Рублевка: Player’s handbook

Валерий Валерьевич Панюшкин

Рублевка: Player’s handbook

Предисловие издателя

«…человек счастлив не тогда, когда живет на четырехмиллиардной горе денег, а когда идет в гору…»

Главное — не ошибиться с выбором горы! Чтобы не только восхождение, но и пребывание на ней оправдали часы, проведенные в офисе, украденные у семьи минуты, отказ от части своих ценностей, постоянное напряжение и страх, что обойдут, а потом и придут…

Если ваша гора — это Олимп российского общества, Рублевка, — непременно почитайте, что вы получите как награду за все ваши старания. Будете ли вы счастливы? Есть ли счастье на Рублевке? Готовы ли вы верить и поклоняться только одному богу, известному в этих местах, — Деньгам?

Мне было очень интересно читать эту талантливую книгу, изобилующую небольшими историями, зарисовками, деталями, доселе не известными, о людях, которых принято считать элитой нашего общества. Я с удивлением (хотя чему тут удивляться?) открыл для себя, что Рублевка — квинтэссенция противоречивой российской культуры, в которой перемешаны воровские законы и правила высшего общества, религиозность с вольной трактовкой божественной сути, замкнутость и закрытость (для чего заборы-то в три метра?) с непроходящим желанием показать себя и самоутвердиться в чужом мнении.

Деньги, вопреки расхожему мнению, не делают человека свободным, скорее напротив, диктуют, как жить, а большие Деньги однозначно требуют поклонения и рабства. Бо́льшая часть жителей Рублевки не свободны и идут на это заточение добровольно. Добровольно мучаются в пробках, выбирают одежду, жену (мужа), дом, место отдыха по принятому стандарту.

Так найдите свою гору — и восходите на нее.

Михаил Иванов, главный редактор издательства «Манн, Иванов и Фербер» [e-mail]

Предисловие автора

Подле любого мегаполиса на земле есть пригород для богатых. В Лос-Анджелесе — Беверли-Хиллз, в Лондоне — Аскот, в Париже — Нёйи-сюр-Сен, в Берлине — Груневальд. Большие и красивые дома, ухоженные сады, дорогие автомобили, никаких мигрантов, изысканная публика. Про эту изысканную публику — дежурный набор легенд, которые рассказывает экскурсовод провинциальным школьникам, расплюснувшим носы об автобусные стекла и глазеющим на особняки богачей и знаменитостей. И огромная имущественная пропасть разделяет домовладельцев и экскурсантов в автобусе.

Под Москвой такой заповедник миллионеров называется Рублево-Успенское шоссе, или Рублевка.

Однако туда не водят экскурсий. Особняки, как правило, нельзя разглядеть за высоченными заборами. И пропасть между домовладельцами на Рублевке и простыми людьми не только имущественная, но и культурная. Когда ездил сюда на соколиную охоту царь Иван Грозный, когда паломничали пешком по «царской» дороге в Саввино-Сторожевский монастырь цари Михаил Федорович и Алексей Михайлович, между богатыми и бедными имелись различия только экономические и сословные. Но во времена Петра I общество раскололось глубже. Живут по-разному, едят разное, пьют разное, по-разному развлекаются и даже говорят не на одном языке. И когда после Петра Великого селились по этой дороге шестнадцать княжеских родов, включая Юсуповых, Шуваловых и Голицыных, богатство от бедности в России отличалось уже не только арифметически. Уже не в количестве денег было дело, и не в числе душ по ревизской сказке — в самом образе жизни. Так с тех пор и осталось. Богатые и бедные в России — два разных народа. У них разные культуры и даже религии разные.

Французский аристократ ест на ужин примерно то же, что французский крестьянин — в первом приближении вино и сыр. Конечно, дорогое вино и дорогой сыр. Вероятнее всего, простолюдин во Франции не задумываясь скажет, как называется любое блюдо на столе у миллионера. Российский же простолюдин, доведись ему попасть в рублевский ресторан, не поймет в меню половины названий. Что такое тюрбо? Что такое севиче? Трюфель — это разве гриб, а не конфета? Чем отличается белон от фин де клера и как это вообще едят?

В XIX веке, когда здесь жила аристократия, вплоть до членов царской фамилии, в домах говорили по-французски или по-английски, а прислуга пользовалась русским языком, которого господа часто и не понимали. В начале XX века в рублевских домах жили грамотные, а вокруг них — безграмотные. Во второй половине XX века — сытые, а вокруг них — голодные, выездные в окружении невыездных. И каждый период рублевского благополучия неизменно кончался катастрофой для тех счастливых домовладельцев, которым вчера еще завидовали поголовно.

Кажется, и теперь очередной взлет Рублевки близится к концу. Богатые и знаменитые уже довольно явно бегут из благословенных краев. А мы до сих пор даже не знаем, что это за люди. Что едят, что пьют, во что верят, к чему стремятся, чего боятся, на что надеются…

И в конце концов! Откуда у них столько денег?

Часть первая: Утро

Введение в Игру

1. Машины на Кольцевой автомобильной дороге подобны каплям воды в клепсидре: каждые тридцать секунд по одной просачиваются в узкое горло Рублево-Успенского шоссе и там уже текут медленно. Как будто отмеряют собою ход особенного времени, более существенного и плотного, чем у обычных людей.

Бог знает чем руководствуется регулировщик, когда заставляет нас стоять или позволяет двигаться. Длинная вереница машин безропотно ожидает в пробке. В каждой машине водитель звонит кому-нибудь, чтобы предупредить об опоздании. Звоню и я: «Сан Саныч, простите, я к вам опоздаю, наверное! Тут какой-то идиот гаишник регулирует движение так, что никто никуда не едет!»

