Ей было известно, что для солнечной погоды больше подойдут белые или яркие тона — в ее гардеробе почти ничего такого не было.

Но теперь, имея сто фунтов, она сделает все, чтобы выглядеть как можно лучше, — она сделает это для Элвина и будет достойной гостьей на вилле, о которой так прекрасно рассказывал мистер Дональдсон.

Плохо, конечно, что она уже ничего не успеет сшить на заказ. Лучшие платья в Лондоне у дорогих портных шились индивидуально для каждой заказчицы обычно с несколькими примерками, и времени на это уходило от двух до трех недель.

Выходные платья ее матери все были сшиты у портнихи на Гановер-сквер, но это были недорогие платья — жена врача не могла себе позволить быть расточительной.

Марина сначала пошла к Питеру Робинсону на Регент-стрит — там продавались готовые платья.

Она нашла два платья, которые можно было вполне переделать к завтрашнему дню. Очень милые платья, из легкого недорогого муслина и к тому же единственные, которые были не очень широки ей в груди.

— Какая же вы тоненькая, мисс! — сказала примерщица, закалывая складками лишнюю ткань.

— Я знаю, у меня немодная фигура, — улыбнулась Марина.

— Осмелюсь сказать, что вы еще немного поправитесь с возрастом, — утешила ее женщина.

Англия была буквально наводнена силуэтом, введенным в моду американцем Чарльзом Гибсоном. Модные журналы пестрели его рисунками хорошеньких женщин, стоящих с явным наклоном вперед, — это был модный S-образный силуэт Гибсона!

Марина знала, что у нее никогда не будет такого выдающегося бюста и такой изогнутой талии, что подчеркивалось пышной юбкой, а иногда и специально подложенными подушечками.

Марина решила не покупать платьев с высокими воротниками на косточках, в которых многие дамы щеголяли по улице и которые — она знала — были очень неудобны. Она выбрала два платья с мягкими шалевыми воротниками из муслина, одно с бантом на груди, другое — на спине. Это было скромно и — самое главное — без косточек.

«Они бы, конечно же, сильно стесняли мне грудь», — оправдывалась она сама перед собой, чувствуя неловкость оттого, что у нее нет никакого желания быть модной.

Теперь нужно было купить вечерние платья. Вдруг она вспомнила, как однажды в Швейцарии они просматривали с мамой «Журнал для дам» и увидели там очень интересные модели Поля Пуаре.

Внизу было написано:

«Этот французский модельер меняет направление в женской моде, предлагая элегантный струящийся силуэт. Его новые идеи, как и его новая коллекция, произвели сенсацию в Париже и в Лондоне».

«Была не была — посмотрим!» — решительно подумала Марина.

Она знала, что магазин Пуаре расположен на Беркли-стрит, и с чувством полнейшего безрассудства взяла наемный экипаж, вместо того чтобы ехать на омнибусе.

В обычной своей жизни она была слишком робкой и впечатлительной, чтобы отважиться войти в роскошные пределы такого магазина, но теперь, когда у нее не было будущего, она почувствовала вдруг какую-то неведомую ей ранее смелость.

Пусть люди удивляются ее поведению — ей нет до этого никакого дела! Пусть люди критикуют ее — она скоро будет далеко и ничего не услышит! И даже если она сделает что-нибудь совсем уж возмутительное, все будет забыто через три недели, когда она умрет…

Она вошла в магазин уверенно, нисколько не смущаясь своей скромной и совершенно немодной одежды, и попросила показать ей новые модели.

— Мы можем сейчас показать всего несколько моделей, мадемуазель, — холодно сказала ей неприступного вида продавщица. — Новая коллекция месье Пуаре из Парижа будет показана на следующей неделе. А сейчас у нас только платья, выставленные на продажу.

— На продажу! — воскликнула Марина. Значит, это готовые платья, и их могут легко подогнать под ее фигуру.

Никто не сказал ей, как она этого со страхом ожидала, что переделка займет много времени.

Уже потом она подумала, что это было указание свыше — перст судьбы, повелевший ей переступить порог магазина Пуаре.

Как бы то ни было, Марина вышла оттуда с двумя вечерними и двумя платьями для улицы, не считая дорожного костюма.

