Вист: Аластор 1716

— Ну что ты, Джантик, мы и так уже тобой гордимся, — возразила Ферфана, тоже без особого убеждения.

Джуилья спросила:

— И куда ты отправишься? Что будешь делать?

Джантифф отвечал с деланной веселостью:

— Куда полечу? Туда, сюда, куда глаза глядят! Чем займусь? Всем на свете! Чем угодно! Главное — набраться опыта. Попытаю счастья на рубиновых рудниках Акадии. Навещу Коннатига в Люсце. Неровен час, приведется заехать в Аррабус, провести недельку-другую в эмансипированном обществе.

— Эмансипированное общество! — прорычал Лайл Рэйвенсрок. — Щебечущая стая сверкунчиков-однодневок!

— Утверждается, по крайней мере, что аррабины полностью устранили неравенство. Работают всего тринадцать часов в неделю и премного собой довольны.

Джуилья обвиняюще указала пальцем на брата:

— Знаю я его! Останется в Аррабусе, эмансипируется по уши и вспоминать про нас забудет!

— Джулька, что ты придумываешь? Об этом и речи не может быть!

— А тогда ноги твоей чтобы не было на Висте! Читала я статью в «Дальновидце». В Аррабус слетаются бездельники со всех концов Галактики — и никто никогда не возвращается.

Ферфана, втайне мечтавшая о дальних странствиях, задумчиво пробормотала:

— Может быть, нам всем не мешало бы туда съездить, полюбоваться на чудеса в решете?

Ее отец отделался сухим смешком:

— Где я возьму время? Кто-то должен работать!

Глава 3

Джантиффу, прибывшему в Унцибал дождливой ночью, невольно пришли в голову строки, прочитанные накануне в предисловии к справочнику «Народы Аластора»: «Оказываясь в незнакомой обстановке, опытные путешественники умеют не придавать чрезмерное значение первому впечатлению. Такие впечатления, основанные на привычных представлениях, сформировавшихся в другое время и в других местах, неизбежно обманчивы». В этот поздний час унылый унцибальский космодром казался лишенным всякого очарования и даже какой-либо оригинальности. Джантифф недоумевал: почему общество, способное на протяжении столетия удовлетворять потребности миллиардов, не сочло нужным позаботиться об элементарных удобствах относительно немногочисленных приезжих?

Покинув звездолеты, двести пятьдесят пассажиров очутились в темноте под открытым небом — их никто не встретил. Метрах в четырехстах цепочка тусклых голубых фонарей тянулась, по-видимому, перед зданием космического вокзала. Ругаясь и ворча, пассажиры побрели по лужам к фонарям.[10]

Джантифф, возбужденный мыслью о том, что под ним — земля другого мира, шел в стороне от молчаливо бредущей вереницы остальных приезжих. Ветер доносил из Унцибала необычный, но полузнакомый тяжеловато-кислый запашок, лишь подчеркивавший странность планеты Вист.

В здании космопорта к новоприбывшим монотонно обращался потрескивающий голос из громкоговорителя: «Добро пожаловать в Аррабус! Приезжие подразделяются на три категории. К первой категории относятся представители коммерческих организаций и туристы, наносящие кратковременный визит. Вторая категория — лица, намеренные провести в Аррабусе менее одного года. Третья категория — иммигранты. Пожалуйста, вставайте в очереди у выходов, обозначенных соответствующими номерами. Внимание! Импорт любых пищевых продуктов запрещен! Все имеющиеся у вас пищевые продукты необходимо предварительно сдать в бюро экспроприации контрабанды. Добро пожаловать в Аррабус! Приезжие подразделяются на три категории...» Джантифф протискивался через плотную толпу — по-видимому, несколько сотен пассажиров, прилетевших раньше, еще не покинули зал прибытия. В конце концов он нашел петляющую замысловатыми зигзагами очередь к выходу № 2 и занял место в хвосте. Большинство приезжих относили себя к категории иммигрантов очередь к выходу № 3 была в несколько раз длиннее. У выхода № 1 стояли всего несколько человек.

