Рублевка: Player’s handbook

Здесь, на обывательском уровне, деньги синонимичны свободе. Получая деньги, человек не чувствует себя обязанным делать что-нибудь сверх указанного в контракте. Не должен сочувствовать, соучаствовать. Закончил работу и ушел. Человеку, оперирующему деньгами, плевать на реликвии. И потому Рустам Тарико расплачивался со своей клиентелой маленькими реликвиями успешной жизни: путешествиями, ночами в дорогих отелях, морскими прогулками. Он снял, а потом и купил виллу на Изумрудном Берегу Сардинии, нанимал самолет, сажал туда веселую компанию журналистов, сотрудников своей фирмы и бывших своих подруг — да и вез их всех на море. Там селились в гостиницах «Порто Черво» и «Кала ди Вольпе», валялись на пляже, пили розовый «Крюг», ели омаров, приготовленных по особому местному рецепту, и катались на быстроходных лодках, до которых Рустам был большой охотник. Разумеется, за все, включая напитки из мини-бара, платил Рустам, а толпы журналистов жили вокруг него паразитами.

Однажды в этой компании веселых и остроумных паразитов оказался и я. Причем в такой момент, когда Рустам устраивал в Порто-Ротондо гонки на быстроходных морских лодках, которых у него к тому времени имелось уже, кажется, три штуки. Я спрашивал его: зачем все это? Зачем покупать лодки, участвовать в гонках, устраивать гонки? Рустам отвечал, что ведь в Европе не принято жить на море и не участвовать в морской жизни. Он говорил об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, и так, будто действительно существует какая-то морская жизнь, а не просто богатые люди от нечего делать покупают себе быстроходные катера и гоняют на них между Сардинией и Корсикой.

Съехалось много гостей. Однажды вечером, когда мы пили (куда только влезало?) шампанское перед ужином, за столик к нам подсел познакомиться экс-чемпион мира по этим самым гонкам на катерах Гвидо Капеллини. Оказался симпатичным крепким парнем, который ни про что, кроме катеров, говорить не способен или не хочет. Подсел и пожилой человек, производитель лодок, у которого Рустам — любимый клиент.

А на следующий день состоялись соревнования. И как-то так были придуманы правила, как-то так согласно этим правилам сочетались гонки с навигацией, что победил не Гвидо Капеллини, как ожидалось, а Рустам Тарико. Рустама поздравляли, он скромно принимал поздравления и на радостях устроил большой праздник в Порто-Ротондо с салютом и каким-то проходимцем в красных мокасинах, про которого следовало знать, что он известный артист.

А еще через день за обедом, когда стайка московских журналистов собралась вокруг Рустама и заливала свое подобострастие розовым «Крюгом», помощница банкира принесла главное в Италии спортивное издание Gazzetta dello Sport. Там соревнованиям в Порто Ротондо посвящалась целая страница. Разъяснялись хитроумные правила, описывались ходовые характеристики гоночных лодок, улыбался на фотографии, поднимая кубок над головой, победитель Рустам Тарико, про которого сказано было, что он возрождает забытую на Сардинии морскую жизнь. Журналисты передавали друг другу газету и кивали с пониманием. Каждый готовился написать в свое издание про Рустама Тарико, который здесь, в Средиземноморье, практически свой.

Из сидевших тогда за столом итальянский знали я и Рустам. Но и прочие журналисты были не безъязыкие: по аналогии с английским или французским в состоянии были разобрать поверх газетной полосы заметную надпись «На правах рекламы». Но Рустам молчал об этом, и мы все молчали.

На самом деле Тарико прекрасно понимал, что никакой он здесь не свой. Что никакой морской жизни на Сардинии отродясь не бывало, поскольку остров населен скотоводами, а не моряками. Что северный берег, бедный пресной водой, вообще пустовал, пока в 60-е годы не пришли арабские нефтяные нувориши и не понастроили искусственных вилл и искусственных улиц с бутиками. Что Гвидо Капеллини нанят за деньги. Что владельцы спортивных лодок согласились участвовать в соревнованиях, потому что Рустам взял на себя оплату морских развлечений днем и банкета в Порто Ротондо вечером.

Полагаю, Рустам это понимал. Как и то, что здесь, на Сардинии, праздник вокруг синьора Тарико секунды не длился бы, перестань синьор Тарико платить за эту самую секунду.

Более того, полагаю, что Рустам, в отличие от своей клиентелы, понимал и другое: праздник устроен не ради натурализации Рустама Тарико в Италии, но ради продолжения и развития той Игры, которая ждет Рустама в Москве на Рублевке. Стать своим в Европе или Америке практически невозможно. Все равно останешься богатым русским, кем-то вроде Пиноккио, за которым вечно гоняются Лиса и Кот. Но дома, на Рублевке, можно стать заметно сильнее, если значительное число игроков поверят в твою европейскость, в то, что там, в Европе или Америке, у тебя дом, счет в банке, футбольный клуб, отель, музей, ресторан или вот — популярные гонки на скоростных морских лодках.

Европейцы удивляются: зачем это русские богачи ведут себя в Европе так заметно? Для чего, например, рублевские жители покупают автомобиль «Феррари» и попадают на нем в аварию на Английской набережной в Ницце? А ответ прост: для того чтобы их европейскую жизнь заметили. Причем издалека, с Рублевки, где разворачивается захватывающая и захватившая их Игра.

17. Попасть в Европе в аварию, а еще лучше — попасть ненадолго за нарушение правил дорожного движения в монакскую тюрьму — это тоже атрибут Игры, который засчитывается на далекой Рублевке. И тут имеет значение, на какой машине попасть. Не на арендованном же «Опеле». Французским полицейским, недотепам, все равно. Хоть на велосипеде нарушь правила. Но не все равно на Рублевке. Тут за маркой и цветом автомобиля следят пристально — атрибут. Цвет и марка автомобиля многое могут рассказать о хозяине. А могут и соврать.

Черный — цвет власти. Черный мерседес последней модели означает принадлежность к власти действующей. Большой черный внедорожник — что-то военное. Из черных гелендвагенов составляется кортеж Первого Лица. А режиссер Никита Михалков раз за разом меняет одинаковые черные ренджроверы. И неспроста: позиционирует он себя не столько художником, сколько военным. Фильм снимал про войну, возглавил общественный совет при министерстве обороны и в качестве главы совета имел (теперь уж отняли) не вполне законную мигалку на крыше.

А приятель мой телеведущий Евгений Ревенко непосильный кредит взял, только чтобы купить себе черный «Рендж Ровер». Казалось бы, не по статусу. Телеведущий да на военной машине?