Голос в трубке смеется: «Напрасно вы, Валерий, думаете, будто гаишник регулирует движение для того, чтобы вы куда-то ехали. У него другие задачи. Он готовит трассу для проезда правительственного кортежа. В этом смысле его действия совершенно рациональны и профессиональны, — слышу, улыбается. — Не волнуйтесь. Подожду».

А я и так уже не волнуюсь. Выехав на Рублевку, всякая машина движется размеренно, со скоростью шестьдесят километров в час. И дело даже не в том, что обогнать никого нельзя. Не в том, что дорога в две полосы, разделенные на всем протяжении двойной сплошной линией. И не в том, что скорость превысить нельзя, так как на каждой версте стоит регулировщик. Тут магия какая-то. Дерк Сауэр, один из первых иностранцев, поселившихся на Рублевке, говорит: «Вот странно, вроде и в пробке стоишь, вроде и ждешь по сорок минут, пока проедут кортежи, но достаточно бывает пересечь по Рублевке границу Москвы, и я как будто дома, уютно как-то становится»…

Особое умиротворение чувствует на этом шоссе всякий. Мы движемся медленно, а навстречу так же медленно катят машины представительского класса — «Мерседес», «Мерседес», «Майбах», «Мерседес», «Бентли» (хоп! «Фольксваген» — это наверняка прислуга), «Мерседес», «Мерседес», «Майбах», «Мерседес»… Мы движемся медленно, а вокруг вековечный лес, и на опушке леса — рекламные плакаты, предлагающие купить колечко по цене небольшого поместья, поместье — по цене небольшой страны, лодку — по цене небольшого авианосца или… Или нанять горничную-филиппинку, которая всегда улыбается, чисто метет и неизвестно куда исчезает на ночь (вероятно, ставит саму себя, неприметную, вместе со швабрами в шкаф).

Здесь всегда было так: свое время, особенное пространство. Имения царской семьи в девятнадцатом веке, дачи и санатории ЦК КПСС — в двадцатом, дворцы олигархов — в двадцать первом. Всегда так было здесь, на этом никакими морями не окруженном острове благополучия под названием Рублевка.

Если предложить риелтору обвести на карте границы Рублевки, то риелтор нарисует фигуру, более или менее напоминающую огурец. Границы престижной Рублевки протянутся не от Кольцевой автомобильной дороги, а примерно от Ромашкова до Николиной Горы — всего-то двадцать километров, если напрямик, как летает птица. А в ширину — километров по пять-семь вправо и влево от Рублево-Успенского шоссе. На север до Ильинского — Рублевка, престижно. За Ильинским уже не престижно, там уже Новая Рига. На юг до Лайкова — престижно, а за Лайковым уже не очень, там Минское шоссе. И сколько ни спрашивай риелтора, почему именно так пролегли границы престижности, тот будет только плечами пожимать, дескать, исторически сложилось. Вроде и сосновые леса на Новой Риге те же, и Москва-река течет та же за Николиной Горой. Но священной земли там нет. Священная земля здесь, вокруг Рублево-Успенского шоссе, огурцом: примерно двадцать километров в длину и десять в ширину.

Объяснение границам найдется, если, например, ввести в гугл-карты запрос «Рублево-Успенское шоссе кладбища». И увидеть: кладбища на карте располагаются строго по границам престижной Рублевки, которые интуитивно обозначил риелтор.

Ближе Ромашкова к Москве жить нельзя — в Ромашкове кладбище. Южнее Лайкова жить нельзя — в Лайкове кладбище. Севернее Ильинского нельзя — кладбище в Ильинском. И дальше Николиной Горы нельзя, потому что за Николиной Горою в Аксиньино — тоже кладбище.

А здесь, на Рублевке, кладбищ нет. Считай — нет смерти. Во всяком случае, наглядных ее проявлений. Вот мы и едем медленно по этой священной и не знающей смерти земле, как ехала 19 января 2011 года на скромном «Опеле-Астра» двадцатитрехлетняя Елена Ярош. Надо полагать, с тем же чувством умиротворения. Пока не вылетел ей навстречу черный БМВ представителя президента в Госдуме Гарри Минха… Лобовое столкновение. Водитель Минха погиб на месте, Елену Ярош доставили в больницу с сотрясением мозга и множественными переломами, а самому Минху — ничего. Стало быть, бессмертные, конечно, живут на Рублевке. Но не все тут бессмертные, а лишь некоторые. Немногие тут, как в компьютерной игре, завладели волшебными доспехами, дополнительными жизнями, сверхъестественными способностями, такими как, например, способность Гарри Минха не получить ни царапины при лобовом столкновении машин. Или повлиять на суд, чтобы тот не признал Елену Ярош даже пострадавшей в аварии.

Впрочем, могущественный Гарри Минх, которому позволено ездить на Рублевке по встречной полосе и которому ничего не бывает в результате автомобильных аварий, остановился бы, если бы ему, как мне сейчас, дорожный полицейский махнул жезлом. Мерседесы, майбахи, бентли — все жмутся к обочине, все замирают, как жучки-притворяшки, будто бы их и нет. Стоим на обочине тихо, окон не открываем, из машин не выходим, на клаксон не нажимаем, потому что через сорок минут промчится мимо кортеж Первого Лица, ради которого останавливается шоссе и отползают на краешек все автомобили. И какой бы ты ни был Гарри Минх, сколько бы у тебя ни было запасных жизней, кортеж Первого Лица лишит тебя всех их разом, как в компьютерной игре «Варкрафт» эльф восьмидесятого уровня одним лишь заклинанием уничтожает любого воина, добравшегося только до двадцатого уровня или до тридцатого. Вот и стоим, тихо стоим в своих автомобилях представительского класса. Дураков нет проверять, что получится, если выехать, к примеру, поперек дороги или загудеть в клаксон. Стоим. И еще минут сорок простоим.