Она объяснила продавщице, что в пятницу уезжает в Италию, и то ли волнение в ее голосе, то ли ее трогательно юный и беспомощный вид — хотя она отчаянно старалась казаться уверенной — тронули сердце женщины, и она, оставив свой высокомерный тон, вдруг стала очень простой и приветливой.

Чтобы внести в дело полную ясность, она спросила:

— Какой суммой вы располагаете?

— У меня примерно сто фунтов на все, — ответила Марина.

Они вместе прикинули, сколько и на что она может израсходовать. Столько-то на шляпы, но она вполне может обойтись одной, с широкими полями от солнца и только менять ленты, подбирая их в тон платью.

Столько-то на туфли: ей понадобятся белые туфли на день и пара атласных бальных туфель для вечерних нарядов.

Она вполне может обойтись перчатками, которые у нее есть, а все оставшиеся деньги потратить на потрясающие, единственные в своем роде и восхитительные наряды, которые, как заявила продавщица, мистер Пуаре создал словно специально для нее.

Марина узнала, что ему не нравится S-образный силуэт Гибсона. Он любит платья струящиеся, подчиняющиеся какому-то своему ритму, — и как раз такие платья нравились Марине.

Одно было белое, из шифона, другое — бледно-розовое, напоминающее миндаль в цвету.

Поверх платьев накидывались длинные шифоновые шарфы, и все это сливалось в единый поток, струящийся, как высокая трава на ветру.

— Вы смотритесь прекрасно, мадам, просто великолепно! — воскликнула продавщица, когда, наконец, было подогнано последнее платье. — Мы доставим все это вам вечером в среду.

Глядя на себя в зеркало, Марина не сомневалась, что эти платья — лучшее, что было у нее за всю ее короткую жизнь.

Они придали какой-то сказочный блеск ее светлым волосам, заставили светиться ее серые глаза, в которых появились зеленые искорки, и оттенили белизну ее кожи.

— Вы были так добры ко мне, — горячо сказала она продавщице, — я до сих пор не могу поверить, что отважилась прийти одна в ваш магазин.

— Мне было очень приятно, — ответила продавщица с нотками искренности в голосе. — Если бы я еще могла поехать с вами в Италию и увидеть эти платья на вас.

— О, это было бы так здорово! — пылко ответила Марина.

— Ничего, я представляю, как вами будут восхищаться, — сказала продавщица, — и уже это одно доставляет мне удовольствие.

Марина улыбнулась. Она была уверена, что Элвин будет восхищен ею, и очень хотела ему понравиться.

Ей вспомнились его редкие робкие комплименты. А потом она вспомнила самый большой его комплимент — он сказал однажды, что хочет быть вместе с нею, когда его душа воспарит в небо.

И вот теперь ее, а не его душа улетит в неизвестность.

«В Сорренто я взлечу в солнечное небо, а не в темноту, — подумала Марина, — и с Элвином мне будет совсем не страшно».

Глава 4

Уинстон продолжал путь из Парижа в Рим, а затем в Неаполь в раздраженном состоянии духа.

Как и предполагал, на «Кайзере Вильгельме Великом» он всю дорогу развлекался с очаровательной графиней Гленкерн.

Спускаясь в огромный салон на обед, он в первый же вечер понял, что не ошибся в своих предположениях — она уже приметила его.

Ее темные глаза оживились при его появлении, она вызывающе надула свои яркие губки, и задолго до конца обеда он уже знал, что все присутствующие станут свидетелями affaire de Coeur6, в которую француженка пустится с такой легкостью, что это будет настоящая souffle surprise7.

У него были женщины многих национальностей, но Уинстон считал, что француженки самые искушенные и нежные в любви. Они приближались к любви подобно эпикурейцу, пробующему новое необычное блюдо — он смакует его неторопливо и самозабвенно, стремясь полнее насладиться и ароматом, и вкусом.

Англичанки, как казалось Уинстону, всегда ужасно серьезны в любовных делах. Их обычно интересуют лишь два вопроса: «Ты всегда будешь любить меня?» и «Ты ведь первый раз чувствуешь такое, правда?» И где-то в подсознании у них неизменная мысль, что любовь — это что-то незыблемое и вечное, хотя это, скорее, блуждающий огонек, который может исчезнуть уже на следующее утро, а сейчас неудержимо притягивает к себе своими волшебными лучами.