Но нет: вырос в военном городке, то есть военный отроду, служил пресс-секретарем правительства, что по табели о рангах значит генерал, а теперь на телевидении тем и объясняет свое участие в государственной пропаганде, что солдат, выполняет приказы, даже если не согласен с ними.

А невоенный человек и не государственный должен иметь на Рублевке машину любого цвета, кроме черного. Но обязательно новую, если, конечно, ты не Александр Мамут, разъезжающий на винтажном «Бентли», потому что Мамут — меценат, поддерживает и возрождает культуру, о чем и свидетельствует нарочито несуразный, но очень дорогой и очень красивый автомобиль.

Много автомобилей иметь не принято. Сбивает с толку. Если автомобилей у одного человека больше двух, то это, скорее всего, несерьезный человек: что-то вроде рэпера Тимати или телеведущего Владимира Соловьева, который вечный мальчик, хоть и отец семерых детей. Множество машин иметь несерьезно, как и множество колец на пальцах.

А серьезней всего на Рублевке иметь подержанную дешевенькую «Ладу», если при этом ты молодая девушка и дочь миллиардера. Значит, купила на свои деньги, не на папины — серьезная заявка на самостоятельный вход в Игру.

18. На старенькой «Ладе» и ездила Юля Шахновская (о! подождите, она еще станет директором Политехнического музея в эпоху имитации технических инноваций!). Машинка эта была атрибутом самостоятельности. Чтобы добыть такую реликвию, понадобилось найти работу. А работа на Рублевке — тоже ведь атрибут Игры.

Тут редко кто работает ради хлеба насущного. Если купил тут дом, то деньги, потраченные на него, мог бы консервативно разложить по инвестиционным фондам и банкам — и жить на ренту. Не-е-ет, тут работают не ради пропитания. Работа (равно как и демонстративное пренебрежение ею, праздность и веселье) предоставляет человеку новые возможности, новые знакомства, новые шансы — «прокачивает» человека, как сказали бы геймеры. Беда только в том, что молодым людям довольно трудно объяснить, зачем работать, если живешь на всем готовом, а у родителей достаточно денег, чтобы исполнить любой каприз.

Василий Шахновский, впрочем, довольно легко объяснил необходимость работать дочери своей Юле, как только той исполнилось семнадцать лет. Юля рассказывает, что буквально на следующее утро после праздника за завтраком отец заявил, что денег больше не будет. То есть еда на столе останется, конечно. И одежда девушке будет, конечно, покупаться по мере необходимости. Но на карманные расходы отец больше не даст. Ни копейки. Никогда.

— Ты уже взрослая, — сказал Шахновский. — Если тебе нужны деньги, пойди и заработай.

Шел последний год счастливого существования компании ЮКОС. Шахновские жили в поселке Яблоневый сад. Их дом стоял бок о бок с домами Ходорковского и Лебедева. Жили весело, ходили друг к другу в гости. ЮКОС был такой огромной компанией, что в ней, разумеется, нашлось бы место для семнадцатилетней девчонки, которую папа хочет приставить к делу. Но Шахновский настаивал:

— Ты уже взрослая. Ты должна найти работу сама.

На территории поселка был спортивный клуб. Девочка могла бы работать там какимнибудь помощником менеджера. У соседа Ходорковского был огромный благотворительный фонд «Открытая Россия», занимавшийся образовательными программами — девочку можно было пристроить туда. Опять же, на территории поселка был дом приемов, значительную часть которого оккупировал Платон Лебедев, разместивший там своих финансистов. Неужели в финансовой службе Лебедева не нашлось бы места для Юли, которая Лебедеву как родная? Но Шахновский настаивал: «Ты взрослая. Ты должна найти работу сама. Причем вне компании ЮКОС, потому что работа в компании, где отец — твой начальник, не предоставит тебе ни одного шанса, никогда». В свои семнадцать Юля, пожалуй, не понимала, о каких таких шансах говорит отец. Теперь понимает. Речь шла о возможности войти в Игру. Вроде той, которая представилась режиссеру НТВ Вере Кричевской. Шанс войти в Игру, который работа в московской мэрии предоставила и самому Василию Шахновскому в августе 1991 года.

Тогда, в августе, когда путч провалился, генерал Пуго покончил с собой, а других участников ГКЧП арестовали; ликующие защитники Белого дома, не находя выхода своему упоению, направились к зданию Комитета государственной безопасности на Лубянке. Они шли, выкрикивая лозунги свободы и демократии. И они шли, чтобы захватить здание КГБ, выворотить на свет божий все документы, все архивы, все секреты охранного ведомства и тем самым покончить раз и навсегда с советской властью, назвать и судить всех преступников, эту власть представлявших.

Остановить этих людей было нельзя. Во-первых, потому, что они были толпой, огромной толпой, остановить которую невозможно даже при помощи оружия. Во-вторых, потому что на сторону толпы перешла армия, опрометчиво введенная гэкачепистами в Москву. Если бы КГБ взялось защищать свои тайны с применением оружия, в Москве на Лубянской площади завязался бы бой и спецслужбисты проиграли бы его. Суд, а то и казнь ожидали бы не только сотрудников КГБ, но и функционеров коммунистической партии, членов правительства, союзного и московского — всех, кто подвернулся бы под руку ликующей толпе. Сотруднику мэрии Василию Шахновскому тоже, пожалуй, досталось бы. И он, пожалуй, это понимал.

Говорят, именно он придумал возглавить толпу, которую нельзя было остановить. Именно он в мгновение ока нашел и пригнал на Лубянскую площадь подъемный кран. Именно он пустил по толпе лозунг демонтировать памятник Дзержинскому.

До этого момента недорого стоила способность Василия Шахновского пригнать подъемный кран. Но в тот момент любой генерал КГБ отдал бы за подъемный кран полцарства. Толпа, еще час назад желавшая выпотрошить КГБ, теперь ликовала, глядя, как снимают с постамента памятник. А когда памятник погрузили на грузовик и увезли, люди разошлись с чувством выполненного долга. В то время как позади памятника, в здании КГБ, заканчивали вывозить и перепрятывать архивы, уничтожать документы, не пригодные для наступившей новой эпохи. За этот подъемный кран, говорят, навсегда остались благодарны Василию Шахновскому высокопоставленные кагэбэшники. Эксплуатация этой благодарности была, говорят, главной служебной обязанностью Шахновского в компании ЮКОС. И все та же благодарность спасла Шахновского, когда компанию разрушали — по тем же обвинениям, по которым Ходорковский и Лебедев сели в тюрьму на восемь лет, Шахновский получил год условно и уехал в Швейцарию.