Иностранцы, впервые попадающие на Рублевку, недоумевают: отчего это ради проезда президента или премьера надо перекрывать и останавливать целое шоссе на сорок минут? Почему не на пять? Но мы, погруженные в ролевую Игру «Рублевка», как подростки бывают заражены играми «Варкврафт», «Моровинд», «Обливион» или «Скайрим», — мы понимаем.

«Зачем сорок-то?» — недоумевает Дерк Сауэр.

И это значит, что за двадцать лет жизни в здешних местах уважаемый издатель газеты «На Рублевке» не понял элементарных особенностей ее быта. Путин ведь едет от Усова. От Усова до Москвы семнадцать километров. Туда и обратно офицер путинской охраны, отвечающий за пустоту шоссе, проезжает примерно за сорок минут. Офицер лично проверяет, остановлено ли движение, поголовно ли согнаны на обочину наши автомобили, не выходим ли мы из машин, не гудим ли в клаксоны. И если Дерк Сауэр вдобавок спросит, почему бы расставленным на каждом километре регулировщикам по рации не отчитаться начальнику стражи, что шоссе стоит, то опять выйдет, что уважаемый издатель ничего не понимает. Ведь если собирать доклады по рации, то ответственность — а значит, и власть — офицер охраны делит с регулировщиками. А если офицер осматривает шоссе лично, то ответственность вся на нем и власть вся — ему. Он незаменим и, следовательно, неуязвим, пока Первое Лицо доверяет ему обеспечивать пустоту дороги, пока велит ездить от Усова до Москвы и обратно. Делегировать свою незаменимость, неуязвимость, ответственность и власть подчиненным — это даже не против правил, а против самого духа Игры, в которую вольно или невольно, сознательно или бессознательно играют на Рублевке все, кроме грудных детей.

2. А как попадают в Игру? Как меняют социальный статус? Как превращаются из людей типа Елена Ярош в людей типа Гарри Минх? Вера Кричевская говорит: «Я не меняла социального статуса. Ничего не изменилось от того, что я живу на Рублевке. Я как работала, так и работаю. С кем дружила, с теми и дружу».

Но дело не в социальном статусе. Дело в том, в Игре ты или вне Игры. И вот как Вера Кричевская попала в Игру.

Ей было двадцать пять. Она уже семь лет как работала журналистом. Она обратила на себя внимание, еще будучи школьницей, когда выходила в Ленинграде митинговать с требованием, чтобы газета «Смена», с которой Вера сотрудничала, перестала подчиняться Ленинградскому горкому комсомола.

Она прославилась в августе 1991-го, когда пересказывала по Ленинградскому радио репортажи, надиктованные ей приятелем из мятежного ельцинского Белого дома. В двадцать пять лет она работала режиссером и продюсером на телеканале НТВ и делала блестящую телевизионную карьеру: хорошо зарабатывала, придумывала проекты, про которые принято говорить «ух ты, круто!», пользовалась уважением коллег и начальников. Но не была в Игре. Все еще числилась среди тех, кто берет интервью, а не тех, у кого берут.

И вдруг что-то случилось. Ей позвонил тогдашний владелец НТВ Владимир Гусинский и позвал на совещание к себе в офис. Ее? Непосредственные Верины начальники понятия не имели, что бы это значило. Через их головы? Двадцатипятилетнюю девочку-режиссера? В кабинет к Гусинскому?

Да Вера вдобавок и опаздывала. Выжимала как могла педаль газа в плохоньком своем жигуленке, но машина, казалось, вообще не двигалась. Машина, которой еще накануне Вера гордилась, потому что купила ее на свои деньги, вдруг, когда понадобилось ехать в офис к владельцу телекомпании, оказалась никуда не годной. Вера опаздывала на полчаса и, входя в приемную, думала, что теперь ее точно убьют, съедят или как минимум уволят. Но, к счастью, Гусинский опаздывал еще сильнее.

В приемной Гусинского ждали люди, к которым Вера относилась ну если не как к небожителям, то около того. Подойти к каждому из них с частным вопросом стоило Вере усилий.

— Олег Борисович, — это к тогдашнему вице-президенту компании НТВ Добродееву. — Вы случайно не знаете, почему меня позвали на совещание?

— Понятия не имею, — Добродеев пожал плечами. — Но вы не беспокойтесь, Вера. Мы, если что, вас поддержим.

— Евгений Алексеевич, — это к другому вице-президенту и ведущему программы «Итоги» Киселеву. — Вы не знаете, за что меня?

— Вер, ну не надо так сразу отчаиваться!

Но так хотелось отчаяться, что чуть не до обморока.

— Игорь Евгеньевич, — это, когда паника приблизилась почти вплотную, к президенту и генеральному директору Малашенко. — Что я такого сделала?

А Гусинского все не было. Час не было. Полтора часа. На исходе второго часа опоздания Гусинский явился. Шумный, быстрый, грузный. Всем пожал руки, сразу приступил к делу. Сказал, что телекомпания НТВ должна открыть огромный корпункт и представительство в Петербурге. Что бюджет Петербургского отделения и число работающих там будут сопоставимы с бюджетом и штатом московским, что сроки кратчайшие, что ответственность огромная и… И что возглавит весь этот проект Вера Кричевская, которая вот тут сидит, прошу любить и жаловать.

От неожиданности они даже задохнулись, все эти президенты и вице-президенты. Не сразу смогли переварить, что двадцатипятилетняя девочка-режиссер вдруг стала им ровней. Потом принялись подбадривать, обещать содействие, говорить, что, дескать, верят в нее. А сами не могли понять почему. Почему вдруг она? Должна же быть какая-то причина. Какая-то же благодать должна была снизойти на рыжую ее голову. Ну не любовница же она Гусинскому? Любовниц берут секретаршами, пристраивают к синекурам, а в Игру не берут, даже жен не берут, кроме редчайших исключений.

