Дети дупликатора

Сиверцев точно знал, что у Синоптиков соответствующая аппаратура имеется — осталась в наследство от Чистого Неба, когда их разгромили. А возможно и позже купили, поскольку времени со времен разгрома прошло предостаточно и аппаратура 2013 года сегодня выглядела бы, мягко говоря, архаичненькой.

— Не убедил я тебя? — с явно видимым огорчением спросил Псих.

— Как тебе сказать. — Сиверцев решил быть предельно честным. — Как у биолога у меня, разумеется, возникает масса вопросов, но ты вряд ли на них ответишь. Все это выглядит, безусловно, очень фантастичным… но, признаю в принципе это не кажется совсем уж невозможным. Я пока не вижу фактов, которые поставили бы на подобном объяснении безусловный крест. Хотя, поверить трудно, да. Но, с другой стороны, тут в Зоне много такого, во что поверить трудно, а я это изучаю уже пять лет! И вижу собственными глазами. Так что… мне было бы очень любопытно взглянуть на результаты секвенирования, а еще лучше взять твой, как ты выражаешься, организм под белы рученьки, свести в институт и там провести соответствующие исследования.

— В институт — это вряд ли, — сказал Псих. — Слишком многие меня ищут, в том числе и в институте. А вот на результаты взглянуть не проблема — я их храню как раз там, куда мы направляемся. В схроне, мы там ночевать будем. Думаю, до самого вторника.

— Ух ты! — Сиверцев даже обрадовался. — Погляжу с интересом!

Это могло показаться странным, но ни ежедневная рутина исследований, ни длительный завис в Зоне, случившийся в последнее время, не убили в Ване ученого — энтузиаста. Он продолжал любить свою работу даже вышагивая с «калашом» на плече по одному из самых опасных мест старушки-Земли.

Путники как раз напоролись на череду аномалий; Псих принялся тропить безопасный маршрут и поэтому отвлекся, а Ванино внимание приковала стая ворон, с карканьем кружившаяся над чем-то немного впереди. И, похоже, не только вороны там кучковались — в траве тоже угадывалось бойкое шевеление. Но сначала предстояло пройти мимо аномалий.

Эти адские ловушки почему-то редко встречались поодиночке — все больше россыпями. Как будто исполинский художник, то и дело обмакивая кисть в жидкую краску, затем энергично тряс ее над бескрайним холстом, то здесь, то там. В результате с кисти срывались десятки капель и покрывали холст эдакими «грибными семейками», между которыми всегда оставалось довольно неиспачканного пространства.

«Между прочим, богатая модель, — подумал Сиверцев мимоходом. — Надо будет физикам предложить, пусть посмеются».

Ваня вспомнил институтское время — приятеля и коллегу Пашку, шефа своего вислоусого, Федор Витальича Баженова, физиков из соседнего корпуса, очень любивших в курилке набросать им, биологам, свежих идей, над которыми биологи не стеснялись тут же, в курилке, громко похихикать…

— Ваня! — позвал вдруг Псих и Сиверцев моментально отвлекся.

— Что?

Псих укоризненно глядел на него.

— Ты внимательнее, вообще-то. Гляди куда ступаешь. Тут шаг влево, шаг вправо — и нет тебя!

Сиверцев виновато хлопнул глазами. Ну вот, пожалуйста, его неопытность всплыла в очень неудобный момент. Как он мог настолько отвлечься? Наваждение просто!

— Виноват, — пробормотал он с досадой. — Задумался! Больше не буду!

— Уж не будь, — вздохнул Псих. — А то мне Тараненко точно голову открутит!

«Кстати! — опять не к месту вспомнил Сиверцев. — А мне ведь еще кроки малевать! Шеф велел!»

Но он усилием воли отогнал мысли и сосредоточился на том, чтобы след в след ступать за Психом, держась в нескольких шагах позади него.

На несколько минут для Сиверцева перестало существовать все, кроме ботинок Психа. И едва он втянулся настолько, что начал следить за шагами проводника лишь периферийным зрением, поле аномалий закончилось.

Псих остановился.

— Все, — сказал он буднично. Потом покосился на Сиверцева и глубокомысленно произнес:

— Я гляжу, ты не великий ходок по Зоне…

— Да вообще никакой, — признался Сиверцев.

А что? Молчать ему Тараненко, между прочим, не предписывал.

— Я ж на заимке сидел, а оттуда только под конвоем вдоль сенсоров и назад. Ну, до трущоб вокруг «Рентгенов» разок дотопали, опять же под конвоем. Так там дорога — чистый проспект, Филиппыч, охранник наш, знай себе в зубах ковырялся.

— Да, там спокойно, — вздохнул Псих. — Как же ты за мной присматривать будешь? Тут скорее мне за тобой нужно! Не понимаю я Тараненко.

