Карлос Кастанеда, книги 1-2 (перевод Б.Останина и А.Пахомова)

Тогда я решил испробовать другую точку. Быстро развернувшись на коленях, я лег на пиджак, как вдруг почувствовал: что-то с силой давит мне на живот. Я мгновенно подпрыгнул и отскочил в сторону. Волосы у меня на голове встали дыбом, ноги слегка согнулись, туловище подалось вперед, руки напряженно застыли с согнутыми, словно когти, пальцами. Осознав свою странную позу, я испугался еще больше.

Я невольно попятился и сел на камень рядом с ботинком, а с него опустился на пол. Я пытался сообразить, что меня так напугало, и решил, что виной всему усталость. Наступало утро. Я оказался в глупейшем положении: так и не понял, что нагнало на меня страх, и до сих пор не уразумел, чего добивается от меня дон Хуан.

Я решился на последнюю попытку. Поднялся, медленно приблизился к пиджаку и снова испытал то же самое болезненное ощущение, но на этот раз попытался сохранить самообладание. Я сел, затем встал на колени, чтобы лечь на живот, однако, несмотря на все свое желание, не смог этого сделать. Дыхание мое участилось, живот свело, меня обуяла паника, и я изо всех сил удерживал себя от бегства. Вспомнив, что старик, возможно, подглядывает за мной, я медленно отполз к камню и прислонился к нему спиной. Решил немного отдохнуть и привести в порядок свои мысли, но мгновенно погрузился в сон.

Проснулся я оттого, что услышал над собой смех дона Хуана.

– Ты нашел свою «точку», – сказал он. Сначала я не понял его, но дон Хуан повторил, что место, где я заснул, и есть моя «точка», и поинтересовался, как я себя чувствую на ней. Я ответил, что не вижу никакой разницы.

Дон Хуан попросил меня сравнить мои ощущения с теми, которые я испытал у пиджака. И тут мне пришло в голову, что я, пожалуй, не смогу объяснить свои ночные страхи. Дон Хуан с некоторым вызовом велел мне сесть на пиджак, но по какой-то непонятной причине я побоялся это сделать. Старик заметил, что только дурак не способен увидеть разницы между ними.

Я спросил, есть ли названия у этих двух мест. Дон Хуан ответил, что хорошее место называют «точкой», а плохое – «недругом», и добавил, что они – ключ к благополучию человека, особенно того, который ищет знание. Достаточно посидеть на своей «точке», чтобы обрести силу; зато «недруг» ослабляет человека и способен даже убить его. Он сказал, что, уснув на своей «точке», я восполнил силу, растраченную ночью.

Дон Хуан объяснил также, что сходное воздействие оказывают и цвета, которые я видел близ каждого из двух мест.

Я спросил, есть ли еще другие места, подобные этим двум, и как их отыскать. Дон Хуан ответил, что таких мест много и искать их проще всего по изменению цвета.

Так для меня и осталось неясным, решил я задачу дона Хуана или нет. Более того, я никак не мог избавиться от ощущения двусмысленности происшедшего. Наверняка дон Хуан всю ночь подглядывал, а потом разыграл меня, утверждая, что место, где я заснул, и есть именно то самое, которое я искал. Однако в розыгрыше этом я не видел никакого смысла; к тому же, когда старик велел мне сесть на пиджак, я не смог этого сделать. Мой страх явно противоречил моим рассуждениям о происшедшем.

Дон Хуан, напротив, ничуть не сомневался в моем успехе и дал понять, что готов учить меня о пейотле.

– Ты просил познакомить тебя с Мескалито, – сказал он. – Я хотел выяснить, достанет ли у тебя характера, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. С Мескалито шутки плохи, нужно уметь владеть собой. Теперь я убедился: твое желание – достаточно веская причина для того, чтобы учить тебя.

– Ты в самом деле собираешься учить меня о пейотле?

– Я предпочитаю называть его Мескалито. И тебе советую.

– А когда ты думаешь начать?

– Это не так просто. Сначала ты должен подготовиться.

– По-моему, я готов.

– Это не шутка. Чтобы встреча с ним не кончилась для тебя плохо, действовать надо наверняка.

– Нужно что-то делать?

– Нет, просто ждать. Пока не поздно, можешь отказаться. Ты быстро устаешь. Этой ночью, едва столкнувшись с трудностями, готов был сдаться. Мескалито требует от человека мужества и отваги.