Сама Вера ни малейшего представления не имела, какая, где и когда снизошла на нее благодать. Она понимала только, что если упустит этот шанс, то второго не будет. Вернулась в родной Петербург, наняла людей, выстроила инфраструктуру, учредила для своих журналистов драконовские порядки пополам с дворянскими привилегиями — и через несколько месяцев повезла президентов и вице-президентов во главе с Гусинским на самолете Гусинского в Петербург торжественно открывать корпункт и представительство. А во время торжественного открытия, когда стало уже понятно, что ее работой довольны и что шанса своего Вера не упустила, — подошла к дизайнеру Семену Левину, допущенному к Гусинскому в конфиденты, и спросила:

— Семен Менделевич, — чужие звали Левина Семеном Михайловичем, Вера — Семеном Менделевичем, подчеркивая, что своя, — вы не знаете, почему все-таки Гусинский выбрал меня организовывать питерский корпункт?

Левин обещал выяснить и через несколько часов рассказал. Оказывается, Гусинский заметил Веру во время «Новогоднего огонька», праздничного ночного шоу, которое записывало НТВ за девять месяцев до событий. Эстрада, артисты, столики, шампанское, свечи… Вера была режиссером и продюсером этого шоу, а Гусинский пришел с женой, никого не предупредив, что придет, и столика ему не хватило. Кто-то из ассистентов передал Вере, что где-то в зале — Гусинский с женой, но места для него нет. Вера по неопытности не знала, как Гусинский выглядит, но знала, что он владелец компании. И тогда она заорала: «Вот здесь, на этом месте, чтоб был стол через тридцать секунд!» — «Так нет же стола нигде…» — промямлил ассистент. «Так найди, блядь! — вопила интеллигентная девушка из приличной петербургской семьи. — Двадцать секунд! Чтоб стол, скатерть, свечи, посуда и приборы! Бего-оом!»

А неузнанный Гусинский стоял рядом, любовался Верой и думал: если по ее приказу сейчас действительно явится стол, то надо брать девочку в Игру.

Стол явился. И Вера оказалась в Игре.

Реликвии, подобающие Игроку, и атрибуты, такие как дом на Рублевке, были теперь делом времени и, разумеется, доставались Вере на особых условиях или за полцены. Дом в поселке Чигасово Вера купила тогда, когда у Гусинского стало туго с деньгами и он распродавал поселок своей мечты, в котором жил сам, в котором селил своих замов и вице, в котором обихаживал прикормленных им политиков, юристов, общественных деятелей. Еще на что-то надеясь, Гусинский распродавал дома своим, знакомым, приближенным, то есть с огромными скидками. Вот Вера и купила.

Глава первая. Игра начинается

3. Какова цель Игры «Рублевка», мало от какого Игрока узнаешь. Редкий рублевский житель сознательно формулирует цели. Это и безопаснее. Ибо если посторонний человек поймет, к чему ты стремишься, так может ведь и помешать.

Петр Авен (глава «Альфа-Банка», совладелец нефтяных и финансовых активов «Альфа-Групп», $4,5 миллиарда состояния, 28-е место в списке Forbes), разливая шампанское по бокалам, произносит: «Ну помилуйте, Валерий, три, максимум четыре человека в компании понимают, к чему мы стремимся. Остальные не понимают, да и не надо им».

Пустой дом. Поздний вечер. Три вооруженных охранника из «Альфа-Банка» следят за периметром. А я сижу с ногами в кресле и думаю: ни за что… ни за что Петр Олегович не расскажет о своих целях, да и незачем мне. Так, любопытство.

Любопытство, которое никогда не будет удовлетворено. Зачем человек переселяется на Рублевку? Зачем втягивается в Игру? Зачем сразу после революции 1917 года Троцкий занял Юсуповский дворец? Удовлетворить комплекс неполноценности еврейского мальчика, которого десятью годами прежде и близко ко дворцу не подпустили бы? Или утвердить себя в статусе такого пролетарского полководца, которого даже жизнь во дворце не может сделать менее пролетарским? Или позлить Сталина, ревность которого (уж не к жизни ли Троцкого во дворце?) закончится ударом ледоруба[1]?

Зачем Ленин (по свидетельству Адриана Рудомино) в 1918 году писал о необходимости открыть в Барвихе для членов ЦК образцовый санаторий, потратив на это валюту? Голод в стране, гражданская война идет, валюты не хватает на закупку хлеба — зачем? Неужели нельзя было обойтись? Или настолько Ленин утвердился в несусветной любви голодающих народных масс, что знал: даже и образцовый санаторий за валюту простят ему оные массы?

Зачем (по свидетельству того же Рудомино) советский министр финансов Марьясин в начале 30-х годов XX века строил у себя на рублевской даче огромные конюшни для скаковых лошадей? И в середине 30-х влюбился несчастливо в одну из своих наездниц и пытался повеситься на конюшне от несчастной любви? А в конце 30-х не за эти ли конюшни Марьясина расстреляли?

Поступки рублевских жителей кажутся нелогичными, непоследовательными, если предположить (и ошибиться!), будто цель их состоит в том, чтобы спокойно жить в самом экологически чистом пригороде Москвы. Цель, наоборот, в том, чтобы жить неспокойно.

Можно было бы понять, для чего великий Мстислав Ростропович поселился на даче в Жуковке. Это, предположим, свидетельствовало бы о причастности виолончелиста к советской артистической элите. Но зачем тогда Ростропович приглашал к себе на дачу гостить и работать опального писателя Солженицына? И даже построил Солженицыну для работы отдельный флигель? Приютив опального, стал опальным и сам, лишился концертов, заграничных гастролей, любимого оркестра. Зачем Ростропович это сделал? Разве только затем, чтобы не быть больше музыкантом, обласканным властью, а быть музыкантом, с которым советская власть ничего не может поделать. И вот гулял Солженицын, обдумывая антисоветские произведения, в Жуковском лесу, и на тропинках очень даже легко могли ему встретиться советские руководители — Суслов там или Брежнев. И разве что только не раскланивались они при встрече.

А президент Ельцин? В тревожном 1993 году зачем он жил не в Кремле, где и правительственная связь под боком, и руку легче держать на пульсе зарождающегося мятежа? Зачем — на Рублевке? Ведь сам же писал в мемуарах, что был бы отстранен от власти, кабы вовремя не прилетел за ним на дачу вертолет. Почему от вертолетчика зависела вся ельцинская власть? Или не была бы она священной, если бы президент боялся, что предаст вертолетчик?

А президент Путин? Зачем живет на Рублевке и каждый день останавливает шоссе на сорок минут? Его же ненавидят за это. Или в том-то и дело, что ненавидят, но молчат, боятся и терпят?

И самый скромный рублевский домовладелец — зачем он покупает здесь дом? Понимает же, что бриллиантовое колье жены не тут придется хранить, а в банковском сейфе, ибо на удивление расторопны, хитры и отчаянны рублевские воры. Понимает же, что платить будет втридорога за все: за чашку чая в ресторане «Причал», за билеты на концерт в Барвиха Luxury Village, за свет, за газ, за воду (а вода все равно с перебоями, сколько за нее ни плати). Понимает же, что по два часа будет добираться в город по делам. Понимает, что то и дело соседи или сосны начнут вырубать, или семиметровый забор ставить, закрывая герою нашему белый свет. Понимает — и все равно покупает дом по цене какой угодно виллы на каком угодно море, любого шале в любых горах, любой квартиры в Нью-Йорке, Париже, Лондоне… А еще можно жить в Москве. В центре. Или снять апартаменты в отеле и с приятностью проводить свой отрезок вечности, нимало не заботясь о собственности.

Однако же наш герой все равно покупает дом на Рублевке. А у кого нету денег на дом, тот все равно рвется сюда, хоть на вечер, хоть на пару дней. Позвольте предположить — не для того, чтобы устроиться на покой. А наоборот, чтобы поставить себя в условия жесткого соревнования всех со всеми и в результате либо погибнуть, либо стать сильнее.

4. Формулировать цель Игры — это для начинающих. Для слабеньких игроков. Но именно от них и можно добиться смысла. Банкир Петр Авен не сформулирует цели: «Помилуйте, Валерий…» Банкир Михаил Фридман сформулирует уклончиво: «Понимаете, в кризис все теряют. Так можно же терять меньше, чем все остальные…» А вот светская обозревательница Божена Рынска сформулирует в лоб: «Выиграть соревнование жизни!» То есть жить на Рублевке следует не для того, чтобы наслаждаться комфортом, любить и быть любимой, растить детей, самореализовываться в работе, сексе, спортивных развлечениях, красоваться в новых нарядах, вкусно есть, гулять по свежему воздуху… нет! Выиграть соревнование жизни! Возвыситься как-то по отношению к окружающим. Или окружающих как-то принизить. Это все равно. В тучные годы зарабатывать больше, чем конкуренты. В кризисные годы меньше, чем конкуренты, терять. Зачем зарабатывать? Почему бы не потерять? Не задавайте глупых вопросов! Пока раздумываешь, того и гляди конкуренты обойдут тебя и выиграют у тебя соревнование жизни.

Вот писатель Солженицын. Сидел у Ростроповича во флигельке, писал свои книжки и, казалось бы, весь с потрохами был во власти членов коммунистического ЦК, живших неподалеку. А шеф КГБ, лечивший почки в барвихинском санатории, и рукописи у Солженицына арестовывал, и печататься Солженицыну не давал, и выслал в конце концов из страны. Но прошли годы, и где теперь те члены ЦК? Где теперь тот шеф КГБ? Их нет. Только дощечки каменные остались от них в кремлевской стене. А писатель Солженицын Нобелевскую премию по литературе получил, пережил эмиграцию, вернулся с триумфом.

И президент Путин (наследник шефа КГБ) приезжал к нему кланяться. А президент Медведев (наследник членов ЦК) приезжал поклониться его гробу. Вот это Божена Рынска, вероятно, и называет «выиграть соревнование жизни». Предположить, что писатель может писать не ради того, чтобы унизить властителя и возвыситься над простыми смертными, — это не в рублевской логике. Служить литературе? Размышлять о судьбах Родины? Исследовать человеческую душу? Глупости какие! Выиграть соревнование жизни — вот цель. И других целей нет.

Или Михаил Ходорковский: в считаные годы создал банк, приобрел нефтяную компанию, стал самым богатым человеком в стране, но на пике успеха сорвался, сам не удержался от тюрьмы и компанию свою от разорения не удержал. Значит, проиграл соревнование жизни, если только не предполагать, что в далекой перспективе выйдет из заточения и всем отомстит. Стратегии ведь бывают разные.

И некоторые совсем неожиданные, досадно непобедимые. Пишет Божена Рынска в своем блоге, что в Европе, где ей комфортно, невыносимы, невыносимы, невыносимы инвалиды. Для них всю ночь под Божениным окном Лакшери-отеля пищит и пищит светофор для слепых — и не выключишь никак, хоть президентский люкс арендуй. Или останавливается перед Божениной машиной автобус, и долго-долго грузится в него инвалид-колясочник. А ты, красивая и богатая, успешная и здоровая, сиди и жди. Или еще — на любой парковке для дорогой Божениной машины может и не быть места, но самые удобные места для инвалидов почти всегда пустуют. Нечестно! По Божениной логике, инвалидов нельзя победить в соревновании жизни, если им ни за что ни про что даются такие преференции. И трудно Божене признать, что инвалиды взяли и победили ее в соревновании жизни. Да еще и не по правилам победили, так, что обыграть их, лишить привилегий или самой получить их привилегии — нельзя, не ногу же себе отрезать.

5. Правил определенных и впрямь нет. Вот в воскресный день Эллен Фербеек[2] выходит из жуковского своего дома на лыжах. План воскресной прогулки у Эллен такой: по льду Москвы-реки пройтись накатанной лыжней до ресторана «Причал», скинуть лыжи, выпить в «Причале» чашку чая, а после чаю вернуться все по той же лыжне домой. Но не тут-то было. Помимо скромных лыжников, гоняют по московорецкому льду еще и безумцы какие-то на снегоходах. Шум, треск, выхлопные газы от двигателей. И ведь не мальчишки какие-нибудь, не молодежь — взрослые солидные люди, а носятся как бешеные, да по лыжне, да поперек лыжни, как будто поставили перед собой цель давить лыжников, соседей своих, с которыми, может быть, раскланивались накануне, покупая продукты в Dream House. А теперь — давить. И ведь много кто погиб на этих снегоходах, не справившись со скоростью, и много кто покалечился. И в лучшие свои годы даже и сам Борис Березовский помчался на снегоходе по полям, налетел на кочку, перевернулся, сломал позвоночник и на носилках с подвязанной головой доставлен был частным самолетом в швейцарскую клинику, где позвоночник долго лечили.

«Проклятые снегоходы», — думает Эллен, возвращаясь с испорченной прогулки, и пишет в газету «На Рублевке», что, дескать, не понимает радости снегоходов, но если кому так приспичило, то, может быть, стоит договориться, чтобы лыжники, например, прогуливались по правой стороне реки, а снегоходчики — по левой? Установить правила, чтобы не мешать друг другу. Так пишет Эллен, искренне не понимая, что правила в этой Игре должны быть не установлены изначально, а навязаны теми, кто сильнее. Навязывание правил — это ведь и есть часть Игры. Дело не в том, что снегоходчик сильнее лыжника, а в том, кто лыжник и кто снегоходчик. Если бы Первому Лицу вздумалось вдруг прокатиться на лыжах по льду Москвы-реки, снегоходы как ветром бы сдуло: прижались бы к берегам, заглушили бы двигатели, потому что одно дело лыжник Эллен Фербеек, а другое дело лыжник Первое Лицо — понимать же надо, сила!

Однако не стоит думать, будто правила на Рублевке навязывают обязательно силой. Иногда и хитростью, и неожиданностью действий, внезапностью. Вот, например, в самом начале 90-х жил в поселке Новь, в той его части, что выходит к деревне Раздоры, профессор Московского университета Александр Аузан. С 50-х годов жил — тогда бабушка выкупила здесь участок в память о расстрелянном муже, легендарном комкоре Аузане, мечтавшем жить в Раздорах. Жил хорошо, соседствовал с маршалом авиации Евгением Савицким, чья дочь Светлана — вторая в Советском Союзе женщина-космонавт и дважды герой Советского Союза.

Но меняются времена. Маршал беднел, и дочь его, привычная к светлым подвигам, а не к каждодневному капиталистическому труду, беднела. И все чаще маршал, встретившись с Аузаном на дорожке или подсев к Аузану на скамейку, заводил разговор о том, что хотел бы продать дачу. Возможно, ждал, не предложит ли сам Аузан выкупить маршальский участок. Возможно, просто так ворчал по-стариковски. Возможно, видел, что пишет Аузан экономические статьи в центральных газетах, и полагал Аузана близким к новой власти, а стало быть, состоятельным. Но не близок оказался Аузан и не состоятелен — не так прямолинейно работают правила Игры «Рублевка», — и участка Аузан не купил.

И вот однажды маршал Савицкий рассказал Аузану, что нашел, дескать, покупателя на свою дачу, солидного человека. А через несколько дней заселился в бывший генеральский дом Отари Квантришвили — по официальной версии предприниматель, меценат и любитель вольной и классической борьбы, а по слухам — криминальный авторитет. Поселился и первым делом, конечно же, рядом с генеральским дачным домом принялся строить новый, в десять раз больше.

Слухи о том, что Отари — высокопоставленный бандит, косвенно подтверждались. С самого утра каждый день у его ворот маячили неприятные личности, ожидающие разрешения воровских споров «по понятиям». Аузан нервничал: бандиты ведь как акулы, задыхаются без движения, не могут угомониться на достигнутом, и если Отари получил участок, то захочет ведь прирезать и соседний.

Именно так и случилось. Однажды Квантришвили пришел к Аузану и начал «гнать телегу», то есть рассказывать малоправдоподобную историю, в которую не поверить нельзя, потому что, если не поверишь, рассказывающий очень обидится, а ему только того и надо — обидеться, найти повод для ссоры. Квантришвили рассказал, что строители у него идиоты, неправильно как-то спроектировали новый дом, что дом сам собой выстраивается как-то так, что залезает к Аузану на участок, и — резюме! — не будет ли Аузан так добр продать Квантришвили пару соток своего участка по рыночной цене?

Аузан понимает: это только начало разводки, только первый ход многоходовой комбинации, цель которой — захватить его участок. Как шпана на темной улице останавливает интеллигентного прохожего просьбой закурить: откажет — можно обидеться, избить и ограбить; согласится — значит слабак, и после второго вопроса можно найти повод обидеться, после чего избить и ограбить.