Ивет Гленкерн была искушенной в древней науке очаровывать мужчин, и Уинстон, прежде уверенный в том, что знает каждый ход в этой игре, с восторгом открывал для себя все новые нюансы, повышая таким образом свое «образование».

Будучи истинной француженкой, она держала в сетях своего очарования сразу многих мужчин, и в первую очередь собственного мужа, что немаловажно — о чем часто забывают англичанки, — если другой мужчина служит лишь для pour passer le temps8.

Граф с удовольствием приветствовал Уинстона как старого знакомого и часто вел с ним пространные беседы о лошадях и о тех блаженных временах, когда он занимался псовой охотой.

Они спорили, кто же будет победителем на предстоящих скачках в Дерби и других классических скачках в Англии в этом сезоне.

Уинстон сидел с Гленкернами за одним столом в ресторане, а они часто приходили к нему в каюту после обеда.

Но когда граф удалялся на покой и остальные пассажиры тоже разбредались по своим каютам на ночь, Ивет, в прозрачном и очень открытом домашнем платье, снова открывала дверь каюты уже ожидающего ее Уинстона.

Ивет соблазняла, возбуждала и утоляла, и, когда она стала уговаривать его побыть с ними в Париже, у него возникло большое искушение отложить на несколько дней поездку в Сорренто.

Он прекрасно знал, как много друзей встретит в Париже в это время года.

Скоро должны распуститься каштаны на Елисейских полях, цветочницы на углах улиц стоят с полными корзинами пармских фиалок, пахнет весной, а в ресторане «У Максима» будет еще шикарнее, чем прежде…

Во время своего последнего приезда в Париж Уинстон развлекался с одной из последовательниц grandes cocottes Parisiennes9 девяностых годов Габи Десли — как разузнала миссис Вандерфельд по каким-то ее секретным каналам.

Габи Десли была театральной штучкой, о которой последнее время говорил весь Париж, и Уинстону, как, впрочем, и всем остальным ее обожателям, было совершенно ясно, что они станут свидетелями необычайного, феноменального успеха.

В ней совершенно не было той красоты, которую Уинстон обычно искал в женщинах. Но ее ангельски невинное личико, томный взгляд из-под тяжелых век, пунцовые губы, на которых постоянно блуждала чувственная улыбка, ее добродушие и веселый нрав делали Габи совершенно непохожей на других.

Она могла быть дерзкой, капризной, иногда грубой, но всегда напоминала райскую птичку — не только на сцене, когда на ней почти ничего не было, кроме перышек и драгоценностей, но и в постели, где она творила одной ей ведомые непостижимые чудеса.

Она обладала какой-то особой жизненной силой, придававшей чувственность всему, что бы она ни делала, и чем более расточительной и скандальной она становилась, тем больше мужчин теряли от нее голову.

С самого начала своей карьеры она, казалось, была олицетворением самого Парижа, и во время ее гастролей в Лондоне в прошлом году газеты писали о ней как о «la Vie Parisienne»10.

Было бы забавно снова увидеться с Габи, подумал Уинстон, да и вообще, в Париже у него немало знакомых, кто примет его с распростертыми объятиями! Но он обещал Харви, что помешает Марине Мильтон наделать шуму, а предвыборная кампания в Америке уже набирает силу.

«Кайзер Вильгельм Великий» не уложился в свое официальное время следования от Нью-Йорка до Саутгемптона — пять дней, двадцать два часа и сорок пять минут. Из-за плохой погоды он опоздал на целых сорок часов.

Еще сутки Уинстон потратил на то, чтобы выехать из Шербура, и только поздно вечером 8 апреля он прибыл наконец в Париж.

Таков был кратчайший путь до Рима, но Уинстон был рад провести ночь в Париже в ожидании утреннего экспресса до Рима.

К сожалению, на экспресс он опоздал.

Это и понятно — он попал в свой номер в шикарной гостинице «Ритц» только к шести часам утра после бурной ночи, искрящейся и пенистой, как бокал шампанского!

Габи, сверкающая перьями и драгоценностями, танцевала на столике в ресторане «У Максима», и, когда Уинстон отвез ее под утро домой, ему уже никак было не успеть на экспресс, отходящий от Восточного вокзала без четверти семь.