Не зная еще финала своей истории, тем не менее вот про какого рода шанс говорил Шахновский дочери. И она нашла работу. Походила по юридическим фирмам и нашла, на должности помощника. Разумеется, фамилия помогла ей. Но это же была ее фамилия. Довольно скоро, учась в университете и работая, Юля купила себе первый автомобиль, подержанную «Ладу», которая интересно смотрелась в поселке миллионеров — вызывала уважение.

19. При этом надо понимать, что из всех рублевских реликвий работа — самая опасная. Хорошо иметь дорогую машину, но опасно: ее могут угнать, причем даже и выкинув из салона хозяина, ночью, на пустой дороге. Но на то охрана. Хорошо иметь украшения с бриллиантами, но их могут украсть, пробравшись в дом и взломав сейф. Но на то заборы да собаки. Хорошо иметь дом, но опасно и это: дом может понравиться кому-нибудь, кто сильнее, дом могут отобрать по суду, подкупив судей. Но на то юридическое крючкотворство, оформление домов на зарубежные компании, а не на частных владельцев.

Хуже с работой. Хорошо иметь престижную работу. Но она опасна сама по себе, и опасности зашиты в должностных инструкциях, в штатном расписании, а главное — в неписаных правилах лояльности по отношению к компании, в которой работаешь, в правилах, соблюдение которых важнее для репутации человека, чем все писаные рекомендации и характеристики с предыдущего места службы.

В этом смысле работающий рублевский житель подобен пожарному. Дежурит в уютном офисе, читает газеты, занимается спортом, проверяет комплектность инвентаря, а то и просто спит — и все это ради того, чтобы был на нужном месте верный человек, ибо однажды случится тревога и придется идти в огонь. За секунду до объявления тревоги все спокойно и ничто не предвещает, но вдруг раздается звонок.

Как ранним утром 5 октября 2003 года. Когда раздался телефонный звонок, адвокат Антон Дрель спал. Звонил помощник Михаила Ходорковского, владельца нефтяной компании ЮКОС, на которого адвокат Антон Дрель работал. Работа была непыльная: адвокат Дрель занимался личными юридическими делами Ходорковского, если в двух словах — юридически оформлял минимизацию налогов патрона. Рутинная была работа, не творческая. Зато теперь адвокат Антон Дрель встал с телефонной трубкой с постели, подошел к окну, смотрел на свежевыпавший снег и думал: «Вот оно, началось!» Телефонная трубка кричала:

«Люди из ФСБ! Они взяли Михаила Борисовича и куда-то увели. А мы сидим в самолете и не знаем, что делать!»

Адвокат задавал дополнительные вопросы: «Сколько людей из ФСБ? Какие документы предъявляли? Откуда вообще известно, что они из ФСБ? Когда именно произведен арест? Где? В Новосибирске?..» А сам думал: «Началось!» И жена уже встала, готовила Антону завтрак и вещи в дорогу. И на немой его вопрос, заданный одними глазами, дескать, зачем вещи, отвечала, пожав плечами: «Ты же в Новосибирск сейчас летишь?» То есть понимала и она, что да, началось.

С этого дня жизнь адвоката Антона Дреля переменилась. Из аккуратного составителя бумаг он превратился в политика, в шпиона, в Мату Хари, в подпольщика, в организатора сопротивления — в кого угодно, только не в хладнокровного юриста, ибо юристы здесь, на Рублевке, никогда не бывают своим клиентам просто советчиками, а бывают для них лазутчиками — или за них заложниками.

Кроме обычной адвокатской работы (оспаривать в суде арест Ходорковского, собирать группу адвокатов, присутствовать на допросах, ходить в следственный изолятор, писать жалобы) Дрелю приходилось еще и передавать от подзащитного просьбы и распоряжения на волю, задавать подзащитному вопросы, которые хотят задать известные журналисты, налаживать переписку подзащитного с внешним миром, гласную и негласную, говорить от имени подзащитного с обществом, вести от имени подзащитного переговоры черт знает с кем, представляющимся переговорщиком от власти.

Всю эту деятельность, больше похожую на шпионское кино, Антон вел несколько лет. И все это время внимательно оглядывался, следил за знаками, ловил намеки. И однажды… Однажды адвокату Антону Дрелю передали из прокуратуры очередной том материалов по делу Ходорковского. В этих материалах (можно было бы подумать, по ошибке стенографистки) Антон Дрель именовался не адвокатом, а обвиняемым. Много раз: «обвиняемый Ходорковский в присутствии обвиняемого Дреля показал, что…» Непривычный к Игре человек пошел бы в прокуратуру и потребовал переписать документы. Сказал бы: «У вас тут ошибка, я не прохожу в качестве обвиняемого, я адвокат». Но Антон в Игре пообвык. Антон понимал, как это бывает, когда одним росчерком пера адвокат обвиняемого переквалифицируется в сообщника, после чего его арестовывают непосредственно здесь, в кабинете следователя. Еще не было нашумевшего дела юриста Магницкого, который по делу своего клиента был арестован и погиб в тюрьме. Еще не переквалифицировались в обвиняемые другие юристы ЮКОСа Василий Алексанян (погиб, отсидев долгий срок) и Светлана Бахмина (отсидела долгий срок, родила в тюрьме ребенка и только после этого была отпущена под нажимом общественности). Этих вопиющих случаев еще не произошло, но более мелкие прецеденты имелись.

И Антон Дрель совершенно однозначно понял эту как бы случайно вкравшуюся в протокол «ошибку переписчика».

Единственное слово «обвиняемый» Дрель вместо «адвокат» Дрель явило собою намек. Прокурорские предупреждали Антона, выдвигали ему ультиматум. «Ошибка переписчика» означала: «Бросай это дело, уезжай отсюда, иначе мы живо переделаем тебя из адвокатов в подозреваемые — так же легко, как поменяли одно слово на другое в протоколах допроса». Антон собрал жену и дочек, уехал в Лондон, перестал отвечать на звонки с незнакомых телефонных номеров, перестал встречаться с незнакомыми людьми. И без особой необходимости никому на свете не говорит больше, где теперь живет.