И тогда Аузан сказал: «Тут у нас, в Раздорах, земельные споры между соседями принято решать по-добрососедски». Квантришвили кивнул: да, по-добрососедски — это правильно, это и по воровским понятиям правильно, и по древним, отложившимся в памяти Квантришвили грузинским обычаям. «И денег, — продолжил Аузан, — с соседа не брать». Квантришвили удивленно вскинул брови. Сотка на Рублевке даже в начале 90-х стоила уже целое состояние.

«Поэтому, Отари, — резюмировал Аузан, — возьми себе две сотки даром, готовь документы, я подпишу».

И грозный Квантришвили повержен. Древние, глубже воровских понятия пробуждены в его душе: грузинское добрососедство, жертвенность в отношении друзей, уважение к старинным укладам. Дальнейший захват Аузанова участка оказался для Квантришвили невозможен. Ибо можно отобрать все что угодно у фраера, но нельзя крысятничать, то есть грабить своих. Можно захватывать собственность, но нельзя забывать благодеяние. Можно хитрить, но нельзя нарушать старинные традиции. И сказал тогда Отари с уважением: «Ты меня, грузина, учишь добрососедству! Да я… Да я… — и, приняв решение, — я тебе белую спальню подарю!»

С этого момента профессор и вор стали друзьями. Криминальный авторитет подвозил профессора в Москву на своей машине, помогал достать дефицитные доски, заходил в гости, уважительно смотрел, как ученые-экономисты на террасе играют в «Монополию» по усложненным правилам, и спрашивал уважительно: «Скажи, Саша, вот ты много работаешь, а я никак не могу понять, где в твоей работе деньги?»

Иными словами, Квантришвили не понял усложненных правил, по которым играет в рублевскую Игру Аузан. Следовательно, проиграл. В терминах великой рублевской Игры это значит, что профессор сумел навязать вору свои правила, а вор профессору — нет.

Прошло несколько лет, и Квантришвили убили. В Москве, возле Краснопресненских бань, в какой-то криминальной войне, смысл которой нам неведом. Из уважения к жертве стрелок бросил оземь и разбил винтовку, из которой стрелял, чтобы никто после Отари не был бы убит этим оружием. Впрочем, уважение не помешало партнерам Отари растащить всю его собственность, ибо таковы их правила. Вдове Элисо достался только маленький салон красоты на Рублевке и дачный участок с двумя домами, старым и новым. Новый дом она начала сдавать и на эту арендную плату (немалую) жить. В некоторый период дом у нее снимал заместитель министра финансов Олег Вьюгин. Он завел себе охрану. Охранники Вьюгина перекрывали раздорские аллейки, когда хозяин выезжал на службу. И однажды Элисо сказала Вьюгину: «У нас в Раздорах не принято, чтобы охрана мешала гуляющим. Даже у Отари не было столько охраны». Вдова криминального авторитета сделала с замминистра финансов то же, что сосед-профессор прежде сделал с ее мужем — навязала свои правила. И Вьюгин подчинился. Снял охрану. Охранники Вьюгина с этих пор прятались за воротами поселка.

6. Само по себе установление правил — уже ведь стратегия и залог победы в Игре. Кто устанавливает правила, тот и победил. Кто принимает правила, тот проигравший. Ибо как же вы победите в соревнованиях, если правил не знаете, а ваш соперник знает? Поэтому серьезные Игроки правил по возможности не принимают, даже бытовых, даже мелких, вроде женских капризов. Вот подруга банкира Тарико обставляет дом. Тщательно листает каталоги. Выбирает красивые виллероевские тарелки. Предлагает купить. Но банкир Тарико наотрез отказывается и специально выбирает вместо красивой посуды черт знает что почти из чистого золота, избыток которого — чересчур даже для восточного набоба. Он так делает не потому, что чужд хорошего вкуса или современных представлений о хорошем дизайне, а именно ради того, чтобы не подчиниться правилу «жена обустраивает дом». Если заведется такое правило, то бог знает, как им воспользуется женщина, каких ловушек порасставит, как свяжет жизнь.

А нефтяной трейдер Магомедов заходит вечером в детскую проведать жену и младенца. Опасный поступок. Может стать правилом — каждый вечер заходить в детскую, тетешкать младенца и ласкать жену. Опрометчиво! Поэтому миллиардер берет с полки пачку детских подгузников, рассеянно вертит в руках, углядывает цену и спрашивает удивленно:

«Сколько-сколько стоят памперсы?»

И бежит вон из комнаты, звонит управляющему, требует, чтобы с завтрашнего же дня управляющий повысил зарплату всем служащим магомедовской компании. Потому что, дескать, не могут же люди нормально жить и работать, когда детские подгузники стоят такую прорву денег. А проделано все это, чтобы не подчиниться навязанному женой правилу каждый вечер хотя бы ненадолго становиться отцом и мужем, заходить в детскую, сидеть, умиляясь. Бог знает до чего может довести такое расслабленное умиление. Лучше не подчиниться и показать, что в детскую зашел не как отец и муж, а все же как нефтяной трейдер, владелец компании и миллиардер.

Так вернее, потому что…

7. …не играть в рублевскую Игру нельзя. Если не играешь — это не значит, что стоишь в стороне или живешь частной жизнью. Это значит проигрываешь. Как юный компьютерный геймер спит по четыре часа в сутки, а остальное время играет в сети, боясь отстать от соперников, так и рублевский житель всякое свое действие — деловые ли переговоры, любовное ли свидание, прогулку ли по лесу — сообразует с ходом Игры. Тут даже не в деньгах дело. Тут лишь бы за Игрой поспеть.