Постепенно, мелкими шажками, Джантифф продвигался вперед. Вдали — там, где начиналась очередь — виднелись восемь турникетов с прозрачными будками для чиновников. Функционировали, однако, только два турникета. Тучный субъект, пыхтевший за спиной Джантиффа, надеялся ускорить продвижение, подкрадываясь вплотную и слегка подталкивая Джантиффа выдающимся животом. Стремясь избежать соприкосновения, Джантифф переместился чуть ближе к стоявшему впереди верзиле. Толстяк не замедлил заполнить образовавшийся промежуток, и Джантифф, подпираемый упругим пузом сзади, уткнулся носом в спину спереди. Тем временем толстяк продолжал напирать. Верзила не выдержал и обернулся:

— Послушайте, любезнейший! Мне не меньше вашего надоело стоять в очереди. От того, что вы клюете мне спину, очередь не станет короче.

Опасаясь оскорбить толстяка, жарко дышавшего ему в затылок, Джантифф не нашелся, что сказать. Но когда верзила снова шагнул вперед, Джантифф решительно остался на месте, несмотря на участившиеся толчки и пыхтение сзади.

В конце концов Джантифф оказался у окошка прозрачной будки перед турникетом и предъявил посадочный талон. Служащая — молодая женщина с желтыми волосами, экстравагантно всклокоченными над одним ухом, — отвела его руку в сторону:

— Что ты мне суешь? Где разрешение на въезд — зеленая карточка?

Джантифф порылся по карманам:

— У меня, кажется, нет зеленой карточки. Нам не давали никаких зеленых карточек.

— Значит, вернись на звездолет и возьми зеленую карточку.

Заметив краем глаза, что у толстяка сзади — такой же белый талон, как у него, Джантифф в отчаянии возразил:

— А у этого господина тоже нет зеленой карточки!

— Не имеет значения. Тебя не пропишут, пока не предъявишь разрешение на въезд — неужели не понятно?

— Но мне больше ничего не дали. Белой карточки должно быть достаточно!

— Отойди, не задерживай очередь.

Джантифф застыл, уставившись на свой талон:

— Вот, смотрите, здесь написано: «Посадочный талон и разрешение на въезд!»

Служащая покосилась на талон и с досадой прищелкнула языком. Раздраженно подойдя к другой будке, она что-то сказала сидевшему там чиновнику. Тот позвонил по телефону.

Растрепанная блондинка вернулась к турникету:

— Новая форма, ее ввели месяц тому назад. А я уже год не тухтела в космопорте — и всех подряд посылаю назад на звездолет, представляешь? Анкету давай... нет-нет, синий экземпляр, розовый оставь себе.

Джантифф предъявил требуемую бумагу — сложнейший вопросник, тщательно заполненный в полете.

— Ммм... Джантифф Рэйвенсрок. Из Фрайнесса на планете Зак. Ммм... Профессия: специалист по технографике. Цель пребывания в Аррабусе: удовлетворение любопытства... Это еще что? — желтоволосая церберша подняла брови. — Какое такое любопытство?

Джантифф поспешил объяснить:

— Я хотел бы изучить общественное устройство Аррабуса.

— Так и надо писать!

— Хорошо, я исправлю.

— Поправки не допускаются. Придется заполнить другую анкету. Где-то у входа, со стороны космодрома, был прилавок с бланками. По крайней мере, я их там видела в прошлом году. Давай, поворачивайся.

— Подождите! — возопил Джантифф. — В графе полно пустого места! После «удовлетворения любопытства» я напишу «в целях изучения общественного устройства Аррабуса». Это не будет поправкой.

— Ну ладно. Так не полагается, конечно.

Джантифф быстро приписал несколько слов. Чиновница протянула руку, чтобы взять печать и проштамповать талон. Прозвучал звонок. Уронив печать на прилавок, служащая встала, сняла шаль с крючка на стене будки и накинула на плечи. В будку завалился похожий на мальчишку юноша с пухловатым круглым лицом. Веки его едва поднимались — он провел бессонную ночь.

— Вот и я! — сообщил он желтоволосой сотруднице. — Маленько припозднился, но ничего, никто не облезет. Вернулся из Серсе: поддали на славу... а тухта тут как тут. Ну и ладно, лучше отбарабанить свое с похмелья, чем время терять. На что еще тухта годится?

— Тебе везет. Мне завтра ишачить. Полы мыть или подшипники смазывать.