20. Таковы правила. Неписаные рублевские правила. Соперника, врага, конкурента можно засадить в тюрьму по сфабрикованному делу, если имеешь на то силы и средства, но следует и предупредить заранее. Антон Дрель был предупрежден. Михаил Ходорковский был предупрежден перед посадкой. И всякий рублевский Игрок, которому предстояло попасть в жернова нашей судебной системы, бывал предупрежден заблаговременно. По правилам: если внял предупреждению, успеваешь уехать в Лондон и жить там спокойно. Не внял — попадаешь в тюрьму на практически бесконечный, всякий раз увеличиваемый срок. Таковы правила. Полный свод рублевских правил недоступен, нигде не записан, не выводим ни из какого разумного основания, неохватен, обновляется ежеминутно. И будучи Игроком, надо неустанно следить за тем, как правила обновляются. Не уследишь — проиграл.

Вот автор этих строк встречается с ресторатором Аркадием Новиковым поговорить про успешное рестораторство, а Новиков считывает его, то есть меня, будто книгу. Мокасины Tod’s, джинсы Levi’s, рубашка Etro, на запястье вместо часов цветные веревочки, повязанные, помнится, уличным марокканским торговцем в Турине — одет по правилам. Успешный журналист, и одет в карнавальный костюм успешного журналиста. Если бы у меня на руке были дорогие часы, Новиков бы отметил про себя — не по правилам. Если бы я носил костюм, шитый на Сэвил-роу, и это Новиков отметил бы — не по правилам. И если бы я был одет не по правилам, это значило бы, что либо я правил не понимаю, и тогда говорить со мной бессмысленно, либо я пытаюсь ввести собеседника в заблуждение — и тогда говорить со мной опасно. Но я одет по правилам. И, стало быть, беседа пойдет по правилам: я задам вопросы, которые мне интересны — Новиков даст ответы, которые ему выгодны.

Из этих негласных правил немногое мы можем выделить и сформулировать. И то разрозненно. Ну, например: мы говорили, что серьезный государственный человек должен ездить на мерседесе последней модели и черного цвета. Но не за рулем. А если за рулем, то тогда черного же, но БМВ, как премьер Дмитрий Медведев, когда посчитал нужным обратиться к гражданам о необходимости соблюдать правила дорожного движения. Почему если за рулем, то на БМВ — бог весть. Таковы правила, и они поважнее дорожных.

Или еще пример: жена успешного Игрока должна стричься в парикмахерской «Альдо Коппола» в Жуковке. Если не стрижется там, то, стало быть, подает всему миру сигнал бедствия: значит, либо семья на грани распада, либо у мужа значительные проблемы, либо тяжело больна. То же самое и с бриллиантами: на каждый Новый год успешный человек должен подарить жене или подруге бриллианты новой коллекции компании Chopard. Если не подарил или подарил прошлогодние, значит либо семья близка к разводу, либо бизнес — к краху. И серьги в ушах жены, колечки на ее пальцах — предупреждение всему миру. Так, например, бизнесмен Алексей Козлов, совершенно не разбираясь в украшениях, дарил тем не менее каждый год жене своей журналистке Ольге Романовой какие надо бриллианты. А она не носила, предпочитая копеечную бижутерию, подходящую журналистке, но не жене миллионера. Рублевские соседки по утрам в парикмахерской «Альдо Коппола» и по вечерам в ресторанах спрашивали: «Чем помочь?», «Неужели муж бьет?», «Неужели так плохи дела?». И никто особо не удивился, когда партнер Козлова Владимир Слуцкер натравил на бывшего товарища своего генеральную прокуратуру и упек Козлова в тюрьму. Все чего-то подобного и ждали. Жена ведь не носила бриллиантов — верный признак.

Не носить последней бриллиантовой коллекции можно и нужно только в одном случае: если наступил глобальный экономический кризис. Кризисный 2008-й Новый год женщины в рублевских ресторанах и спа-салонах так и называли — Новый год без шопариков. И не в том дело, что их мужья в тот год и вправду не имели денег на новые побрякушки. Но если в кризисный год даришь жене новые бриллианты, значит не чувствуешь остроты момента, значит наживаешься, когда все теряют. То есть наживаться можно, но демонстрировать преуспеяние, в то время как у других кризис, нельзя. Таковы правила.

Систему рублевских правил проще понять даже не как свод неписаных законов, а как необходимый для продолжения Игры набор навыков. Это как машину водить или на горных лыжах кататься. Опытный человек бессознательно нажимает на газ, тормозит, переключает передачи, включает поворотники, добавляет тепла в печке или, наоборот, холода в кондиционере. А новичку все это не под силу, потому что пытается рулить сознательно, а не интуитивно. Вот так и рублевским новичкам не под силу угнаться за меняющимся сводом правил, стало быть, они — вне Игры.

Без правил на Рублевке жить можно. Но недолго и не интересно. В последние годы немало домов тут куплено новыми и случайными людьми. Владелец какой-нибудь газпромовской дочки из Когалыма, тюменский мелкий нефтяник, милицейский чин, нахватавшийся взяток, — все они могут теперь, когда Игра подходит к концу, купить дом на Рублевке. И жить тихо. Могут даже предпринимать отчаянные попытки понять правила: посылать жен на курсы ношения модных платьев, сами записываться на курсы сомелье, чтобы разобраться в вине. Однако чем больше они мечтают жить по правилам, тем дальше от заветной цели. Ибо — парадокс! — правила существуют ровно для того, чтобы их нарушать.

21. Спекулировать правилами — это отдельная на Рублевке профессия. Занимательная, хоть и не очень, по рублевским меркам, доходная, да и не очень престижная. Если сумел выделить и сформулировать какое-нибудь правило, даже мелкое, если правило это принимается значительным числом Игроков, то в качестве изобретателя правила можно и заработать. Серьезный Игрок торговать правилами, разъяснять правила за деньги не станет. Выдумывание правил — это следующий, более высокий уровень Игры. Но Игроку мелкому, которому правило досталось частное или случайно, почему бы и не продать — все равно ведь не знаешь, как приложить к делу.

Старинный мой друг Геннадий Иозефавичус, прежде чем превратиться в профессионального путешественника по дорогим отелям всего мира, был устроителем праздников, сенешалем, как сказали бы в Средние века и как не говорят на Рублевке, а жаль — хорошее было бы правило. И вот однажды захожу я к другу в офис с целью дальнейшего совместного распития спиртных напитков, а там — посетители, клиенты, с которыми сенешаль ведет разговор.