— Да я его и сам особенно не понимаю, — честно признался Сиверцев. — То заберет с заимки вроде как на реабилитацию, то опять оставит в Зоне!

Ваня произнес это и запнулся.

Вот ведь оно, объяснение! На поверхности, практически. На заимке убеждены, что Сиверцев сменился. А в институте, надо понимать, полагают, что остался на заимке. Правда известна только Рахметяну, который довольно мутный тип и явно гораздо ближе к шефу, чем Ване всегда казалось, да бравые тараненковские гвардейцы под началом Петра, к которым, кстати, так просто не подкатишься — мигом с говном смешают. И с другой стороны — Психа оставь одного, так он растворится в Зоне, как сахар в кипятке. Он здесь дома. Но с таким спутником как Сиверцев — совершенно иное дело. Ваня Психу как гиря с цепью на ноге: и бежать мешает, и не никак бросишь.

Эти незамысловатые логические выводы Сиверцева сначала ошеломили, а потом вдобавок поразили простотой, даже элементарностью. Он в очередной раз подивился хитрости и изворотливости шефа, а также быстроте, с которой тот ухватывался за мельчайшие возможности улучшить собственную позицию в некоей малопонятной игре со множеством противников. Конкретно сейчас — скорее всего, с Покатиловым.

Кстати, вот еще что: затея шефа заодно является и проверкой чистоты помыслов Психа. Если Псих действительно пришел сдаваться, тогда он Ваню точно не бросит.

Но все равно Сиверцев не понимал почему Тараненко решил Психа отпустить чуть ли не на целую неделю. Может быть, просто не видел никакой возможности удержать его? Да вряд ли, гвардейцы бы скрутили на раз, никакая полиплоидность тут не помогла бы. А вывезти его в вездеходе в виде продолговатого куля, как горскую, завернутую в ковер невесту для Тараненко вообще не проблема. Что-то же заставило его рискнуть?

Свалка была уже совсем рядом — Сиверцев отчетливо наблюдал ограждение из колючей проволоки, местами продранное. Ряды брошенной автомашинерии сиротливо и безысходно торчали в диком поле, словно узники перед расстрелом. Совсем как на фотографиях, коих Ваня насмотрелся немало. Фотографий Свалки вообще почему-то было очень много, больше, чем всей остальной Зоны. Наверное потому, что сюда было сравнительно несложно попасть, даже новичкам, ну и еще оттого, что когда-то давно, после второй катастрофы, именно отсюда началось изучение Зоны — со Свалки.

— Напрямик, конечно, ближе, — сказал Псих и в голосе его Ваня уловил недовольство, — но я через Свалку ходить не люблю. Поэтому пойдем по дуге, вдоль ограды.

— Как скажешь! — поспешил согласиться Сиверцев.

— Ну и чудненько, — кивнул Псих. — Потопали!

Вдоль ограды угадывалось некое подобие тропинки — даже такой горе-следопыт, как Сиверцев заметил это без труда. По ней Псих и направился.

Ржавая колючка ограды тянулась от столбика к столбику метрах в пятнадцати справа от них. А воронья стая теперь была совсем близко — сотня метров, вряд ли больше. Впереди и чуть-чуть левее тропы, то есть дальше от колючки. Псих по ее поводу, вроде бы, не беспокоился — иначе зачем пошел в ту сторону? А вот Ваня почувствовал себя неуютно. Вороны-то — бог с ними, максимум нагадят сверху, хотя и это не восторг, безусловно. Ваню нервировало шевеление в траве. В Зоне предостаточно тварей небольшого размера, способных не оставить от двух взрослых мужичков мокрого места. А тех, кто способен только мокрое место и оставить — еще больше, причем намного. Не любил Ваня бросать вызовы капризной судьбе, не любил и все.

— Слышь, Саня! — опасливо поинтересовался он. — А чего там воронье кружит?

— А там корова дохлая валяется, — охотно пояснил Псих. — Собачня пожаловала доедать, ворон и вспугнула. Вот и кружат.

Сиверцев потянул носом сырой и нездоровый воздух Зоны — вроде, неприятных запахов не чувствовалось. Пахло влажной землей, травой, ржавым железом, но не гнилью.

— Давно валяется?

— Я ей что, летописец? — Псих пожал плечами. — Вчера вечером уже валялась. Ты не дрейфь, там сейчас никого опасного нет, да и собак немного. Пройдем.

«Хорошо, если так», — подумал Сиверцев не очень уверенно.

Полгода назад Псих считался новичком-одиночкой, но если его история хоть сколько-нибудь правдива — он способен дать изрядную фору тертым сталкерюгам из «Штей», «Ать-два», «Вотрубы» и любого другого бара в окрестностях Зоны. Оставалось надеяться только на это.

И действительно, прошли. Воронье продолжало с карканьем кружиться над округой, в траве кто-то все так же шевелился и сопел, но никто так и не показался. Сиверцев совершенно не возражал, чтобы аналогичным образом вели себя все окрестные монстры ближайшую неделю. Это сильно сберегло бы ему нервы, да и не ему одному, наверняка.

«А все-таки интересно, — думал Сиверцев, — правдива ли на самом деле история Психа? Говорит, сознание парня, практически погибшего сорок лет назад в Припяти пересадили в искусственное тело. Надо же, несуразица какая!»

— Сань! — опять окликнул он поводыря. — А ты реально жизнь в Советском Союзе помнишь?

— Помню, — отозвался Псих, на взгляд Сиверцева — мрачновато. — Отчего ж не помнить?

— И как там… жилось?

— Жилось как-то, — вздохнул Псих. — Я уже замаялся об этом рассказывать. Ни о чем другом и не спрашивают.

— Извини, — смутился Сиверцев. — Не подумавши спросил. Но мне и правда интересно.

— Другая это была страна, совсем другая, — словно не услышав его заговорил вдруг Псих. — И люди другие. Не такие злые, как теперь. Доверяли друг другу, помогали… Даже незнакомым. Я как-то в детстве, года три мне было, наверное, ночью в туалет захотел. По маленькому. А темно дома, глаз выколи. И стра-ашно! Сестра дрыхнет, родители на работе в ночную, выключатели все высоко… Так я входную дверь квартирную открыл — замки-то ниже выключателей! И вышел. В подъезде красота, свет горит, и на улице перед подъездом тоже светло, фонарь же на столбе. Ну я и выскочил в палисадник — мы на первом этаже жили, в пятиэтажке. Оросил кустики, и назад. И тут опа! В квартире-то темно! Побоялся заходить, в общем. Так на коврике перед квартирой и уснул, калачиком свернувшись. Хорошо меня соседка заметила. Видит — дверь открыта, в квартире темно, ребенок спит. Ну и вызвала милицию на всякий случай. Участковый тут же примчался, вошли, убедились, что все вроде на месте, сестра проснулась, глазами лупает… В общем, уложили меня спать, дверь захлопнули и ушли. Меня даже и не ругал потом никто.

— Н-да, — протянул Сиверцев задумчиво. — И двери в подъезд, говорят, не запирались…

— У нас не то что не запиралась дверь, — сказал Псих, — а и не закрывалась в принципе. К столбу на крылечке за ручку проволокой была прикручена.

— И что, не ссал никто? — полюбопытствовал Сиверцев.

— Ну, не так чтобы совсем уж никто, — признался Псих. — Но очень редко. Да и если словят — свои же так потом вломят, мама не горюй. А сейчас если и застукают — голову в плечи и бегом вверх по лестнице. И ведь реально правильно, что бегом, потому что пулю в ответ получить можно на раз.

Псих помолчал немного, а потом неожиданно признался:

— Знаешь, меня так часто в последнее время спрашивали о жизни в Союзе, что я на манер попки отвечал, привычными блоками: как мужики вытаскивали телевизор под окно на табуреточку, а сами за столом выпивали-закусывали под футбол… Про вот эти запоры на подъездах, мол, не было их. Как дети гуляли допоздна — и ничего. Про то, что мобильников не было и никто не умирал от этого. Стереотипы, одним словом. А сейчас почему-то вспомнил эту историю из детства… Я, честно говоря, ее и не запомнил по малолетству, мне родители потом рассказали, когда постарше стал.

— А что, действительно многие про Союз расспрашивают?

— Да практически все. Как пошли по Зоне слухи гулять, что припятьский пацан из 86-го очнулся, так и начали. И, главное, спорят потом до хрипоты — одни считают, что Союз был тоталитарным адом, другие — что могучей империей.

— А на самом деле?

— А на самом деле — и тем, и другим. Сейчас, говорят, за бугор съездить — раз плюнуть. А мне до сих пор не верится. Как это — взял и поехал в Америку или в Европу?

— А чего сложного? — недоуменно переспросил Сиверцев. — Делай загран, получай визу — и вперед! А то, может, и отменят визы скоро. Хотя, их уже лет тридцать обещают отменить — и никак. Европа-то к нам давно без всяких виз катается, а мы, видать, рылом не вышли без виз.

Псих сокрушенно вздохнул:

— Все равно не могу поверить. Хотя лично мне это до лампочки: загран мне никак не получить, потому что у меня паспорта вообще нет.

— Думаю, можно восстановить, — предположил Сиверцев осторожно.

— Ага, — скептически возразил Псих. — Как скажу дату рождения, так меня в дурдом сразу и свезут.

— Ну, соври, какие проблемы?

— Так надо ж какие-то данные о себе сообщать — где родился, где учился…

— Подбери паспорт с трупа, — неожиданно нашелся Сиверцев. — Сталкеры часто документы с собой таскают. Трупу паспорт не нужен, а ты при документе будешь. Правда, имя придется сменить.

— Ты не первый предлагаешь, — хмуро сообщил Псих. — Тоже, кстати, отличие: мне такое никогда в голову не пришло бы. А сегодняшние люди не видят в этом ничего страшного.

— А ты видишь, что ли?

— Вижу. Только не спрашивай что, я не умею объяснить. А и умел бы — боюсь, никто бы не понял.

Псих внезапно умолк, хотя по интонации напрашивалось продолжение. Кажется, он насторожился. Сиверцев насторожился тоже, поглядел вперед, в стороны, назад обернулся, но сколько он не вглядывался, ничего тревожного не заметил.

— Что такое? — шепотом спросил он спутника.

— Сейчас, — тихо ответил тот. — Не врублюсь никак… Вроде вон там, у ограды кто-то живой. Только… не совсем.

«Как это — не совсем?» — тоже не понял Сиверцев.

Сам он ничего особенного не ощущал — вокруг было все так же серо и тихо, только карканье ворон слабо доносилось оттуда, где они с Психом только что прошли.

Псих, до сих пор вообще не прикасавшийся к автомату, перевесил его на грудь. Глядя на него и Сиверцев взялся за оружие, хотя толком не понимал даже в какую сторону целиться.

Медленно и осторожно Псих сошел с тропки вправо, миновал низкий колючий сферический куст, который в Зоне именовали перекати-полем, но в отличие от настоящего перекати-поля эти кустики прочно держались за почву и с места даже не думали сдвигаться.

И остановился.

Он неотрывно глядел на что-то, скрытое от взгляда Сиверцева кустом перекати-поля, что-то у самой проволочной ограды Свалки.

Набравшись храбрости Ваня тоже обошел куст, едва не уткнулся Психу в спину и опасливо выглянул у того из-за плеча.

Привалившись спиной к столбику ограды сидел мутант, в котором Сиверцев с удивлением опознал кровососа, только совсем маленького — вероятно, молодого, подростка. Мутанту было явно нехорошо. На висках его кровоточили язвы, щупальца около рта безвольно висели, поза была одновременно и напряженная, и словно бы бессильная и, вдобавок, пахло от него как в гнойном отделении хирургии, только без запаха медикаментов.

Болезнью и погибелью.

Мутант, с трудом повернул голову в их сторону. Голова нетвердо покачивалась, похоже, кровососу стоило больших трудов держать ее. Взгляд был мутный.

— Опа, — едва слышно произнес Сиверцев.

В следующую секунду кровосос слабо всхрапнул, тело его слегка дернулось, словно от внезапной судороги, а потом он уронил голову на грудь и умер.

Во всяком случае, Сиверцеву так показалось.

А еще секундой позже Ваня заметил на темени кровососа небольшое отверстие. Такое же, как у слепой собаки, подстреленной Филиппычем во время последнего обхода сенсоров. Только белесого червя не хватало.

Псих внезапно сцапал Ваню за рукав, отчего тот вздрогнул.

— Пойдем! Скорее! — процедил Псих сквозь зубы и потащил Сиверцева прочь, к тропе, а потом и по тропе, в прежнем направлении.

— Да иду я, иду, — пробормотал Ваня, придерживая рукой автомат и прилагая немало усилий, чтобы устоять на ногах. — Псих тащил его железной рукой и довольно быстро.

И беспрестанно твердил при этом:

— Скорее! Скорее!

Ограда бывшего НИИ «Агропром» была посолиднее, чем вокруг Свалки — не легкомысленная местами ржавая колючка, а монолитные бетонные плиты. Однако время и запустение коснулось и их: когда-то плотно пригнанные к массивным столбикам и выставленные по ниточке, теперь они где покосились, где накренились, где просели, где выщербились, а в нескольких местах и вовсе упали. Правда, упавших было совсем мало — большая часть сохранила вертикальное или близкое к вертикальному положение.

Здание института хорошо просматривалось, невзирая на множество деревьев, обросших после зимы новыми листиками, но была это не свежая зелень здорового леса или парка, а мелкие темно-зеленые листочки с зазубренными краями, жесткие, будто наждачная бумага. И такие же шершавые. Тиранешься — кожу до крови стешет, а одежду может и продырявить. Даже неопытный Ваня Сиверцев знал, что от деревьев нужно держаться подальше, потому что они и сами не подарок, да плюс в кронах обитало много неприятной мелочи.