Бабочки в жерновах

- Без понятия. Может, Салда, а может, и Лунэт. По срокам очень подходит.

- Кто они… то есть, я… они такие?

Лив замялась на пару минут, словно решая, как бы поаккуратнее преподнести новость, но так ничего и не придумав, сказала напрямик:

- Стервы обе редкостные. - И увидев, что Верэн совершенно пала духом от такой новости, поспешила утешить. – Вообще-то, Салда очень талантливая художница. Гениальная в чем-то. Этого у неё не отнимешь. И нравом мягче Лунэт, добрее.

- А вторая?

- Лунэт прямодушная, камня за душой держать не станет, но злая.

- Злее, чем даже Фрэн… то есть, Лисэт?

- В три раза. Они с младшей Тэранс – заклятые подруги. Не хихикай так по-дурацки. Они в самом деле дружат. Всегда.

И тут выяснилось, что до момента, когда Верэн вспомнит и превратится в одну из эспитских вечных жительниц, местные не будут её узнавать. Зато потом сразу поймут, кто перед ними. Такая вот мистика.

Девушка специально сходила и посмотрела на себя в зеркало. Те же темные глаза, личико сердечком, невинный взгляд, задорная улыбка – никаких признаков изменений.

«Злая подружка злой ведьмы? Не может быть. Тогда – художница? Не знаю».

- Только не реви, ради морских и подземных. Судьбы ничем не хуже остальных. Так что, сделай милость, не действуй мне на нервы! Очень прошу, – приказала Лив.

То ли угадала, то ли почуяла, что Верэн вот-вот разрыдается от страха и предчувствий.

- Я понимаю, ты сейчас за локти себя кусаешь. Мол, зачем я на этот остров приехала, сидела бы дома.

- Я не хотела оставаться на ферме.

- Не думаю, что хоть где-нибудь тебя бы приняли так же, как на Эспите. Подумай хорошенько.

Верэн не вчера родилась и иллюзий по поводу добросердечия людского не питала. Без рекомендаций честной работы ей не светило, деньги кончились бы через неделю, а оставаться без гроша в кармане даже в Дайоне чревато.

- Но Салда ведь не очень плохая?

И было в несчастном девчоночьем голосишке столько надежды, что сердце Лив-Стражницы дрогнуло.

- Тебе понравится искусство. Салда всегда говорила, что бывает очень счастлива, когда рисует. При случае, полюбуйся на её картины в гостиной у лорда Эспита.

Утешила по-своему.

Сногсшибательная новость, тем не менее, не выбила у Верэн почву из-под ног. Салда или Лунэт еще неизвестно, а пирог допечь надо. Хотя яблоки из ведьминого сада и в руки-то брать боязно.

Все женщины знают: когда возишься с готовкой, то самые сумбурные мысли постепенно упорядочиваются, а растревоженные чувства притупляются. Отчего так происходит? Наверное, из-за монотонности и непрерывности процесса. Так что к моменту, когда знаменитый хадрийский пирог подрумянился, а посуда была перемыта, Верэн успела смириться с будущим превращением.

Маленький домик с садом, постоянная работа, община, готовая принять тебя без всяких предварительных условий, - это непреодолимый соблазн для здравого смысла.

И словно окончательно соглашаясь на будущее преображение, Верэн безропотно надела белое платье Куколки.

Лив, увидев подопечную подобающе облаченной и с пирогом, укутанным в полотенце, одобрительно хмыкнула, а Перец отвлекся от выкусывания блохи у корня хвоста и радостно гавкнул.

Хил и Верэн. Эспит

Весть о том, что Ланс Лэйгин сам отправился в подземелье, а значит, все ухищрения Фрэн и Мерерид в отношении мурранца оказались пустой тратой времени, Хила позабавила. Ну, и порадовала, конечно. Теперь от островитян уже ничего не зависит, «правые» добились своего, и не придется воевать с Лив – целых несколько поводов отметить окончание маленькой войны. И пока Фрэн шепталась с Исилом, а Мерерид за обе щеки уплетала хадрийский пирог, Рэджис удалился в заросли жимолости с бутылкой крепленого и копченой сардинкой.

После суеты последних дней так хотелось побыть в одиночестве. Без давящей на психику нервозности Фрэн и вдали от ехидства Мерерид. Имеет мужчина право просто помолчать и послушать тишину?

Хил расположился на ковре из разросшегося спорыша, сделал первый глоток и вдохнул пахнущий морем воздух. Морские и подземные, как же хорошо! Бутылка быстро нагрелась на солнце, но теплое вино лишь сильнее убаюкивало ветерана. Спать тоже хорошо. Спать и не видеть ничего, ни прошлого, ни будущего, забываясь и забывая всё и всех. А уж какое блаженство выныривать из уютных глубин-перин и еще несколько минут не помнить самого себя, никакими словами не передать.

- Ой! Прости…

Куколка, должно быть, отбежала в кустики по нужде, а на обратном пути наткнулась на разомлевшего, а потому добродушного Рэджиса.

- Хочешь вина, малышка?

Не то чтобы ему хотелось поболтать, вовсе нет. Но Хил считал, что обязан внести свой вклад в общее дело.

- Вообще-то я не пью, - замялась девушка.

Смущали её голые мужские коленки, тощие ноги бывшего солдата, покрытые синеватыми шрамами.

- Ну, тогда попробуй рыбки. Сам ловил, сам коптил. Уважь ветерана.

- Мой отец тоже воевал, - ни с того ни с сего брякнула Верэн.

- Не исключено, что мы с ним друг в дружку стреляли. Надо выпить за то, что не попали, - улыбнулся Хил и протянул бутылку. – За такое – не грех.

Куколка осторожно отхлебнула, не желая спорить. И уселась чуть в стороне. Такая смешная.

- Я еще не стала похожа на Салду или Лунэт? – спросила, не скрывая терзающего всё её существо любопытства. Даже заёрзала на месте от нетерпения.

- Значит, дама Тенар просветила?

Девчонка утвердительно вздохнула.

- Нет. Пока я тебя не узнаю, Куколка, - хмыкнул ветеран.

Затем перевернулся на живот и окинул Верэн снисходительным взглядом:

- Небось, аж нёбо чешется, так хочется узнать, кем быть доведется, да? Сам таким был. Оно как представишь, что вот-вот тебе откроется благодать. Прямо, как «мельники талдычат». Мозги через уши ветром уносит.

- А потом?

- Потом…

Хил зажмурился. Как же объяснить то, что можно только самому пережить?

- Память возвращается постепенно, исподволь, в снах, во всяких мелочах. То одно, то другое вдруг припомнится, потянет к одним людям, оттолкнет от других. И всё, что накопилось за многие жизни, плохое и хорошее, всколыхнется, снова оживет. Вот ты руку обжигала когда-нибудь? Как она заживает? Очень медленно, незаметно, тонкой пленочкой затягивает, поднывает к дождю, но с каждым днем боль утихает.

- Прямо-таки всё-всё вспомню? – изумилась девушка.

- Нет, - досадливо отмахнулся Хил. Он искал подходящий пример.

- О! Вот чем ты занималась в этот самый день, только четыре года назад?

Верэн напряглась, пытаясь воскресить в памяти первые июньские дни своего шестнадцатилетия.

- Жарко было, кажется…

- И не старайся, не получится. Если это был обычный день, то он забылся безвозвратно. Но есть множество моментов, которые ты помнишь в мельчайших деталях. Так во всех жизнях, у всех людей, и у нас, эспитцев, тоже.

Никогда раньше Хил не делал этого, не объяснял несведущему… Впрочем, однажды довелось. Больше ста лет назад накануне штурма Корентина, когда стало понятно, что их полк бросят на прорыв, он рассказал Дамиану – своему другу закадычному. Зачем? Наверное, чтобы подбодрить и внушить надежду. Мол, правду говорят «мельники», сущую правду глаголят мудрые болтуны: есть оно, перерождение души. Ничего не закончится, а напротив, сызнова начнется. Твоя бессмертная душа обязательно возродится в теле младенца, а значит, и смерти бояться не нужно. И ведь доказал прирожденному скептику – привел примеры из истории, подробности всякие. Дамиан поверил, во всяком случае, спал потом до рассвета мирно, как дитя.

Они оба тогда погибли при штурме – Дамиана картечью на куски разорвало на глазах у Хила Рэджиса, а потом и его шею нашел офицерский палаш.

- Потом, Куколка, тебе вдруг захочется рисовать. Получаться, конечно, начнет не всё и не сразу, но в итоге от твоих картин глаз невозможно будет отвести.

Ветеран задумчиво разгрыз травинку.

- Жаль, Эвит ушел. Обычно она его больше остальных наших любила. Ничего-ничего, наш Исил еще бодрячком держится, - молвил он, вгоняя целомудренную Верэн в краску. – Не верю я в то, что Эвит из-за Салды удавился. В прошлый раз они почти счастливы были.

До преображения называть человека эспитским именем не к добру и не принято. Ничего ж еще не известно.

- Почему почти? – прошептала девушка.

- Таланту развитие потребно, а какое на нашей скале развитие? А сбежишь на материк – быстро спятишь. Но есть еще чахотка и прочие лазейки.

- Ох!

- Но это только если твой приятель Ланс ничего не изменит, а я очень надеюсь, что именно у него всё и получится.

- Тогда я не стану ни Салдой, ни Лунэт?

- Эх, - Хил сделал несколько больших глотков, почти опустошив бутылку. – В этой жизни уже ничего не изменится, я полагаю, но в следующей – возможно.

Перспектива ждать так долго не показалась Верэн привлекательной. Как у всякого юного существа, помыслы и планы хадрийки не простирались далее собственного тридцатилетия.

- А Лунэт? Какая она была… будет… ?

- Честно? Она мне никогда не нравилась. Вечно подбивала Лисэт на всякие нехорошие вещи в отношении Дины. Потом подружка в тюрьму, а эта обязательно выкрутится. Не люблю я её. Одни неприятности от Лунэт.

Верэн осторожно отодвинулась в сторонку, так недружелюбно и холодно поглядел на неё Хил. Глаза у него серые, прозрачные, волосы светлые, и весь он какой-то ледяной, словно последний снежный сугроб с теневой стороны стены.

- А если я… она… Лунэт изменится? Люди же меняются.

- Мы пытались, Куколка. Много раз. Не получалось, - отрывисто сказал ветеран. – Это как болезнь, надо знать первопричину, чтобы вылечиться. Выяснить, что же случилось в самой первой жизни. И тогда…

- Ага! – догадалась хадрийка. - Ланс... то есть господин Лэйгин это выяснит. Он же ученый!

Девушка повеселела и протянула руку за бутылкой, собираясь выпить за внезапно обретенную надежду.

- Хотелось бы, Куколка, очень хотелось бы. Будем верить. Я, например, очень хочу.

Они по очереди пригубили дешевого и крепкого вина.

Стражница. Калитар

Если высокий господин Тай даже в темнице оставался воплощенной в благородной крови Властью, то рыжий, как закатный пламень на волнах Сонного моря, лазутчик Берт, по причине исключительной изворотливости прикованный не только за ногу, но и за шею, являл собою ходячее… хотя теперь уже, конечно, полусидячее Искушение. Темно-серые, как зимние штормовые тучи, глаза по-охотничьи зорко следили за каждым движением стражницы, твердые, подобно чеканному узору на бронзовой вазе, губы раздвигала приветственная улыбка, а игра мышц на полуобнаженном теле атлета, когда он чуть приподнялся навстречу вошедшей… Ах-х! Словно обухом жреческого топора по затылку! Лив пошатнулась, будто жертвенная корова перед алтарем, и разве что не замычала.

И, словно всего этого было мало, он еще и заговорил. А может, запел? С Бертом разве поймешь!

- Ли-ив, - протянул узник, и от этого долгого и сладкого «Ли-ив» в животе у стражницы заныло и затрепетало: - Жизнь моя. Здравствуй. Там, снаружи, похоже – чудесный летний день?

- Твой последний день, Лазутчик, - напомнила Лив намеренно грубо, чтобы стряхнуть чары. Вроде бы помогло… по крайней мере с дыханием справиться удалось!

- Не верится, что ты это допустишь, моя Лив, - узник обнажил белоснежные зубы в ухмылке. – Ни мне, ни, уверен, всем остальным. Они там уже сделали ставки? – он мотнул головой в сторону двери: - Как ты меня спасешь? Принесешь одежду охранника или укажешь тайный подземный ход, м-м-м?

- О, Берт, Берт! – она тоже показала зубы в невеселой усмешке: - Способен ли ты хоть на что-то без помощи женщин? Тебе нужно проникнуть в крепость – ты соблазняешь жрицу, нужно выбраться из тюрьмы – обольщаешь стражницу… Что бы ты делал, если б твоим тюремщиком был старый жирный толстяк, не склонный к мужеложству?

- Никто не ведает пределов своих возможностей, так что говорить о желаниях? – Берт пожал плечами, зазвенев своей цепью. – Особенно когда желание жить так велико. А оно велико, поверь.

Женщина помотала головой, отступив на шаг.

Остатки веселости сползли с лица Лазутчика, как утренний туман с утеса.

- Оно безмерно, моя Лив. Жить. Дышать. Любить! – и, видимо, чтобы столь жаркое признание было понято верно, уточнил: - Любить тебя, моя стражница. Вечно.

- Благодарю, но вот это уже лишнее.

- Не зарекайся, - Берт подмигнул. – И не спеши отказывать себе в такой малости. Тем паче, ты уже сделала один шаг. Я здесь и всё еще дышу.

- О да! – Стражница отшатнулась и побледнела, яростно раздувая ноздри. – Ты здесь, ты жив и все еще дышишь, хотя должен бы уже сдохнуть! Замурованным вместе с падшей жрицей. Неужто тебе ничуть не жаль Келсу?

- Прости… кого? – он недоуменно нахмурился. – Кого я должен жалеть, сидя здесь?

- Келса. Ее так звали, ту девушку. Поющая жрица. Келса.

- Келса-а… - протянул Берт. – Красивое имя. Я не спрашивал, как ее зовут. Благодарю, теперь я запомню.

- Лжешь! Забудешь, как и прежде. Ты всегда забываешь, Лазутчик, - скривила губы Лив и осторожно присела на циновку у самого входа, упершись спиной в решетку так, чтобы в случае нужды быстро вскочить. – Скажи мне, отчего ты сделал это с ней? Почему не пришел ко мне?

- К тебе? – Лазутчик рассмеялся. – К тебе, моя Лив? И ты – ты, стражница! – открыла бы мне ворота крепости?

И вдруг Лив словно бы накрыло с головой мутной волной прилива, потащило, закружило и затянуло в воронку темноты, прямо туда, к морским и подземным. И пока она задыхалась и барахталась, перед зажмуренными в ужасе глазами пролетели бесчисленными песчинками все те «Да!», которые срывались с ее губ прежде. Или так только казалось? Как отличить провиденье от бреда и как удержать слово, бьющее дротиком в подреберье?

- Нет.

Услышала и сама себя испугалась, а когда открыла глаза, взмокшая и растерянная, словно и впрямь окунулась в темный пруд неведомого, то ужаснулась еще больше растерянности в глазах Берта. Удивление билось в его зрачках и плясало отблесками факела на коже.