Посетители из Сибири откуда-то. У их шефа, провинциального нефтяника средней руки (то есть состояние под сто миллионов долларов), юбилей — то ли тридцать лет, то ли сорок. Они просят сенешаля устроить праздник и высказывают пожелания: «Ну, хотелось бы, чтобы весело. Ну, чтобы русская кухня. Мы хотим, чтобы были пельмени, конечно же, потому что это наша сибирская еда. А еще мы хотим…»

Сенешаль некоторое время их слушает и вдруг вежливо перебивает: «Простите, но так, как вы хотите, вы ведь и сами можете организовать себе праздник. Вы ведь, наверное, пришли ко мне, чтобы я организовал вам праздник так, как я хочу», — это он утвердительным тоном говорит, не допускающим сомнений. И они застывают на полуслове. На лицах сначала недоумение, но почти мгновенно оно сменяется восторгом, детским согласием, доверчивостью даже какой-то и облегчением от того, что вот сидит перед ними человек, знающий правила.

— А как вы хотите? — спрашивают визитеры.

— Ну, разумеется, никаких пельменей. Разумеется, будут руккола и сыр. А на горячее… Они еще не обсуждали гонорар. Но благодаря этим словам в несколько раз, если не на порядок, увеличивается сумма вознаграждения, ибо сенешаль продает рублевским неофитам не просто хорошо организованную вечеринку, а правило организации вечеринок — жевать рукколу и сыр, которыми юбиляр и его гости станут с непривычки торжественно давиться. И много лет пройдет, прежде чем юбиляр узнает (если узнает вообще), что нет такого правила — подавать на закуску рукколу, что просто самому сенешалю нравится руккола, что на вечеринках в ЮКОСе, например, подаются маленькие пирожки, а вовсе не руккола, а в барвихинском ресторане — гречневая каша с луком. И запивать можно водкой.

Уж не юбиляр ли этот несколько лет спустя с мрачным лицом в монакском кафе будет выслушивать капризы юной спутницы «Я не люблю шампанское, оно кислое»? И станет повторять, как ребенку: «Надо выпить, привыкай, надо». И заставит бедняжечку выпить Dom Perignon, как лекарство.

22. У Григория Масленникова есть даже ностальгическая теория, описывающая правила нарушения рублевских правил. Ностальгическая потому, что хорошо применялась на практике в 90-е годы, с трудом работала в 2000-е, а теперь, когда Игра подходит к концу, не работает вовсе. Согласно этой теории, люди делятся на два типа: «лохи» и «пацаны».

«Лох» — ничего уничижительного, просто термин — человек, который соблюдает правила. Ездит по правой стороне дороги, останавливается на красный свет, платит налоги, отдает долги… При этом «лох» не обязательно беден, он может быть и богатым человеком, и успешным, но если богатства и успеха достиг, соблюдая правила, он «лох».

«Пацан» — человек, который нарушает правила. Даже не ради какой-либо цели, а просто всегда и принципиально нарушает все правила, какие может. Как бы постоянно раздвигает личные границы возможного.

Например, если на Рублевке стоит пробка, то «пацан», ничтоже сумняшеся, подъезжает к регулировщику (который, как мы знаем, может быть и офицером ФСО) и прямо предлагает пятнадцать тысяч рублей за то, чтобы поехать по встречной и чтобы инспектор еще и передал своим коллегам дальше по трассе не останавливать его автомобиль. Это срабатывает. Инспектор берет деньги. «Пацан» едет по встречной. Но если и на следующий день пробка, то снова поехать по встречной полосе за пятнадцать тысяч рублей «пацану» уже не интересно. Он подъезжает к полицейскому и, открыв окно, спрашивает нарочито громко:

«Инспектор, а месячный абонемент, чтобы по встречке ездить, у тебя сколько стоит?» Находится цена и «месячному абонементу».

Идеальный «пацан» стремится нарушать не только людские конвенциональные правила, но и физические законы, и физиологические. Если, например, жена забеременела и доктор на УЗИ говорит, что родится девочка, то «пацан» обязательно спросит, сколько стоит, чтобы был мальчик. Даже не потому, что хочет сына, а просто из удальства. А если «пацану» сказать, что товарищ его убит, то «пацан» непременно станет требовать от реаниматолога оживить покойного. Если доктор откажется, то смерть друга «пацан» будет объяснять не пулей в сердце и не разрывом аорты, а тем, что «айболит совсем зажрался и даже денег уже не хочет». Это не преувеличение, это реальный случай, рассказанный реаниматологом Н.

Другой реальный случай из своей практики рассказывает рублевский психотерапевт Виктория П. Ее пациент, четырнадцатилетний мальчик из очень богатой рублевской семьи, пытался покончить с собой после того, как отец уволил водителя — единственного человека, который с мальчиком разговаривал. Примечательно, что водитель был уволен за то, что остановился на красный свет. Мальчик рассказывал психотерапевту, что отец прямо на перекрестке выскочил из машины и с криками: «Ты че остановился? Это для тебя, что ль, красный? Пошел вон!» — выволок водителя из машины, сам сел за руль и уехал.

Психика ребенка, разумеется, не выдержала этой сцены, но родитель вел себя совершенно последовательно, возможно, даже и понимая, что травмирует сына. И делал это сознательно. Если останавливаться на красный свет, если не выгонять верного работника посреди дороги без выходного пособия, то психика ребенка, конечно, будет сохраннее, но зато взрослый потеряет свою пацанскую идентичность. И он выбрал идентичность в ущерб психическому здоровью сына.

Нарушая правила, «пацан» обычно понимает, какие могут быть последствия. Не останавливаясь на светофорах, рискуешь попасть в аварию. Не возвращая кредиты — в тюрьму.

«Пацан» понимает это, но все равно не тормозит на перекрестках и не возвращает долгов. Готовность к возмездию за нарушение правил называется на пацанском языке «ответить за базар». «Пацан» готов ответить, но втайне рассчитывает, что именно ради него правила возмездия будут изменены благодаря сплетению бизнес-интересов, взяткам или просто фортуне. Рано или поздно этот расчет не оправдывается, и «пацан» гибнет. Подробности гибели несущественны: может сложить буйну голову во время вертолетной охоты (губернатор Есиповский), свернуть шею во время снегокатных гонок (телеведущий и продюсер Супонев), убит конкурентами (не только криминальный авторитет Квантришвили, но и сотни других). Может под угрозой судебного преследования бежать из страны, спасая семью и остатки капитала (банкир Гусинский, банкир Смоленский, сенатор Шахновский, мэр Москвы Лужков).

Тем досаднее «пацанам», что сейчас, когда Игра подходит к концу, все жертвы их и все геройства оказываются напрасны. Григорий Масленников, тяжело вздыхая, признает, что теория его про «пацанов» и «лохов» не действует больше, потому что Рублевка заселилась людьми нового типа. Григорий презрительно называет их «карлики».