— На прошлой неделе мне выпал обувной агрегат. Даже забавно — когда поймешь, когда на какие рычаги нажимать. Где-то что-то, конечно, закоротило, когда полсмены уже прошло. Башмаки полезли с такими, понимаешь, длиннющими носищами, загнутыми в стороны. Я их не браковал — того и гляди, косолапость войдет в моду, и я прославлюсь. Представляешь?

— Раскатал губу! Кому охота позориться в копытах с носками на сторону?

— Кому-то придется: все берут, что дают. Башмаки в коробочках, на коробочках ярлычки с номерочками, кому какой номерочек попадется...

Выглянув из-за плеча Джантиффа, толстяк возмутился:

— Нельзя ли пошевелиться, господа? Нам всем давно пора перекусить и отдохнуть.

Чиновники смерили приезжего одинаковыми взглядами, выражавшими полное, искреннее непонимание. Желтоволосая повесила сумочку на плечо:

— Пойду спать. То есть — спать. На «переспать» сил не осталось, представляешь?

— Ох, не говори... Ну что, пора тухтеть. Кто не тухтит, тот не ест всячину, — круглолицый юноша подошел к окошку, брезгливо приподнял с прилавка бумаги Джантиффа. — Посмотрим... Прежде всего давай разрешение на въезд. Зеленую карточку.

— У меня нет зеленой карточки.

— Нет зеленой карточки? Ну, приятель... Что тебе сказать? Позаботься завести себе зеленую карточку. Это нетрудно — даже я знаю, как это делается. Вернись на звездолет, найди старшего стюарда. Он шнуром все устроит.

— Белый талон теперь заменяет зеленую карточку.

— Неужели? Опять все шиворот-навыворот? Ну тогда ладно. Что еще, что еще? Голубая анкета... Да ну ее, не хочу связываться! А то мы тут оба помрем со скуки. Понятное дело, тебя нужно прописать по месту жительства. Уже приметил себе общагу?

— Еще нет. Вы не могли бы что-нибудь порекомендовать?

— А что тут рекомендовать? Я из унцибальских — значит, лучше Унцибала города нет. Вот неплохое место, — юноша вручил Джантиффу круглый жетон. — Блок 17–882. Покажи жетон дежурному по этажу. — Высоко подняв печать, он торжественно, со стуком проштамповал талон Джантиффа:

— Вот и все, приятель! Желаю тебе неутомимости в постели, свежей всячины и удачного жребия в тухте!

— Спасибо. Могу ли я переночевать в гостинице? Или придется ночью искать блок... как его там?

— Ночуй в «Приюте путешественника», сколько влезет — пока не кончатся озоли.[11] Полотно сегодня мокрое, скользкое. Не зная дороги, на твоем месте я не стал бы шарахаться впотьмах.

«Приют путешественника», — ветхое массивное здание с дюжиной флигелей и пристроек, находился прямо напротив выхода из космического вокзала. Оказавшись в вестибюле, Джантифф подошел к конторке и попросил сдать ему комнату. Портье протянул ключ:

— Семь озолей.

Джантифф отшатнулся, не веря своим ушам:

— Семь озолей? За одну ночь в одной комнате с одной кроватью?

— Так точно.

Джантифф неохотно уплатил требуемую сумму. Но когда он увидел комнату, его негодованию уже не было предела: во Фрайнессе такой номер считался бы «помещением с минимальными удобствами» и обошелся бы не больше озоля за ночь.

Спустившись в кафетерий, Джантифф занял место за эмалированной бетонной стойкой. Разносчик поставил на стойку поднос с пластиковой крышкой.

— Не спешите, — удержал его Джантифф. — Я хотел бы взглянуть на меню.

— Никаких меню. Всячина со смолокном — и глоток студеля вдогонку, червячка замочить. Мы все едим одно и то же.

Джантифф снял крышку и обнаружил на подносе с выдавленными отделениями четыре брикета из спекшегося коричневого теста, кувшинчик с белой жидкостью и маленькую миску желтоватого желе. Джантифф осторожно попробовал «всячину» — она отличалась довольно приятным, хотя и неопределенным вкусом. Сладковато-кислое «смолокно» имело слегка вяжущее действие, а «студель» напоминал разбавленный заварной крем.

Как только Джантифф покончил с едой, разносчик всучил ему квитанцию:

— Оплата наличными в вестибюле.