2

7 августа 1961 года, понедельник

В пятницу, часов в семь вечера, я подъехал к дому дона Хуана. На веранде вместе с ним сидели еще пять индейцев. Я поздоровался с доном Хуаном и сел, ожидая, не скажут ли они что-нибудь. После непродолжительного молчания один из мужчин поднялся и подошел ко мне с приветствием:

– Здравствуй.

Я встал и ответил:

– Здравствуй.

За ним поднялись и остальные четверо. Мы произнесли слова приветствия и обменялись рукопожатиями. Одни едва касались кончиками пальцев моей ладони, другие быстро ее пожимали.

Все снова сели на свои места. Индейцы с трудом подбирали испанские слова и вообще выглядели робкими и нерешительными.

Около половины восьмого они внезапно поднялись и отправились на задний двор. Долгое время никто не произнес ни слова. Дон Хуан подал мне знак идти за ними. Мы забрались в кузов старого грузовика; я сел сзади, рядом с доном Хуаном и двумя парнями. В кузове не было ни сидений, ни скамеек, его металлическое днище оказалось болезненно жестким, особенно когда машина свернула с шоссе и затряслась по грунтовой дороге. Дон Хуан шепнул, что мы едем к его приятелю, который припас для меня семь Мескалито. Я спросил:

– А у тебя разве нет?

– Есть, но я не могу его тебе дать. Это должен сделать кто-нибудь другой.

– Почему?

– Может случиться так, что ты Мескалито не понравишься. Тогда ты не сможешь познать его с должной любовью, и нашей дружбе придет конец.

– А почему не понравлюсь? Разве я сделал ему что нибудь плохое?

– Для этого ничего делать не надо. Мескалито или примет тебя, или отвергнет.

– Но если, допустим, я не понравлюсь ему, неужели нельзя сделать что-нибудь такое, за что он меня полюбит?

Двое парней услышали мой вопрос и засмеялись.

– Нет,– тут уж ничего не поделаешь, – сказал дон Хуан. Он отвернулся, и больше мы с ним не разговаривали.

Проехав около часа, мы остановились наконец перед каким-то домом. Было совсем темно, водитель к тому же выключил фары, и я смог рассмотреть лишь смутные очертания строения. Молодая женщина – судя по произношению, мексиканка – прикрикнула на собаку, чтобы та перестала лаять. Мы вылезли из машины и направились к дому. Проходя мимо женщины, мы поздоровались; она нам ответила и снова закричала на собаку.

Большая комната была забита всевозможным хламом. Тусклый свет крохотной электрической лампочки едва освещал ее. У стены стояло несколько стульев со сломанными ножками и продавленными сиденьями. Трое мужчин уселись на диван. Он был совсем ветхий, продавлен почти до пола и казался в тусклом свете грязно-багровым. Остальные расселись по стульям. Довольно долго все молчали.

Неожиданно один из присутствующих поднялся и вышел в соседнюю комнату. Это был мужчина лет пятидесяти, смуглый, высокий, широкоплечий.

Вскоре он вернулся с банкой из-под кофе, снял с нее крышку и протянул банку мне. В ней лежало семь странных на вид предметов, различных по размеру и форме – одни круглые, другие продолговатые. Они были серовато-коричневые, а на ощупь напоминали ядро грецкого ореха или пробку. Я растерянно перебирал их руками.

– Их надо жевать! – шепнул дон Хуан. Пока он не заговорил, я и не замечал, что он сидит рядом. Я бросил взгляд на остальных, но присутствующие не обращали на меня внимания, тихо разговаривая между собой. Я ощутил неуверенность и со страхом понял, что самообладание покидает меня.

– Мне нужно выйти, – сказал я. – Сейчас вернусь.

Дон Хуан протянул мне банку, я опустил туда шарики пейотля. Когда я направился к двери, мужчина, который принес банку, встал, подошел ко мне и сказал, что в соседней комнате есть помойное ведро. Ведро оказалось у самой двери. Рядом с ним стояла большая кровать, занимавшая почти полкомнаты; на ней спала женщина. Немного постояв у двери, я вернулся. Хозяин дома заговорил со мной по-английски:

– Дон Хуан говорит, что вы родом из Южной Америки. Там есть Мескалито?

Я ответил, что никогда раньше о нем не слышал. Мужчины, казалось, заинтересовались Южной Америкой; некоторое время мы говорили о тамошних индейцах. Потом кто-то спросил, почему я собираюсь принять пейотль. Я ответил, что мне интересно с ним познакомиться. Все негромко засмеялись.

Дон Хуан легонько подтолкнул меня:

– Жуй, жуй!

Ладони у меня мгновенно вспотели, живот свело судорогой. Кофейная банка с шариками пейотля стояла на полу возле стула; я наклонился, взял один наугад и сунул в рот.

У шарика был какой-то затхлый привкус. Я раскусил его пополам и, разжевав одну половину, почувствовал сильную вяжущую горечь; через секунду во рту у меня все онемело. Я продолжал жевать, горечь усилилась, вызывая невероятное обилие слюны. Казалось, я ем солонину или вяленую рыбу. Когда я разжевал вторую половину, язык и челюсти совершенно одеревенели и горечь перестала ощущаться. Пейотль оказался волокнистым, как клетчатка апельсина или сахарного тростника, и я не знал, что делать с волокнами – то ли глотать, то ли выплюнуть.

В этот момент хозяин дома поднялся и пригласил всех на веранду. Мы вышли и удобно расположились в темноте на полу. Хозяин принес бутылку текилы. Мужчины сидели в ряд, прислонившись спиной к стене. Я оказался крайним справа. Сидевший рядом дон Хуан поставил банку с пейотлем возле меня. Затем протянул бутылку, которую пустили по кругу, и велел немного отхлебнуть, смыть горечь.

Я выплюнул остатки разжеванного шарика и плеснул в рот текилы. Дон Хуан посоветовал мне не глотать, а только прополоскать рот, чтобы остановить слюну. Меньше ее не стало,4 но горечь и впрямь уменьшилась.

Дон Хуан сунул мне ломтик сушеного абрикоса или инжира (я не разглядел в темноте и не разобрал на вкус) и велел жевать медленно и тщательно. Я с трудом проглотил ломтик; казалось, он не хочет идти в горло.

Немного спустя бутылку снова пустили по кругу. Дон Хуан протянул мне кусок жесткого вяленого мяса. Я сказал, что есть не хочу.

– Это не еда, – возразил он твердо.

Процедура повторялась шесть раз. Помню, что, когда я жевал шестой шарик, беседа оживилась, и, хотя я не понял, на каком языке говорили, тема разговора показалась мне невероятно интересной, и я постарался прислушаться, чтобы самому принять в нем участие. Но когда я сделал попытку заговорить, то понял, что не смогу – слова блуждали в моей голове бесцельно и хаотично.

Я сидел опершись спиной о стену. Собеседники говорили по-итальянски, то и дело повторяя одну и ту же фразу о глупости акул. Тема их разговора ничуть меня не удивила. Как-то я рассказывал дону Хуану, что река Колорадо в Аризоне была названа испанцами «elriodelostizones» («Река горелого леса»), но кто-то неверно прочел или понял слово «tizones», и реку назвали «elriodelostiburones» («Акулья река»). Я был уверен, что мужчины обсуждают именно эту историю, хоти мне как-то не пришло в голову, что никто из них не может знать итальянского.

Вскоре я почувствовал сильную тошноту, но не помню, вырвало меня или нет. Очень хотелось пить, я попросил воды.

Дон Хуан принес большую кастрюлю и поставил у стены. Он зачерпнул из кастрюли не то чашкой, не то банкой, подал мне и опять велел не глотать, а только прополоскать рот.

Вода оказалась какой-то необыкновенно блестящей, стекловидной, будто отлакированной. Я хотел спросить у дона Хуана, что это значит, но, с трудом пытаясь изложить свою мысль на английском, вспомнил вдруг, что он этим языком не владеет.

Я пришел в полное замешательство, когда понял, что, несмотря на всю ясность сознания, говорить не могу. Я хотел высказаться о необычных свойствах воды, но вдруг сообразил, что мысли выходят у меня изо рта не словами, а в виде жидкости: приятный поток жидких слов, нечто вроде рвоты, не сопровождающейся никакими усилиями и сокращениями диафрагмы.

Я глотнул воды, ощущение рвоты сразу исчезло. К этому времени все звуки смолкли, и я обнаружил, что никак не могу сфокусировать свое зрение. Повернувшись, чтобы взглянуть на дона Хуана, я увидел, что поле зрения у меня сузилось до небольшого круга прямо передо мной. Это открытие не испугало меня и не вызвало неприятных эмоций, а, напротив, увлекло своей новизной. Я буквально ощупывал землю взглядом, то задерживая его на одной точке, то медленно поворачивая голову из стороны в сторону.

Когда мы перебрались на веранду, было уже темно, и лишь у самого горизонта едва виднелись городские огни. Но в маленьком круге моего зрения все было видно как днем! Совершенно позабыв о доне Хуане и всех остальных, я сосредоточился на своем «прожекторном» зрении. Я рассмотрел нижнюю часть стены с примыкающей полоской пола, медленно повернул голову направо и увидел дона Хуана. Потом повернул голову налево, и мой взгляд уперся в дно кастрюли с водой. Приподняв голову, я прямо перед собой заметил небольшого черного пс«. Пес подошел к кастрюле и стал лакать воду. Я поднял руку, чтобы отогнать его от воды, но, сосредоточив на нем взгляд, обнаружил, что пес становится прозрачным! Вода была вязкой и блестящей: я видел, как она перетекает по горлу пса в его тело, равномерно распространяется по нему и изливается наружу через каждый его волосок. Светящаяся жидкость двигалась по шерсти и покидала ее, образуя прозрачный, пышный, шелковистый ореол.

В этот момент я ощутил сильные судороги, и тут же вокруг меня возник узкий низкий туннель, очень жесткий и невероятно холодный. На ощупь он был как бы из листового железа. Я был на дне туннеля; попытался подняться, но ударился о металлический потолок. Туннель при этом настолько сузился, что я стал задыхаться. Помню, что пополз к круглому выходу из туннеля; добравшись до него (если только добрался), я совершенно позабыл и о псе, и о доне Хуане, и о самом себе. Я был невероятно измучен, дыхание мое прерывалось, одежда пропиталась какой-то липкой дрянью. Катаясь взад-вперед, я старался найти такое положение, при котором сердце перестало бы так колотиться. И вдруг снова заметил собаку.

В голове у меня мгновенно прояснилось, и я все вспомнил. Я повернулся в сторону дона Хуана, но не увидел никого и ничего, кроме светящегося пса. Его тело излучало ослепительно яркий свет. Я опять увидел, как в нем течет вода, воспламеняя его и озаряя все вокруг. Я добрался до кастрюли, погрузил лицо в воду и стал лакать вместе с псом. Руками я опирался о землю и видел, как по моим жилам течет жидкость, переливаясь красным, желтым, зеленым... Я пил до тех пор, пока не воспламенился и весь не заполыхал, а жидкость не стала изливаться из меня через каждую пору, вытягиваясь, подобно шелковым нитям. Вокруг меня тоже возник лучезарный переливчатый ореол. Я глянул на пса: он светился и полыхал точно так же, как я! Величайшая радость овладела мной, и мы побежали вдвоем в сторону желтого тепла, исходящего непонятно откуда. Там мы принялись играть. Мы играли и боролись до тех пор, пока я не стал угадывать все его желания, а он – мои. Мы по очереди управляли друг другом, как марионетками. Поворачивая свою ступню, я заставлял пса перебирать лапами, а всякий раз, когда он кивал головой, я испытывал непреодолимое желание прыгнуть. Коронной его шуткой было заставлять меня садиться и чесать голову ногой; он добивался этого, размахивая и тряся ушами. Это его движение казалось мне невероятно забавным. «Сколько изящества и грации! – думал я. – Какое мастерство!»

Мною овладела неописуемая радость. Я так смеялся, что даже начал задыхаться.

Вдруг я почувствовал, что не могу открыть глаза – я глядел как будто сквозь толщу воды. Это было длительное и очень болезненное состояние, вроде того, когда, проснувшись наполовину, никак не можешь пробудиться окончательно.

Постепенно окружающий мир обрел свои очертания, а поле моего зрения стало обычным; одновременно появилось обычное сознательное желание: повернуться и разглядеть это чудесное существо. Но тут началось «возвращение», оказавшееся очень нелегким.

Выход из обычного состояния сознания протекал без всяких трудностей: я сознавал происходящие перемены, о них свидетельствовали мои ощущения, и все обошлось просто и гладко. Но обратный переход, возвращение к обычному сознанию, был поистине потрясающим. Оказывается, я совершенно забыл, что я – человек! Меня охватила великая печаль, и я заплакал.

5 августа 1961 года, суббота

Поздно утром, после завтрака, хозяин дома, дон Хуан и я поехали к дону Хуану. Я очень устал, но уснуть в грузовике не мог. Лишь после отъезда хозяина задремал на веранде.

Проснулся я уже в темноте; дон Хуан заботливо накрыл меня одеялом. Я поискал старика, но дома его не оказалось. Вскоре он появился с котелком вареных бобов и горкой лепешек. Есть мне хотелось невероятно.