«Карлики» — люди, нарушающие правила безнаказанно, ну то есть без всякого для себя риска. С них как с гуся вода. Они безнаказанно воруют, безнаказанно убивают, безнаказанно нарушают не только законы страны, но и законы физики. Эта книга начиналась с описания инцидента, произошедшего на Рублевском шоссе с представителем президента в Госдуме Гарри Минхом, чья машина выехала на встречную и протаранила маленький «Опель» гражданки Ярош. Но сколько таких дорожных эпизодов! Рублевская мифология всерьез настаивает на том, что всегда в серьезных авариях травмы получают, а то и гибнут водители высокопоставленных «карликов», водители протараненных ими машин, пассажиры, прохожие… Но сами «карлики» — никогда.

Гарри Минх ли, вице-президент ли компании «ЛУКОЙЛ» Анатолий Барков — с них как с гуся вода. «Мерседес» Баркова врезается лоб в лоб в маленький «Ситроен». При столкновении погибает водитель Баркова и сидящие в «Ситроене» врачи-акушеры Ольга Александрина и Вера Сидельникова. А Барков отделывается ссадиной на ноге. Легко объяснить, почему и Минх, и Барков признаны невиновными, несмотря на протесты общественности. Это объясняется коррупцией, круговой порукой высокопоставленных чиновников и нефтяных бизнесменов. Но как объяснить физическую неуязвимость Баркова и Минха?

Барков в одном из интервью об аварии говорил, что выжил исключительно потому, что, сидя на заднем сиденьи, был пристегнут ремнем безопасности. Поверить нельзя. Сколько ни ездил я в представительских автомобилях с бонзами и богачами, никто из них, сидя на заднем сиденьи, не пристегивался ремнем.

Объясняя свое спасение, Барков дал такой очевидный, но такой неправдоподобный ответ, что кажется, будто нарочно сбивает с толку. Охраняет священную тайну рублевской неуязвимости, о которой еще пойдет речь в этой книге.

Глава третья. Трендсеттер

23. «Быстро открыл! Бегом, лошара! Бегом, я сказала!» — так или примерно так кричит интеллигентного вида блондинка в очках с переднего пассажирского сиденья черного «Мерседеса» S-класса. Охранник суетится. По инструкции, прежде чем открывать шлагбаум, он должен сверить номера со списком приглашенных. Но ведь и глаза у него есть. Видит, что автомобиль непростой. Черный новый «Мерседес» значит: государева служба. Но почему тогда нечиновного вида господин на заднем сиденьи, а блондинка с айпадом на переднем? Счастливый номер 117 с осмысленно подобранными буквами и федеральным флажком вместо регионального кода означает: особые привилегии. Но почему тогда блондинка не на заднем сиденьи, черт возьми, а на переднем? Дочка чья-нибудь? Разумеется, дочка, но почему тогда выглядит не гламурной кисой и не нарочито скромной студенткой, а наглой знайкой в очках? Еще секунда, и охранник узнает блондинку. Как же не узнаешь? Это же телеведущая Ксения Собчак. Совершенно сбитый с толку сторож поднимает шлагбаум, не сверивши номера. То есть идет на прямое должностное нарушение. И это правильно. Именно такое впечатление на лоха и должен производить рублевский Игрок второго уровня, которого мы условно называем трендсеттер, законодатель мод.

При случае я спрашиваю у Ксении Собчак: «Зачем же вы, Ксения, так орете на охрану?» И в ответ получаю скромно потупленные глаза, мотыльком порхающие реснички и извиняющуюся интонацию: «Вы правы, Валерий, это ужасно. Я стараюсь не орать, но видите ли, в чем дело, — они не понимают. Они не привыкли, что с ними разговаривают вежливо. Они принимают вежливость за слабость. И как только видят слабого, немедленно начинают издеваться, понимаете? Такой уж у них условный рефлекс выработался за многие годы. Приходится орать, хоть это и неприятно!»

Пока она говорит, у меня в голове случается такое же раздвоение сознания, как у вышеописанного охранника. Я вижу перед собой интеллигентную девушку из профессорской семьи, и эту же девушку я видел орущей на охранника, будто рыночная хабалка. Два образа не сходятся, как не сходятся электроды в школьной динамомашине на уроке физики, когда учитель хочет показать детям разряд молнии. Чтобы проскочила молния, между электродами должен быть зазор. И точно так же логический зазор должен быть между поступками трендсеттера, если он хочет диктовать людям тренды. В этом смысле биография Ксении Собчак сплошь состоит из логических зазоров.

Впервые публично Ксения показалась на похоронах. Хоронили ее отца Анатолия Собчака, бывшего мэра Санкт-Петербурга, на которого в начале своей политической карьеры работал Владимир Путин. Путин приехал поклониться гробу бывшего своего благодетеля. Подходил к одетой в траур семье, тихо соболезновал, обещал помощь. В скором времени мать Ксении и вдова Собчака Людмила Нарусова сделалась сенатором, и понятно стало, что вот президент устроил семье бывшего начальника синекуру. Ксения, как планировалось, будет жить тихонечко, но в достатке, как и подобает дочери заслуженного, но всеми забытого человека.

Однако ничуть не бывало. Следующее известие касательно Ксении было таким: у нее украли черные бриллианты, подаренные Умаром Джабраиловым. Джабраилов в общественном сознании представал тогда чеченским бандитом, убившим партнера своего Пола Тейтума, и, даже если никакого Тейтума Джабраилов не убивал, все равно странно, что профессорская дочка принимает дорогие подарки от человека с такой репутацией.

Так она — подумалось всем — светская вертихвостка? Но почему тогда так достойно держала себя на похоронах отца? Ответа не нашлось, но логический зазор между двумя образами Ксении вызвал к девушке незаслуженный еще на тот момент общественный интерес.

Потом некоторое время Ксения вела себя как совершеннейшая светская вертихвостка. Являлась на все рублевские тусовки, путешествовала с Рустамом Тарико на Сардинию, бесконечно училась в престижном вузе, ненадолго вышла замуж за богатого человека. И вот когда общественное мнение совсем уж было приготовилось навесить на Ксению ярлык гламурной кисы, девушка принялась вдруг делать совершенно необычную для светской вертихвостки вещь — работать, причем много. Она вела телевизионную программу «Дом-2», токшоу на радио «Серебряный дождь», церемонии музыкальных и киношных премий, корпоративные вечеринки, брала вполне серьезные интервью для глянцевого, впрочем, журнала GQ. И никакой политики. В общественном сознании утвердилось, что Ксения — из тех довольных путинским режимом глянцевых журналистов, которым нефтяное наше изобилие предоставляет возможность жить припеваючи, при условии, чтобы не лезли в политику. Это походило на правду, тем более, в рублевских ресторанах Ксения прямо говорила друзьям-приятелям, что не станет направлять свое год от года все более изощренное перо против (в прямом смысле слова) крестного своего отца Владимира Путина.

Ее даже полюбили. В тридцатилетний юбилей ей даже устроили бенефис на Первом государственном канале телевидения. Она даже пела… Как вдруг ни с того ни с сего Ксения Собчак стала участвовать в протестных акциях, последовавших за парламентскими выборами декабря 2011 года. Записные оппозиционеры посмеивались над ней, долго не признавали за свою, пока ее телевизионное ток-шоу «Госдеп-2» не оказалось чуть ли не единственной трибуной оппозиционеров. Светские хроникеры связывали протестные настроения Ксении Собчак с тем обстоятельством, что у нее, дескать, роман с оппозиционным политиком Ильей Яшиным. Кремлевские охранители называли декабрьские протесты на московских улицах «норковой революцией», намекая в первую очередь на участие в протестах гламурных персонажей вроде Собчак. Но, так или иначе, во всех головах засел насажденный Ксенией логический зазор, когнитивный диссонанс по поводу этой девушки, тем более усилившийся, когда выяснилось, что на протестные акции Ксения приезжает в машине с мигалкой, принадлежащей не то ФСБ, не то подмосковной прокуратуре. Ближе к президентским выборам 2012 года Ксения совершила еще два поступка, головокружительно несуразных с точки зрения прямой логики, но совершенно оправданных с точки зрения раздвоенной логики трендсеттера. Во-первых, она задала «неприличный вопрос» Чулпан Хаматовой. Во-вторых, донесла властям на провокаторов Марша миллионов.

Перед президентскими выборами актриса и попечительница крупнейшего в России благотворительного фонда «Подари жизнь» Чулпан Хаматова выступила по телевизору с публичной поддержкой кандидата в президенты Путина, баллотировавшегося в третий раз. Хаматова говорила, что Путин — единственный из кандидатов, кто всерьез помогал ей с детьми, обещал построить и построил в Москве современнейшую и высокотехнологичнейшую онкогематологическую клинику. Разумеется, для оппозиционно настроенной интеллигенции это выступление любимой актрисы, которую в связи с благотворительной деятельностью считали чуть ли не святой, оказалось ударом. Оппозиционеры решили единогласно, что поддержать Путина Чулпан вынудили, запугав закрытием клиники и разорением фонда. Спасая детей (решили оппозиционеры), Чулпан вынуждена поддерживать сатрапа.

Разумеется, публично задавать актрисе вопросы об этой истории считалось неприличным, потому что, дескать, рассказать правду Чулпан не могла (на то она и жертва шантажа), а могла только еще раз произнести болезненные для себя слова, что, дескать, голосует за Путина.

Каково же было всеобщее негодование, когда на церемонии вручения премии кинематографистов «Ника» ведущая Ксения Собчак спросила во всеуслышание: «Чулпан, скажи, ты занималась бы политикой, если бы не занималась благотворительностью?» Зал свистел. А некоторое время спустя Ксения Собчак позвала Чулпан Хаматову к себе в ток-шоу и сорок минут на разные лады задавала все тот же вопрос: «Если бы не дети, если бы не благотворительный фонд, стала ли бы ты поддерживать Путина?» Сорок минут Чулпан героически уходила от ответа, но всякий раз так, чтобы не возникало сомнений, что Путина она поддерживает. А Ксения… Ксении, кажется, не важно было, что отвечает гостья, важно было, что вот она, Ксения Собчак, сорок минут кряду задает вопрос, который задавать нельзя. Она нарушала правила принародно и долго, чтобы даже до самых тупых телезрителей дошло: она трендсеттер, человек, целенаправленно нарушающий правила, установленные другими, и устанавливающий свои. На фоне этой истории померкла и даже как-то незамеченной прошла история с прямым доносом, который написала Ксения Собчак на товарищей своих оппозиционеров.

Дело было так. Шестого мая, накануне инаугурации президента Путина, избранного на третий срок, в Москве прошла протестная демонстрация. Она называлась Марш миллионов. Случились столкновения демонстрантов с полицией. Был применен слезоточивый газ. Полицейские пустили в ход дубинки. Демонстранты бросали в полицейских камнями и кусками асфальта. Полицейские заявляли, что среди демонстрантов были провокаторы, первыми напавшие на полицию. Демонстранты, наоборот, заявляли, что это полиция первой начала разгон разрешенного и согласованного шествия.

И вдруг в интернете появилось заявление Ксении Собчак. Что она, дескать, была допущена в узкий круг организаторов митинга, заранее знала, что демонстранты готовят провокации против полицейских, и поэтому впервые с начала московских протестов на митинг не пошла.

Шизоидность этого заявления казалась вопиющей. Тебя допустили в узкий круг организаторов, а ты разглашаешь их тайны? Так ты предательница. Ты узнала о готовящихся провокациях и хочешь рассказать о них? Но почему тогда рассказала после митинга, когда побоище уже случилось, а не до, когда провокации можно было предотвратить?

Прямая человеческая логика непригодна, чтобы объяснить поведение Ксении Собчак. Но мы объясним: она трендсеттер. Трендсеттер нелогичен. Трендсеттер нарочно делает то, чего от него не ждут, чтобы утвердить свое право совершать невиданные, выбивающиеся из всех прежних конвенций поступки.

24. Или вот вам еще эпизод — чемпионат трендсеттеров. Рассказывает Ольга Романова, сама образцовый трендсеттер, жена богача, но в дешевой пластмассовой бижутерии. Посадили мужа в тюрьму, так она не сидит тихонько дома, как положено по правилам, а отчаянно за него воюет и в конце концов вызволяет. И вот ее рассказ.

О том, как Альфред Кох праздновал годовщину свадьбы. Сама по себе история парадоксальная, потому что Кох тридцать лет женат на одной и той же женщине. Редкость на Рублевке. Среди гостей — высокопоставленный государственный чиновник преклонных лет с молодою женой. Про чиновника известно, что он гей, а жена ему нужна в качестве реликвии, потому что у каждого ведь есть молодая жена модельной внешности — ну как он-то без такой? Про жену известно, что она из тех рублевских девочек, которых «растили на продажу».