Еще хуже было то, что следующий экспресс на Рим отправлялся из Парижа только на следующий день. Конечно, можно было бы добраться на местных поездах с несколькими пересадками, но это не давало никакого выигрыша во времени.

Он чувствовал себя таким виноватым перед Харви! Но в конце концов утешил себя мыслью, что в Сорренто ведь нет болтливых американских газет и, если подруга Элвина еще и не остудила свой пыл, то уж по крайней мере будет претендовать на какую-то приемлемую сумму!

Он думал о Марине, пересекая Атлантику, и пришел к выводу, что Харви был не прав — не может быть, чтобы она ждала ребенка от Элвина… Элвин никогда бы не сделал такого — или все-таки сделал?.. Но у него никогда раньше не было женщины — ведь вся его жизнь была для Уинстона как на ладони, хотя вообще-то они расставались с ним довольно надолго.

Будучи вместе, они чувствовали себя более близкими, чем со старшими братьями; но Уинстон так много бывал за границей, что Элвин вполне мог завести связи, о которых тот и не подозревал.

Уинстону всегда казалось, что в Элвине есть что-то от сэра Галахада.11

С детства слабый и много болевший, он читал гораздо больше остальных детей в семье, и Уинстон всегда старался заводить с ним беседы о философии или психологии, и они почти никогда не касались современных или житейских тем. Но нельзя сказать, что Элвин не проявлял никакого интереса к женщинам, хотя и знал о них очень мало.

Из телеграммы Марины было ясно, что она имела в виду какие-то вполне определенные моменты в его жизни. Что он ей обещал и о чем говорил в своих письмах? Ответов на эти вопросы не было, кроме тех, которые он начисто отвергал.

И когда наконец Уинстон выехал вНеаполь, он уже чувствовал сильное раздражение. Если только эта женщина причинила Элвину зло, он ее просто задушит!

Элвин занимал особое место в его душе, и Уинстон не позволил бы никому запятнать или опорочить его память. И вполне вероятно, что именно эта причина заставила его поехать в Европу, а совсем не истерический страх Харви за свою предвыборную кампанию.

Уинстон любил своего старшего брата, но он видел также его жестокость, самовлюбленность, его ненасытное стремление к власти и славе.

Он не осуждал Харви, а просто принимал его таким, какой он есть, но его любовь к Элвину была совсем другая.

Все, что было идеалистического вдуше Уинстона, он прятал под налетом цинизма и невозмутимости — женщины находили это просто неотразимым.

А поскольку они никак не могли поймать его, связать обещанием и сделать своим пленником, то преследовали его бешено и неотступно.

Веселые искорки в его голубых глазах совершенно сводили их с ума, а для Харви и Гэри он был загадкой, и они не одобряли его, потому что не понимали.

— Наш Уинстон — прожигатель жизни! В голове у него ничего, кроме развлечений, — часто говорил Харви, хотя прекрасно понимал, что это не так.

Уинстон держался особняком в семье, и мать знала об этом и открыто заявляла, что он особенный. Правила и требования, предъявляемые ею к другим детям, не распространялись на него.

Поезд должен был прибыть в Неаполь во второй половине дня.

Уже с самого утра, когда они в Риме делали пересадку на другой поезд, было очень жарко.

В спальном купе слуга Уинстона приготовил для него белый шелковый костюм и тонкую полотняную сорочку — в них он выглядел необыкновенно элегантным.

Уинстон покупал костюмы в Лондоне, рубашки — вПариже, туфли — в Италии, а запонки — у Тиффани в Нью-Йорке.

Но он носил одежду с такой простотой и изяществом, что она становилась как бы частью его самого, и люди видели Уинстона, а не его костюмы.

Прошло уже семь лет с тех пор, как он в последний раз был в Неаполе и жил на вилле своего деда вСорренто. Он, видно, уже и забыл, что Неаполь — это таинственный, непостижимый город, недаром его прозвали «дьявольским раем!» И, когда поезд, выпуская пар, уже подъезжал к станции, ему подумалось, что Неаполь — один из тех немногих уголков дохристианского мира, которые не погибли, а, наоборот, расцвели на фоне современной цивилизации.

На вокзале его встречал посыльный, которому мистер Дональдсон сообщил о его прибытии.

Он отвел Уинстона от вокзального шума и суеты и начал извиняться: