Лик над пропастью

— Ничего-ничего, продолжайте.

— Давиду не удалось получить развод. Его жена отказывалась даже обсуждать эту тему. Тогда он перебрался ко мне, и мы стали жить в доме, который он купил для меня. Неделю назад, будто предчувствуя свою смерть, он передал мне копию духовной. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, — она открыла сумочку и подала свернутый вдвое лист актовой бумаги.

Ардашев пробежал глазами по строчкам. Из текста следовало, что Миладе Яновне Заоблачной был завещан дом № 12 по улице Воронцовской, а также 110 000 рублей, находящихся на счете в Ставропольском отделении Государственного банка. Остальное имущество в виде недвижимости и паев в разных товариществах отходили сыну и дочери. Жене ничего не полагалось.

— А дети взрослые?

— Сын — студент, дочь учится на медицинских курсах, по-моему, в Москве.

— Насколько я понимаю, вас интересует вопрос наследства?

— Да. Смогу ли я получить его?

— Видите ли, согласно статьям 1472–1476 «Уложения о наказаниях», лицо, лишившее себя жизни и находившееся в здравом уме, теряет право на завещание, а христианин — на христианское погребение. В данном случае все имущество покойного отойдет его прямым наследникам: жене и детям. Вам, к сожалению, ничего не причитается. Это произойдет при одном условии: суд должен подтвердить, что Давид Робертович самолично наложил на себя руки и не находился в состоянии умопомешательства. По опыту могу сказать: наличие двух прощальных писем говорит не в вашу пользу.

— Я так и думала, — она тяжело вздохнула. — Что ж, простите за беспокойство. — Дама щелкнула замком сумочки и зашелестела банкнотами. На кофейном столике возникла десятирублевая купюра. — Этого достаточно? — поднимаясь, спросила она.

— Ничего не нужно, заберите. И, пожалуйста, сядьте. Есть у меня одно соображение. — Откинувшись на спинку кресла, адвокат на миг прикрыл ладонью глаза, а затем вымолвил: — И все-таки я постараюсь помочь вам.

— Вы… вы считаете, что еще не все потеряно? — с надеждой в голосе проговорила Заоблачная.

— Во всяком случае, я попробую кое-что сделать. Если же окажется, что мои подозрения беспочвенны, то — увы! — завещание так и останется недействительным.

— Вы хотите сказать, что это было не самоубийство? И… Давида убили?

Ардашев пожал плечами:

— Все может быть.

— Простите, Клим Пантелеевич, но дело в том, что вы… что я… насколько мне известно… — она явно нервничала и путалась в словах. Затем неожиданно выпалила: — Я слышала о ваших гонорарах. Они весьма высоки. А у меня почти нет наличных. Однако имеются драгоценности. Если вы согласитесь, я могу внести их в виде предварительного платежа.

— Не беспокойтесь, в этом нет нужды, — махнул рукой Ардашев. — Давайте договоримся следующим образом: я буду заниматься вашим делом без какого-либо аванса. Мы заключим с вами договор о моем участии в судебной тяжбе о духовном завещании. Это даст мне право интересоваться ходом расследования уголовного дела, если таковое все же откроют. В том случае, если мне удастся доказать, что Тер-Погосян не совершал самоубийства либо совершил его, находясь в состоянии умопомешательства, и вы унаследуете все, о чем упомянуто в духовной, то тогда вы будете должны сделать пожертвование, скажем, — он на миг задумался, — для «Убежища беспризорных детей», что на Армянской улице.

— Я согласна. Но о какой сумме идет речь?

— А это целиком на ваше усмотрение. Надеюсь, Господь вам подскажет.

— Хорошо, — неуверенно ответила она. — Десять тысяч будет достаточно?

— Вполне.

— В таком случае извольте подписать договор.

— Как вам будет угодно.