После еды мы расположились отдохнуть, и дон Хуан попросил меня рассказать о событиях прошлой ночи. Я пересказал все очень подробно и по возможности точно. Когда я закончил, дон Хуан кивнул головой:

– По-моему, все очень хорошо, хотя мне трудно объяснить, что и почему. Иногда Мескалито любит пошалить, как ребенок, а иногда он страшен и ужасен. Он то проказничает, то серьезен, как смерть, – никогда невозможно предсказать, каким он будет, разве что если очень хорошо его знаешь, да и то не всегда. Ты играл с ним этой ночью; ты – единственный, кого я знаю, удостоился такой встречи.

– А чем мой случай отличается от того, что испытали другие?

– Ты не индеец, поэтому мне трудно тебе объяснить. Мескалито или принимает человека, или отвергает его независимо от того, индеец тот или нет, – это мне известно. Известно и то, что Мескалито порой проказничает и веселится, но я никогда не видел и даже не слышал, чтобы он с кем-нибудь играл.

– Скажи, дон Хуан, каким образом пейотль обучает...

Он не дал мне договорить, быстро дотронувшись до плеча.

– Никогда не называй его так! Ты слишком мало его видел, ты его еще не постиг.

– Каким образом Мескалито обучает людей?

– Он дает советы. Отвечает на любой вопрос.

– Выходит, Мескалито реален? Я имею в виду, его можно увидеть?

Казалось, мой вопрос ошарашил дона Хуана. Он озадаченно посмотрел на меня.

– Я хочу сказать, что Мескалито...

– Я слышал, что ты сказал. Разве ты не видел его прошлой ночью?

Я хотел сказать, что видел лишь собаку, но заметил недоумевающий взгляд дона Хуана.

– Так, по-твоему, я видел его?

Старик посмотрел на меня с жалостью. Он усмехнулся, недоверчиво покачал головой и с вызовом произнес:

– А ты думаешь, это была твоя... мать?

Он сделал паузу перед слово «мать», как бы намереваясь сказать: «tuchingadamadre» – ходячее малопристойное выражение. Слово «мать» прозвучало столь неожиданно, что мы оба долго смеялись. Потом я обнаружил, что дон Хуан заснул, так и не ответив на мой вопрос.

6 августа 1961 года, воскресенье

Я отвез дона Хуана к дому, где принимал пей-отль. По дороге он сказал, что человека, который «отдал меня Мескалито», зовут Джоном. Подъехав, мь? увидели Джона на веранде с двумя молодыми людьми. Все были в исключительно хорошем настроении – смеялись и непринужденно болтали. Все трое прекрасно говорили по-английски. Я сообщил Джону, что приехал поблагодарить его за помощь.

Мне хотелось узнать о своем поведении во время галлюциногенного опыта, и я сказал, что пытался вспомнить, что делал в ту ночь, но тщетно. Они засмеялись и ничего не сказали. По-видимому, их сдерживало присутствие дона Хуана; все трое то и дело поглядывали на него, словно ожидая какого-то знака. Вероятно, дон Хуан дал им наконец этот знак (я, впрочем, его не заметил), потому что Джон неожиданно начал рассказывать о происшедшем.

По его словам, он понял, что меня «повело», когда я начал блевать, и это повторилось раз тридцать. Дон Хуан уточнил, что всего-навсего десять. Джон продолжал:

– Мы подвинулись к тебе: ты весь окоченел, у тебя начались судороги. Долгое время ты лежал на спине, шлепая губами, как будто разговаривал. Потом принялся биться головой об пол. Дон Хуан нахлобучил тебе на голову старую шляпу, и ты утихомирился. Час проходил за часом, а ты все дрожал и скулил, лежа на полу. По-видимому, к этому времени все уснули, но я слышал сквозь сон, как ты тяжело дышал, хрипел и стонал. Потом услышал твой крик и проснулся. Я видел, как ты бросился к воде, перевернул кастрюлю и принялся барахтаться в луже.

Дон Хуан принес еще воды. Ты неподвижно сидел перед кастрюлей. Потом вскочил, быстро разделся догола, опустился на колени и большими глотками принялся пить воду. После, чего сел, уставившись в пространство.

Мы было решили, что так ты все время и просидишь. Все, включая дона Хуана, уснули, как вдруг ты с воем вскочил и погнался за собакой. Пес испугался, тоже завыл и понесся на задний двор. Все проснулись. Ты появился с другой стороны дома, преследуя пса, который с лаем и воем бежал от тебя. Ты обежал дом раз двадцать и тоже громко лаял. Я побоялся, что это привлечет внимание соседей: поблизости здесь никто не живет, но ты выл так громко, что наверняка слышно было за версту.

Один из парней добавил:

– Наконец ты поймал пса и приволок его на веранду.