Вот трое молодых людей — Емельян Захаров, Егор Шуппе и Демьян Кудрявцев — решают открыть в Жуковке ресторанчик. Старшему из них, Емельяну Захарову, принадлежит небольшая антикварная лавка и прилегающее к лавке помещение. Егору и Демьяну тоже, кажется, принадлежат в лавке и будущем ресторанчике какие-то доли, но про это молодые люди, по рублевскому обыкновению, темнят. Известно одно: втроем ресторан они содержать не смогут, просто потому что не умеют управлять ресторанами. Тогда они зовут к себе в команду известного ресторатора Аркадия Новикова и открывают вместе с ним заведение «Веранда у дачи», потому что антикварная лавка Емельяна Захарова называется «Дача», а веранда, отданная под ресторан, — рядом.

Аркадий Новиков соглашается руководить «Верандой» на том условии, что будет получать половину прибыли. И надо сказать, рестораном руководит блестяще. По всей Рублевке в мгновение ока распространяется слух, что на «Веранде» не только вкусно, но еще и весело. Устраиваются какие-то праздники, сам директор расхаживает по залу, приветствует посетителей, подсаживается за столики, знакомит людей друг с другом. Одним словом, «Веранда» всегда полна и прибыль приносит значительную. Долго ли коротко ли, но контракт, заключенный между Захаровым и Новиковым, истекает. Захаров, Кудрявцев и Шуппе решают, что ресторан «Веранда у дачи» достаточно уже известен, персонал достаточно уже обучен, что клиенты к ресторану уже привыкли, а потому продлевать контракт с Новиковым, забирающим половину прибыли, нет никакого смысла. Новиков уходит, и в тот же день клиентов в ресторане «Веранда у дачи» становится меньше примерно вполовину. Оказывается, многим было важно, что директор расхаживает по залу. Оказывается, многим важно было, что директор звонит лично и приглашает на ресторанные мероприятия. И еще, что директора зовут Новиков.

В смысле денег Захаров, Кудрявцев и Шуппе не потеряли ничего: посетителей стало вдвое меньше, но ведь зато и не надо отдавать Новикову половину прибыли. Деньги те же, забот даже меньше по причине малолюдья, но Захарова, Кудрявцева и Шуппе гложет главный рублевский страх — что они вне Игры, не развиваются, не растут и не являют собою рублевский тренд. Потерпев пару недель, молодые люди контракт с Новиковым возобновили и восстановили команду из четырех Игроков — классическую, кстати говоря.

8. Да-да, рублевская Игра — командная. Ни один человек на Рублевке, рассказывая об успехах своих и неудачах, не говорит «я». Только «мы». Путин — не сам по себе, но с Ковальчуками, Ротенбергом, Тимченко, Сечиным… Ходорковский — не один: с ним Лебедев, Невзлин, Шахновский, Брудно… И Березовский был немыслим без Бадри Патаркацишвили. И даже самая индивидуалистская «Альфа-Групп» состоит из нескольких человек (Фридман, Авен, Хан, Сысуев, Гафин): их роли не ясны широкой публике, но очевидно, что они некоторым образом команда.

Любой геймер вам скажет, что в онлайн-играх команда может включать в себя сколько угодно игроков, однако же в хрестоматийном варианте ролей четыре: Воин, Колдун, Доктор и Вор. В рублевской Игре так же: Воин бросается напролом к цели, Колдун помогает ему издали заклинаниями, как артиллерия — пехоте, Доктор старается свести к минимуму ущерб, полученный Воином, а Вор — тот под шумок использует для достижения все тех же целей незаконные, хитрые, лукавые методы.

Когда команда на подъеме, в ней доминируют Воины. Когда наступают тяжелые времена, все больше появляется Докторов. Это очень наглядно видно, например, в истории компании ЮКОС. Там поначалу Михаил Ходорковский играл роль Воина — напролом захватывал одну нефтяную компанию за другой, строя холдинг. А в роли Колдуна подвизался Платон Лебедев, тонкий финансист, помогавший Ходорковскому: обеспечивал деньги, собирал деньги, распылял деньги, уводил деньги, приводил деньги — чем не магия? А в качестве Доктора — Леонид Невзлин: дружил с кагэбэшниками, заручался их поддержкой, объяснял, добивался расположения. А Вор? Не станем никого обижать, но имелся в команде и Вор… Важно, что ко времени развала ЮКОСа Докторов в команде Ходорковского оказалось сразу много. Тайные переговоры со спецслужбами и властью вели и Невзлин (как всегда), и бывший генерал КГБ Кондауров, и Василий Шахновский, пользовавшийся в Федеральной службе безопасности давним и заслуженным авторитетом. И совсем уже на излете борьбы, совсем уже перед крахом попытался позвать Ходорковский себе в команду в качестве суперДоктора заместителя главы администрации президента Владислава Суркова. И все уж договорено было. И в Жуковке рядом с юкосовским поселком Яблоневый сад строился для Суркова дом, и уж выстроили. Но в последний момент разладилось. Видимо, Сурков решил, что даже и его сил не хватит, чтобы оживить стремительно гибнувшую команду Ходорковского. Так дом и стоит без хозяина.

А нам важно, что вся история Рублевки, все пространство ее и время могут быть представлены как борьба команд примерно по четыре человека в каждой. Все рублевские тайны можно раскрыть, если подслушать, о чем разговаривали на разных террасках в разное время четыре разных человека — команда Ельцина, команда Путина, команда Ходорковского, команда Фридмана, команда Березовского… И даже…

…даже антисоветский писатель Солженицын, живший и писавший в Жуковке на даче у великого виолончелиста Ростроповича, тоже состоял в одной из команд в рублевской Игре. Солженицын был в этой команде Воином, напролом идущим против советской власти. Ростропович был Колдуном, поддерживавшим Воина издали своим авторитетом. А живший напротив великий композитор Шостакович был Доктором. И только Вора им не хватало.