Есть такая категория молодых женщин на Рублевке. Они здесь выросли. С самого раннего детства их матери только о том и думали, чтобы дочка выгодно вышла замуж, и для того проводили большую работу. Во-первых, с внешностью. Курносый ли нос, маленькая ли грудь, большая ли попа — все под нож пластического хирурга. В губах — силикон. Ни о каком животе не может быть и речи — на то фитнес-клубы. А из одежды — только марки, не дай бог иметь даже носки от Zara или H&M.

Во-вторых, серьезная предпродажная подготовка проводилась с психикой. Всякими правдами и неправдами вытравлялись сколь-нибудь романтические представления о жизни. Любви нет. Принцев на белом коне не бывает. Секс не должен приносить удовольствия. Верности, нежности, порядочности не должна ждать девочка, которую «выращивают на продажу». Только деньги должны иметь значение, и ради денег она должна быть готова на все. Но и не продешевить. Не давать кому попало за побрякушки, а заполучить действительно богатого и влиятельного мужа.

И вот сидит за праздничным столом эта молодая женщина и во всеуслышание говорит про жену Коха, присутствующую здесь же: не может же мужчина хотеть женщину после тридцати-то лет совместной жизни. Стало быть, аморально поступает жена юбиляра, что продолжает жить со своим богатым и нестарым еще мужем. Давно должна была бы уехать тихонько куда-нибудь в Суссекс или в Нормандию и доживать незаметно, освободив место рядом с богатым мужчиной для молодых, нарочно «выращенных на продажу».

Когда общее застолье заканчивается и гости принимаются болтать, образовывая кружки и группки по интересам, эта молодая дрянь, только что публично хозяйку вечера оскорбившая, подсаживается к ней и, доверчиво заглядывая в глаза, принимается громко расспрашивать, как в молодом человеке разглядеть будущего олигарха, как в юном студенте распознать будущего вице-премьера правительства — как, иными словами, найти любовь красивой и романтичной девушке. Вам же ведь это удалось, дорогая. Ну подскажите же — как? Если непривычному наблюдателю кажется невозможным сначала оскорблять хозяйку, а потом просить у нее интимных советов, то мы ничего неожиданного в таком поведении не видим. Молодая женщина, которую никто не считает даже и человеком, а только вещью, реликвией, чем-то вроде портсигара, неуклюже пытается стать трендсеттером, утвердить свое право на парадоксальное поведение.

Но не хватает мозгов. Развитие умственных способностей не входит в программу подготовки девочки, «выращенной на продажу».

25. Потому что не надо думать, будто невиданных и парадоксальных поступков достаточно, чтобы стать трендсеттером. Совершенно недостаточно. Невиданные и парадоксальные поступки совершает и описанный в прошлой главе «пацан»-обыватель, но совершает просто так, из удали, редко когда ухитряясь извлечь из своей эксцентричности какуюникакую выгоду. Тогда как трендсеттер совершает неожиданные поступки с толком: чтобы тысячи людей удивились его поведению, возмутились, оскорбились, восхитились, принялись бы следить, обсуждали бы и, наконец, переняли бы у трендсеттера манеру говорить или завязывать галстук, то есть последовали бы тренду. Иными словами, чтобы быть трендсеттером, противоречивости недостаточно, нужно еще желание насаждать тренды. И вот вам пример трендсеттера-пустышки, женщины, которая могла бы диктовать моды, но не продиктовала ни одной.

Однажды в Монако (надо понимать, что многие рублевские жители воспринимают это благословенное княжество как филиал Рублевки) журналистка и жена миллионера Ольга Романова в одном из облюбованных русскими ресторанов познакомилась с необычной женщиной.

Женщина эта была негритянкой, но по-русски говорила совершенно чисто, хоть и всякие глупости. Одета была прилично, но вела себя вызывающе: подсаживалась к разным людям за столики, пробовала еду из чужих тарелок. И из своей тарелки своей вилкой предлагала всем подряд тоже попробовать. Когда Романова пробовать чужую еду отказалась, женщина настаивала, не понимая, отчего это Романова манкирует таким милым развлечением.

При этом русские посетители ресторана к эксцентричной афророссиянке относились с большим интересом, если не сказать подобострастием, зазывали за свои столики, старательно поддерживали совершенно бессодержательную беседу и, что называется, глядели ей в рот — не скажет ли чего этакого. За весь вечер, однако, афророссиянка ничего умного не сказала, ничего примечательного не учудила и запомнилась Романовой только тем, что надоела хуже горькой редьки.

Однако, придя домой, по журналистской привычке Романова полезла в интернет выяснять, кто же такая афро-россиянка, оказавшаяся звездой вечера. Довольно быстро Гугл дал ответ: женщину звали Анжелой Ермаковой. Та самая Анжела Ермакова, что забеременела и родила ребенка от всемирно известного теннисиста Бориса Беккера, да к тому же еще и отсудила у Беккера денег, да к тому же… Тут Романову чуть не стошнило при воспоминании о том, как пробовали друг у друга из тарелок. Пикантная подробность про беременность Анжелы Ермаковой была вот какая: сексом с Беккером она занималась лишь однажды, в техническом чуланчике лондонского отеля. Причем секс был исключительно оральный.

Романова представила себе, как давешняя знакомая набирает полный рот спермы знаменитого теннисиста, как сплевывает в пакетик, замораживает, как, дождавшись овуляции, втягивает в шприц и вводит себе во влагалище… А потом вот этим самым ртом лезет пробовать еду у Романовой из тарелки! Чтобы отвлечь себя от рвотных рефлексов, Романова попыталась понять, чем именно из вышеописанного Анжела Ермакова так привлекла соотечественников. Почему ищут знакомства с нею? Почему зовут за столики? Почему слушают ее болтовню? Почему с каким-то подобострастием смотрят ей в рот? (Черт! Опять этот рот!) Ни в тот вечер, ни после Романова не нашла ответа.

А мы находим легко. Дело даже не в известности. Не в том, что на несколько месяцев Анжела Ермакова стала героиней таблоидов. Дело в том, что она представлялась идеальным трендсеттером.

Вся была из невиданных противоречий. Русская, но негр. Вышла замуж за богатого англичанина, но в Лондоне не стала (как заведено у вышедших замуж) притворяться английской леди, а принялась околачиваться возле набитого русскими богачами ресторана Nobu (как принято у невышедших замуж). Забеременела от богатого и знаменитого (традиционный на Рублевке бизнес), но не обычным способом, а через рот. Идеальный трендсеттер!