я свяжу тебя с казаками из инициативной группы для уточнения деталей плана, — почему я и вызвал тебя в Петергоф. Разумеется, ни один из казаков ничего не должен знать о суде, о предстоящей казни Николая второго.

Кончив говорить, Володя сел в кресло против Александра и выжидательно посмотрел на него. План был разработан неглупо и мог быть осуществлен при участии конвойцев, решил Александр, почесав лоб. Он вообразил, какую громовую сенсацию подняло бы на весь мир похищение Николая кровавого. Однако Игнатьева больше интересовало не то, что скажет мировая пресса, а что скажут его новые друзья. Собственно, Сагредо уже высказался по этому поводу: буржуазно-помещичья гидра имеет миллион голов и одиночными выстрелами ее не убьешь... Пауза затянулась, Володя ждал ответа. Александр встал. Теперь он стоял, а Володя сидел. Александр взял со стола костяной нож для разрезания бумаги, осмотрел с двух сторон резьбу на рукоятке, положил его на место и сказал как можно спокойнее:

— Милый Володя, по-моему, ты не выдержал своего условия.

— Какого условия?— не понимая, встрепенулся Наумов.

— Ты сказал, что это просьба лично ко мне, а выходит, что, кроме меня, нужен еще суд, очевидно партийный, действующий именем народа?

— Разумеется, ты договоришься со своими...

— Меня высмеют, — прервал Александр.— Наша партия против подобных авантюр... Да и сам я внутренне убежден в бессмысленности твоей затеи.

— Ты находишь бессмысленным судить палача народа?— вспыхнул Володя.

— Этого я не сказал. Придет время, народ будет судить, и не только его, а сейчас — не время...

— Сейчас время пропаганды, — перебил Володя, — время словоизвержений и тайных сборищ. У вас работают языки, а у карателей самодержавия — пулеметы и пушки. Они рубят, истребляют невинных людей, а вы речи держите, кукиш в кармане показываете убийцам!— выпалил Володя, размахивая руками. Он встал, сунул руки в карманы и, слегка подавшись вперед, глянул сверху на Александра. — Как ты изменился, Шура, не узнаю тебя... Я разочаровался в тебе!

— Ну и горяч же ты, Володя. Ты хочешь, чтобы я отказался от своих убеждений и принял твои, чтобы ты не разочаровался во мне, не так ли? Но ведь это получается моральное насилие. Вот я действительно не узнаю тебя — сторонника свободы убеждений.

— Ты не обижайся, Шура, лучше скажи — не хочешь участвовать в деле?— спросил Володя, в упор глядя на Игнатьева.

— Нет, решительно нет. Больше того, я рад, что отказом предоставить Ахиярви я срываю твой план. А тебя я люблю и хочу, чтобы ты отдал свою могучую энергию и честное сердце более важному делу.

Слова «срываю план» вызвали новую вспышку гнева у Наумова. Он зашагал по комнате, сверкая глазами, ударяя кулаком в левую ладонь и ругая «приверженцев словесных прений». Он страшно обиделся и грозился, что обойдется без Игнатьева. Произошла размолвка, и Александр уехал расстроенный.

Следующим поездом в Петербург выехал и Володя. Он зашел на квартиру к Сергееву. На приглашение Михаила Алексеевича присесть Наумов ответил отказом и вдруг заявил с жаром:

— Я порываю свои отношения с вами, я избрал другой путь и пойду по нему. Прошу больше не являться на кружок.

Михаил Алексеевич опешил.

— Что случилось, Владимир Александрович? Ничего не понимаю, — сказал он, шагнув к нему.

Но Володя уже хлопнул дверью. Через несколько секунд он шагал по улице.

Встреча в лесу

Белые ночи не дают сумеркам опускаться над лесом. Десятый час вечера, а в Териоках еще совсем светло, и дорога видна далеко, до самого края леса. Супруги Четвериковы и Березин пьют чай на балконе дачи. Мирно поет белый самовар, беседа временами прерывается вопросом розовощекой хозяйки дома Варвары Ильинишны: «Где же они»?

— В самом деле, пропали «классовые враги», — замечает Березин шутливо, но не без тревоги.

Все смотрят на дорогу, переглядываются... Наконец, хозяйка радостно восклицает:

— Вот они, едут!

Лица светлеют. На дороге показалась «Лиза», запряженная в простую телегу. В телеге мирно сидят «классовые враги»— Игнатьев и батрак Микко. Они останавливают лошадь возле сарая и выгружают мешки «с овсом». Ночью из них извлекут пуда три литературы и увезут в столицу. Распрягая лошадь, светлоглазый, нескладный Микко объясняет ей, что полезнее сначала поесть овса, а воду пить надо после. Нехорошо с дороги набрасываться на студеную воду из колодца. Березин и Четвериков подходят к Микко с намерением «поэкзаменовать» его.

— Старайтесь, Микко, работайте на революцию, а когда она победит, отнимет у вашего хозяина землю и передаст вам, поскольку вы есть батрак, эксплуатируемый ныне, — говорит Березин.

— Александр Михайлович и так дал мне три десятины, — отвечает Микко и добавляет:— А землю у него не отнимут.

— Это с какой стати у всех господ отнимут, а у него нет?— интересуется Четвериков.

— А я сам ее не возьму, — с резким финским акцентом говорит Микко.

— Так отдадут другим беднякам.

Микко недоверчиво качает головой. Со слов Игнатьева он хорошо усвоил мысль, что революция отнимет у богатых землю и передаст ее беднякам. В отношении других помещиков этот акт экспроприации он считает вполне справедливым, но душа его протестует против конфискации земли Игнатьева. Шутки шутками, но неужели его хозяин борется с риском для жизни за революцию для того, чтобы она отняла у него состояние?

— Александр Михайлович сам отдаст землю беднякам, а лес оставит себе, — говорит Микко.

— Не-ет, братец, лес перейдет в руки государства, — возражает Березин. Об этом Микко не подумал.

— А озеро кому?— спрашивает он.

— Озеро? Ясное дело кому — рыбам.

— Шутите, Иван Иванович, вы всегда смеетесь. Березин и Четвериков уходят, оставив Микко во власти мучительных дум. В самом деле, разве может так быть? Ведь и Александр Михайлович не сам наживал землю, а от матери покойной в наследство получил. Долго размышляет Микко, изобретая такую революцию, которая бы не обидела его хозяина. Наконец, светлая мысль озаряет его обветренное лицо. Землю надо разделить между тремя братьями и двоюродной сестрой Варварой Михайловной, также имеющей права на нее. С лесом на каждого придется десятин по семнадцать. Из семнадцати десятин три Игнатьев уже отдал Микко, а там еще кусочек болота, кусочек песчаника, да каменистые берега Ганниной речки... Что же останется ему самому? Выходит, что хозяин станет почти бедняком. Но он человек неизбалованный, проживет. Довольный найденным выходом, Микко садится на бревна, набивает трубку дешевым табаком и закуривает. Он с наслаждением затягивается едким дымом, с шумом выдувает его в гущу назойливых комаров.

Через час в глубине леса появляются Игнатьев и Сагредо. Не видно пока Богомолова, прозванного «Чортом» за отчаянно смелые операции по доставке оружия. Нет Каниной и учительницы Януш. Но вот недалеко шевелятся ветки, показывается человек крепкого сложения, с мужественным лицом. Это «Чорт».

— А разве Канина не с вами должна была прийти?— спрашивает у него Игнатьев.

— Нет, с Януш, — отвечает Богомолов...— Вот и они. Все здороваются с девушками, рассаживаются под соснами. Над ними, спрятавшись в ветках, суматошно чирикает у гнезда птичка. Начинается обсуждение дел. Докладывает Игнатьев. Он сообщает, сколько подготовлено» лодок, рыболовецких снастей, подвод, мелких хранилищ для оружия и литературы в Сестрорецке. Через. Емельянова, Поваляева, Матвеева, Шемякина, Романова налажены связи с шестьюдесятью рабочими. Они явятся по одному, по два в указанное время на передаточные пункты, разбросанные по многим станциям и дачам. Подготовлено свыше двух десятков дач, принадлежащих в основном семьям завербованных Игнатьевым студентов. Помимо сестрорецких рабочих, оружие доставят в город несколько студентов и железнодорожников, в частности проводник Усатенко и машинист Дубов.

Слово берет Богомолов. Он называет маршруты, их очередность, подробно останавливается на мерах предосторожности. Нужно усилить бдительность. Этого требует массовость развернувшегося дела и усилившаяся слежка охранки, которая имеет сведения о поступлении оружия в столицу через Финляндию. Таможенный жандармский осмотр стали проводить небывало строго. Железнодорожные станции и деревни Карельского перешейка кишат шпиками.

Руководство двумя наиболее уязвимыми маршрутами Сагредо поручает Богомолову. «Чорт» показал, что умеет обводить вокруг пальца самых отпетых шпиков, а когда становится «туго», дает по уху, сбивает с ног шпика или жандарма, прыгает со второго этажа, бесследно исчезает среди белого дня на людной улице. Помощником «Чорта» назначается Березин. Несколько других маршрутов распределяются между Четвериковым, Игнатьевым, Емельяновым. Связь с Емельяновым будет поддерживать Януш. Помощником Игнатьева назначается Канина. От взгляда присутствующих не ускользает мимолетное просветление лица Игнатьева.

В субботу вечером на каждый передаточный пункт пришли поодиночке сестрорецкие рабочие и в ту же ночь уехали. В воскресенье повторилось то же самое. Работали четко, слаженно. Иногда за день на склады рабочих дружин в городе поступало до девяноста винтовок и револьверов. Часть из них шла с сестрорецкого оружейного завода, доставлялась из Ахиярви.

Пришла зима. Боевая техническая группа работала уже без Сагредо. Он был арестован и по некоторым сведениям должен был быть скоро освобожден, так как охранка не имела против него веских улик.

...Трое саней легко скользят по дороге Териоки — Ахиярви. Белая, чуть заметная лента дороги то и дело взбирается на гору, открывая глазам седые, сказочно прекрасные, безмолвные дали лесов и озер. Океан мягкого пушистого снега! Бодрящий морозный воздух приятно бьет в лицо. Кони грызут удила, взмахивают головами, прося вожжи, забрасывая вперед ноги, обдают седоков вылетающими из-под копыт комьями снега. Передними санями управляет Игнатьев, С ним едут Канина, Варвара Ильинишна Четверикова, учительница Януш, На двух остальных санях восседают Березин и Четвериков, имея за спиной по два пассажира.

Повернувшись к женщинам вполоборота, Игнатьев расхваливает свою лошадь, ее силу и быстроногость. В подтверждение своих слов он ослабляет вожжи, машет прутиком и издает протяжный крик: «Э-э-э!» «Лиза» переходит на броскую рысь, а затем на галоп. Сани летят под гору, ветер хлещет в лицо, по щекам колюче стегают снежинки, дух захватывает от бешеной скорости. На повороте сани заносит, бросает в сторону и пассажирки хохочут, визжат от испуга, а когда опасность миновала, снова принимаются хохотать, умаляя лихого кучера ехать потише. Но Игнатьев уже разошелся. На длинном прямом спуске лошадь убыстряет бег, несется с бешеной быстротой, прижимая уши к развевающейся гриве. Внизу — скова поворот. Занесенные с разгона круто в сторону, сани с шумом опрокидываются. Женщины с визгом летят под откос. Недалеко шлепается и сам «кучер». Тяжело дыша, лошадь останавливается. Место падения оказывается мягким, как перина. Сразу даже вставать не хочется, так хорошо лежать. Опомнившись, женщины хохочут. Игнатьев встает, подскакивает к Ольге и проваливается в сугроб по пояс рядом с ней. Женщины безудержно хохочут над ним. Наконец, он с трудом вызволяет Ольгу из сугроба, смахивает с ее шубы снег и смеется виновато.

Не успели подъехать Березин и Четвериков, как сани Игнатьева — снова на полозьях. Дальше поехали неспеша. И лошадь, не то от усталости, не то поняв, что в лихой резвости мало проку, присмирела. Женщины живо обсуждают происшествие. Изрядно достается незадачливому лихачу, особенно от Варвары Ильинишны, румянец которой стал пунцовым. Она без усталости «пилит» Игнатьева.

— ...А почему, интересно знать, вы подняли Ольгу, а не меня?— допрашивает она, — ведь я упала более неловко. Может быть скажете, что Ольга — смуглая южанка — была заметнее на снегу, чем я?..

Все опять хохочут, а Ольга — чуть не до обморока.

Тихо посмеивается и виновник аварии. Варвара Ильинишна продолжает:

— Я не понимаю только одного: если вы так уж жаждете поднять Ольгу, то бросьте в сугроб ее одну и поднимите, бросайте и поднимайте хоть сто раз, но зачем же нам-то шеи ломать?

Маленькой ручкой Ольга зажимает рот Варваре Ильинишне и смеется уже сдержанно, смущенно...

Последние визиты

Владимир Наумов зашел к Игнатьевым на Забалканский проспект. Встретившая гостя приветливая мачеха Александра, Пелагея Павловна, засияла, любуясь его внешностью. Высокий, широкоплечий блондин, с красивым высоким лбом, окаймленным чуть волнистыми волосами, с правильными крупными чертами лица и аккуратно остриженной бородкой, — двадцатишестилетний Наумов выглядел красавцем. Но он был грустен, и эта неподдельная грусть придавала ему еще большую обаятельность. Пелагея Павловна заметила по яркому блеску больших синих глаз Володи приглушенную усилием воли душевную бурю.

— Где Шура?— спросил он тихим, каким-то не своим голосом.

— Александр скоро придет, — ответила она, и лицо ее помрачнело.

Пелагея Павловна пригласила Володю в столовую. Рядом с ним она чувствовала себя такой маленькой, что ей захотелось поскорее усадить его. Володя сел на стул, положил какой-то сверток на стол и начал нервно, дробно постукивать по нему пальцами. Пелагея Павловна собралась, было, спросить, не случилось ли чего неприятного, но не решилась, промолчала. Она глянула на стенные часы. Скоро должны были прийти обедать Михаил Александрович и дети. Хозяйка взяла со стола сверток, чтобы застелить скатерть, как вдруг Володя подскочил, порывисто произнес «осторожно», затем бережно взял его из ее рук.

— Что здесь? Что в нем, Владимир Александрович?— спросила она в страхе.

— Ничего, ничего... пустяки... Так я, пожалуй, не смогу дождаться Шуры. Передайте ему, Пелагея Павловна, мой самый горячий привет друга и брата, привет Федору, Мише маленькому, всем привет... прощайте...

Володя решительно зашагал к выходу, отказавшись ждать. На лестнице он столкнулся с Михаилом Александровичем, сказал «здравствуйте — прощайте» и поспешил дальше.

Придя домой, Александр застал отца и Пелагею Павловну в встревоженном состоянии. Стоя у накрытого стола, они говорили о Володе. Оба рассказали Александру о странном поведении Володи.

После происшедшей в Петергофе размолвки Наумов заехал как-то к Игнатьеву, извинился перед ним за свою запальчивость, и они помирились. С тех пор друзья встречались всего два раза. Александр относился к нему попрежнему недурно, был доволен, что Володя снова отдался поэзии, выкинув из головы мысль о похищении Николая второго. Но странный его визит сильно обеспокоил Александра, и он решил завтра же пораньше зайти на Гулярную улицу, где братья Наумовы снимали комнату, живя временами в городе.

На следующее утро Александр поехал на Гулярную, но не застал братьев дома. Соседка передала, что час назад заявились жандармы, схватили Николая — он был один — связали ему руки, но, узнав, что это ошибка, тут же освободили его. Николай тотчас же выехал в Петергоф. Александр понял, что ехать ему сейчас туда или телеграфировать неразумно и вернулся домой.

Дома он застал бледного Белоцерковца, сообщившего об аресте Володи за попытку убить царя. Услыхав это, Пелагея Павловна схватилась обеими руками за голову и присела.

— Я почувствовал что-то роковое в нем, хотя он и пролетел мимо меня метеором, — сказал взволнованный Михаил Александрович.

— Сегодня что, первое апреля? О, как бы я хотел, Толя, чтобы твоя весть была злой первоапрельской шуткой!—воскликнул Александр.

— Шурочка, Толя, — обратился к ним еще более взволнованный Михаил Александрович, — вы в этом...— хотел спросить «не замешаны?», но выговорил другое:— вы ничего не знали?

— Не беспокойся, отец, — успокоил сын.