Адвокат взял со стола отпечатанные типографским способом два бланка соглашения, вписал в пустые места оговоренные условия, расписался и передал клиентке. Бегло просмотрев текст, она макнула перо в чернильницу и дважды вывела совсем незамысловатую подпись. Клим Пантелеевич положил один экземпляр в кожаную папку, а другой — в картонную, с надписью: «г. Ставрополь, Николаевский пр-т № 38, п.п. Ардашев К.П.». Протянув ее клиентке, он сказал:

— А теперь, когда официальная часть нашего разговора позади, я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Да, конечно.

— Не могли бы вы припомнить, с кем встречался Давид Робертович в тот злополучный день — в пятницу, тринадцатого?

— Насколько я поняла, вечером у него должен был состояться серьезный разговор. Но с кем и по какому поводу, я не знаю. Он предупредил меня, что задержится в конторе. Настроение у него было не очень хорошее. Он был, как мне показалось, несколько подавлен.

— Возможно, это было связано с оправданием Маевского?

— Трудно сказать, но стреляться из-за этого Давид точно бы не стал.

— Скажите, а с женой он часто виделся?

— Не знаю. Я никогда этим не интересовалась. Отношения у них были своеобразные. Ее интересовали только деньги мужа. С каждым днем она требовала все больше и больше. Говорила, что якобы высылает сыну и дочери. Это звучало странно.

— Почему?

— Давид и так полностью оплачивал их обучение и содержание, на это он не скупился.

— Что ж, благодарю вас. На этом пока все.

— Знаете, — несмело вымолвила она, — дома, в его кабинете, я нашла вот это. — Она вновь щелкнула сумочкой и достала чек. — Что мне с ним делать?

— Тысяча пятьсот рублей, — прочитал Клим Пантелеевич. — Выписано на Кавказское горное общество (Пятигорск). Но, как вы понимаете, со смертью Давида Робертовича все выплаты аннулируются и до решения вопроса о наследстве движение по его счетам приостанавливается. — Он вернул чек обратно.

— Благодарю вас. Все ясно. Теперь я могу идти. До свидания.

— Всего доброго.

Госпожа Заоблачная поднялась, и Ардашев проводил ее до дверей. Вернувшись, он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с номером 1-71. Сквозь треск послышался хриплый голос Поляничко.

— Доброго дня, Ефим Андреевич. Это Ардашев. Я полагаю, кабинет Тер-Погосяна опечатан?

— Как положено.

— А нельзя ли мне с вашей помощью осмотреть его?

— Можно, конечно. А что, Леечкин вас еще не вызывал?

— Пока нет.

— Выжидает, фасон держит. Опыта набрался. А помните, прибыл — птенец желторотый, необстрелянный. От трупов шарахался, как барышня от пьяных извозчиков. Почитай, годков семь прошло с тех пор. Да-с… — Поляничко прокашлялся и спросил: — А вы, верно, сегодня туда попасть рассчитываете?

— Хотелось бы.

— Вона как бывает, — усмехнулся сыщик. — Все-таки сами решили разобраться. И правильно. Уж больно газетчики распоясались. Совесть потеряли. Что ж, в таком разе откладывать не будем. Жду вас через час на Александровской, у дверей конторы.

— До встречи.

Клим Пантелеевич положил перед собой чистый лист бумаги, макнул перо в чернильницу и в левом верхнем углу вывел две буквы: «Т-П». А напротив аккуратным столбиком вписал четыре фамилии. Просидев некоторое время в задумчивости, он открыл коробочку любимого монпансье, достал зеленую конфетку и положил ее под язык. Примерно через четверть часа присяжный поверенный подчеркнул первую фамилию и начал собираться на встречу с Поляничко.

4

На месте происшествия

Контора Тер-Погосяна располагалась в бывшем купеческом особняке неподалеку от самого центра. Вообще-то, «центр» — понятие для Ставрополя весьма условное.

Основанная еще в царствование Екатерины II, крепость № 8 Азово-Моздокской оборонительной линии строилась на возвышенности, господствовавшей над окружающей местностью. Там же была воздвигнута первая походная церковь, войсковые казармы, склады и штабные корпуса.

Отсюда открывался удивительный вид на бескрайние степи и далекие Кавказские горы. С колокольни Казанского собора в ясную погоду можно было разглядеть даже верхушку седого Эльбруса. Город утопал в садах. И трудно было найти дом, не имеющий своего внутреннего дворика, где под тенью раскидистых яблонь или абрикосов не раздували вечером самовар и не вели тихие обывательские разговоры.

Каменные брамы, венчающие высокие, обитые железом ворота, подчеркивали финансовую состоятельность их владельцев. И таких усадеб было множество.

Губерния, кормившая империю зерном и перегонявшая в Центральную Россию бесчисленные гурты скота, пребывала в сонном и сытом благолепии. Политикой здесь почти не интересовались. Зато сделки заключались миллионные, из Европы и Америки выписывались самые современные электромоторы, паровые сеялки, молотилки, токарные и фрезерные станки. Как вишневая поросль, появлялись заводы и фабрики. Среди инженеров все чаще встречались немцы, англичане и даже американцы. Многие из них тут же обзаводились семьями и домами. На Николаевском проспекте и Александровской улице разместились конторы пяти крупнейших банков. Строились церковно-приходские школы, и основывались гимназии. Купеческие и мещанские дети постигали сложности иностранных падежей и артиклей с помощью заграничных менторов.

Памятуя о загробной жизни и неминуемом суде Господнем, негоцианты жертвовали на благотворительность многие тысячи честно (или «почти честно») заработанных рублей. Благодаря их щедрости высились церкви, а на землях, дарованных городу купцом Скомороховым, раскинулся женский Иоанно-Мариинский монастырь. Не только в центре, но и на окраинах разбивались парки с прудами, каштановыми и липовыми аллеями, лодочными станциями и выкрашенными в зеленый цвет чугунными скамейками.

Но рядом с большими деньгами всегда ходят и большие искушения. И потому время от времени город потрясали известия о трагической гибели какого-нибудь торговца или банкира. Позже нередко выяснялось, что виной всему была чья-то алчность, принудившая завистника отнять жизнь у более удачливого одноземца. Не последнюю роль в расследовании загадочных смертоубийств играл и присяжный поверенный Ардашев.

Подходя к выкрашенному в розовый цвет дому с вывеской «Ставропольское товарищество по исследованию недр земли», Клим Пантелеевич увидел сутулую фигуру Поляничко. Полицейский сунул ключ в замочную скважину и открыл дверь.

— Прошу. Сегодня воскресенье и здесь никого нет.

Поднявшись по ступенькам, устланным бордовой дорожкой, они проследовали по длинному коридору и остановились перед высокой двустворчатой дверью. Ефим Андреевич сорвал сургучную печать и прошел внутрь.

— Все как было в день убийства. Даже кровь, как видите, я не разрешил убрать. Признаться, с самого начала была у меня тайная мыслишка привести вас сюда.

— Искренне вам благодарен, — выговорил Ардашев и оглянулся по сторонам.

Кабинет имел форму квадрата. Посередине стоял дорогой письменный стол с резными ножками. Столешница, обтянутая зеленым сукном, почти наполовину была залита уже высохшей кровью, которая обхватила своими бурыми объятиями и настольную электрическую лампу, и жирандоль со свечами, и пресс-папье. Хрустальный письменный прибор с чернильницей в виде избушки, карандаши в стакане и несколько перьев оказались сухими. Прямо посередине к столу примыкал другой, поменьше. Около него адвокат и остановился. Он достал из кармана складную лупу и принялся внимательно разглядывать едва заметное пятно.

— Что вы там узрели? — поинтересовался Поляничко.

— Странное дело: здесь явно была капля крови, которая угодила сюда, очевидно, в момент выстрела. Но кто-то ее промокнул, оставив едва заметный след. Естественно, покойный этого сделать не мог. Тогда кто? И зачем?

— Позвольте-позвольте, — начальник сыска вынул свою изрядно потертую лупу с деревянной ручкой и начал исследовать это место. — Да, вы правы. Но здесь все гораздо проще: видно, кто-то из моих олухов во время осмотра угодил туда рукой или пальцем.

— Нет, тогда бы кровь была размазана. Да и отпечаток бы остался. А тут просто стерто, и притом очень аккуратно.

— Вы хотите сказать, что кому-то понадобилась его кровь?

— Именно. Причем так, чтобы следствие этого не заподозрило.

— По-вашему, здесь был нетопырь-вурдалак, который напился еще не остывшей крови и вылетел в окно? — с ехидным прищуром выговорил Поляничко.

— Почти, с той лишь разницей, что он вышел через дверь, — невозмутимо изрек Ардашев и продолжил осмотр.

Угол комнаты занимали два мягких кожаных кресла. Единственное окно, задернутое габардиновыми шторами, выходило во двор. В книжном шкафу, кроме «Кавказского календаря», лежали стопки разномастных журналов. Тут же имелось отделение для посуды. Клим Пантелеевич открыл дверцу: внутри стояла откупоренная, но совершенно полная бутылка «Шустова». Кроме коньяка, других напитков не было. Хрустальные фужеры, несколько водочных рюмок, нераспечатанная плитка шоколада «Эйнем» и порезанный, слегка заветренный лимон на блюдце с упокоившейся в жидком сахаре мухой.

Внимание Ардашева переключилось на вделанный в стену английский сейф с надписью «Theodor Kromer». На дверце белела наклеенная бумажка с чьей-то росписью.

— А что там? — поинтересовался присяжный поверенный.

— Так, ничего интересного. А впрочем, сами полюбопытствуйте.

Поляничко сорвал печать и опустил вниз рычаг. Удерживая его, он установил каждый из трех переключателей на определенную цифру, — раздалась короткая металлическая мелодия, и дверца отворилась.

Обернувшись к Ардашеву, сыщик сказал:

— Код сейфа знал только Тер-Погосян. После его самоубийства пришлось искать Федьку-кассира. Слава богу, он недавно остепенился и завел семью. Но прежнее ремесло этот скачок не забыл. Не поверите: пользовался медицинской трубкой, которой доктора легкие слушают. И пяти минут не прошло, как этот заграничный ящик сдался. А я всегда говорил: русские воры — лучшие в мире.

Внутри оказалось несколько кусков кристаллообразной породы красновато-оранжевого цвета. Ни денег, ни долговых бумаг не было.

— Никакой ценности эти камни не представляют. Ювелир это подтвердил. А к Тер-Погосяну разный народ шастал. У него, кроме этого товарищества, осталось еще несколько. Ну, найдут люди в горах кусок слюды — алмаз мерещится. Вот и слетались к нему все кто ни попадя, чтобы за хорошие деньги открыть тайну какого-нибудь малопонятного месторождения. Сам-то Давид в этом деле не смыслил и вечно к Кампусу за разъяснениями обращался. А он инженер опытный. Ему бражку за квас не выдашь. Обман вмиг раскусит.

— Стало быть, покойный не только поисками нефти промышлял?

— Да нет, конечно. У него имелся большой пай в «Товариществе кавказских недр» и в «Товариществе кавказских железнодорожных сообщений».

— А не позволите мне на время кусок этой породы? Хочу точно установить, что это такое. Через два-три дня непременно верну.

Поляничко пожал плечами:

— Надо так надо.

— А вы, помнится, говорили мне, что здесь лежали патроны в пачке и несколько штук россыпью. Было бы неплохо на них взглянуть.

Ефим Андреевич извлек из кармана маленький ключик, вставил в едва заметное отверстие, повернул дважды, и вверху открылось небольшое отделение.

— Пожалуйста.

Пользуясь лупой, адвокат стал рассматривать патроны.

Глядя на него, сыщик вымолвил с легкой усмешкой:

— Я, конечно, понимаю, что эта газетенка всерьез подпортила вам нервы, но, может, вам просто махнуть рукой на них, а? Вы же лучше меня знаете, что с писаками связываться — себе дороже! Чем быстрее все забудут про Тер-Погосяна, тем лучше. Перебесятся и угомонятся. Ну что вы, Клим Пантелеевич, силитесь здесь отыскать? Только зря время тратите.

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, — улыбнувшись, ответил Ардашев. — На самом деле мною правит корысть. Я нахожусь здесь исключительно в силу того, что сожительница покойного — Милада Яновна Заоблачная — теперь моя доверительница. Она обратилась ко мне с тем, что бы я опроверг расхожее мнение о кончине Тер-Погосяна, то есть доказал, что либо суицида вообще не было (следственно, было предумышленное смертоубийство), либо покойный нажал на спусковой крючок, находясь в состоянии сильного душевного волнения и не отдавал отчета своим действиям. В противном случае самоубийство лишает ее права на духовную.

— Да-с… — Поляничко покрутил ус. — Туго вам придется. Тут ведь даже бурсаку-первогодку ясно: убийством не пахнет.

— Однако странности имеются. Роковой выстрел прозвучал в пятницу, тринадцатого. А всего за несколько дней до того, в понедельник, Тер-Погосян неожиданно отправился к нотариусу и составил завещание. Он не мог не знать, что в случае самоубийства духовная аннулируется. Нотариус в обязательном порядке сообщает об этом каждому завещателю. Так что нелогично получается.

— Может статься, вы и правы. Но только если в здравом рассудке находиться. А буде взбредет в голову дурь, в глазах помутнеет — такого накуролесить можно, что о-го-го! Примером сказать, лет семь назад весь город скорбел. Купчишка один, с Воробьевки, ревнивый был, как чеченец. Это и понятно: супружница чуть не вдвое моложе, и красавица, и хохотушка, каких свет не видывал! Ее все бабы любили. А сам-то он виду был неказистого: рябоват, да и выпить любил, хоть и не злоупотреблял — разве что после удачного торга мог с дружками в трактире засидеться.

Уехал он как-то на ярмарку в Нижний. Барышей там огреб на несколько тысяч и через неделю, немало довольный, возвратился. На вокзале встретил знакомого. Выпили в ресторации, посидели, поговорили. Стемнело. А приятель разыграть его решил. Вот, говорит, пока ты там по волжским базарам шастал, Катька твоя с заезжим торгашом спуталась. Ты поторопись — как раз их в люльке и застанешь. Этот дурень так рассвирепел, что извозчика с пролетки сбросил и сам до дома экипаж погнал. Первым делом он забежал в сарай, схватил топор и к окну приник. А дело было осенью — дни стояли теплые, и только ночью холодом веяло. Многие спали с открытыми форточками, но укрывались по-зимнему. Смотрит ревнивец и видит: спит его супружница, а рядом с ней, из-под единого оделяла, чужая, третья пятка свисает. Вот тут дьявол и вселился в него. Запрыгнул он в окно и давай кромсать топором и жену, и хахаля ее. Те даже проснуться не успели. Только потом выяснилось, что никакой это был не любовник, а приехала к дочери ее мать — теща, стало быть. Бабы весь вечер капусту рубили, солили да по кадкам раскладывали. Умаялись, бедные, и спать легли пораньше. А убивец-то этот, когда понял, что натворил, пошел на верную смерть: на стражника бросился в городской тюрьме… ну и поймал кусок свинца в живот. Умер в муках. Да-с… А вы говорите, «нелогично получается».

Присяжный поверенный тем временем подошел к столу, макнул перо в хрустальную чернильницу и вывел на чистом листе одно-единственное слово: «самоубийство». Потом посмотрел на Ефима Андреевича и заметил:

— А я недаром спрашивал вас про чернила. Здесь — синие, а подпись выполнена черными.

— Разумею, Клим Пантелеевич, куда вы угол-то заворачиваете. Но нет, и здесь вы ошибаетесь. Я об этом справлялся у его секретаря. Зовут его — Лиса Петр Петрович. Кстати, премилый человек, правда, глазки бегают и щеки горят, будто кур воровал. — Поляничко усмехнулся в усы, одобрив собственный экспромт. — Он объяснил, что синими чернилами хозяин подписывал текущие малозначимые бумаги. И только для самых важных документов пользовался вечным пером с черными. Мы нашли его здесь. — Он выдвинул ящик и протянул паркеровский «Black Giant».