Джантифф с недоверием смотрел на квитанцию:

— Два озоля? Грабеж среди бела дня!

— Грабеж среди бела дня начнется, когда взойдет солнце, — хладнокровно поправил его разносчик. — Но в «Приюте путешественника» плата взимается независимо от времени суток.

Все постояльцы, мужчины и женщины, мылись в одной и той же полутемной душевой — здесь равноправие решительно возобладало над стеснительностью. Джантифф смущенно воспользовался столь же коллективно-равноправным туалетом, живо представляя себе, что сказала бы его мать, увидев такое безобразие, и поспешно ретировался к себе в комнату.

Ночи на Висте короткие — когда Джантифф поднялся с постели, Двон уже поднимался к зениту. Едва проснувшийся художник напряженно вглядывался в панораму незнакомого города, изучая игру света на гранях многоквартирных блоков и бегущих магистралях. Каждое типовое общежитие отличалось цветом от соседних, и — возможно потому, что Джантифф этого хотел и ожидал — оттенки действительно казались удивительно богатыми и чистыми, как поверхности только что вымытых предметов, выставленных сушиться на солнце.

Одевшись, Джантифф спустился в вестибюль и спросил у портье, как проехать к блоку 17–882. Не позволяя себе даже думать о завтраке стоимостью в два озоля, он вступил на обширное «полотно» — заполненную толпящимися аррабинами сплошную светло-серую поверхность, медленно скользящую вдоль обочины, ускоряющуюся с каждым шагом в поперечном направлении и стремительно несущуюся в центральной части.

Лучезарное сияние Двона озаряло городской пейзаж по обеим сторонам магистрали — Джантифф смотрел, как зачарованный, настроение у него заметно исправилось.

Текущая магистраль плавно изгибалась к западу — справа и слева, сходясь в дымчатой перспективе, к горизонту маршировали вереницы одинаковых блоков. В человеческие реки один за другим вливались боковые притоки. Раньше Джантифф и представить себе не мог столь чудовищные скопления людей: фантастическое зрелище само по себе! Унцибал — одно из чудес населенной человеком части Галактики! Впереди, ныряя под полотно, струилась перпендикулярная человеческая река — пара бульваров, скользивших вместе с деревьями в противоположные стороны. Проезжая над бульварами, Джантифф успел заметить бесчисленные, несущиеся с обеих сторон ряды мужчин и женщин с безмятежно застывшими лицами.

Скользящее полотно повернуло и слилось с другой, еще более широкой магистралью. Джантифф начал следить за висевшими над дорогой знаками, предупреждавшими об отводах. Вовремя перейдя с отвода на медленно текущую параллельную местную линию, вскоре он сошел с нее у блекло-розового двадцатитрехэтажного здания, занимавшего квадратный участок со стороной не меньше шестидесяти метров: это и был блок 17–882, место временной прописки Джантиффа Рэйвенсрока.

Джантифф задержался — осмотреть фасад. Из-под верхнего слоя краски, местами облупившегося, выглядывали грязно-розовые, лиловатые и розовато-белесые пятна, придававшие строению бесшабашный, непоседливый характер — по сравнению с соседним общежитием, выкрашенным в безукоризненно-надменный темноголубой цвет. Джантиффу обжитая обшарпанность пришлась по душе, он поздравил себя с удачной пропиской. Как и во всех остальных общежитиях, в наружных стенах блока 17–882 не было никаких окон или проемов, за исключением общего входа. Вдоль парапета, окружавшего крышу, зеленела листва висячего сада. Под глубокой аркой входа непрерывно сновали входящие и выходящие жильцы — мужчины, женщины, а иногда и дети, все поголовно в карнавально-веселеньких нарядах, слегка раздражавших Джантиффа кричащими сочетаниями цветов. Лица их тоже неизменно выражали веселье — они смеялись и болтали, передвигаясь нарочито бодрой, пружинистой походкой. Заразительная безоблачность настроения окружающих передавалась Джантиффу, его опасения стали рассеиваться.

Джантифф прошел в вестибюль, приблизился к конторке и вручил свой вид на жительство регистратору — пухлому коротышке с рыжеватой шевелюрой, взбитой над ушами, а на темени завитой хитроумными локонами. Жизнерадостное круглое лицо коротышки тут же сменилось капризно-недовольным выражением:

— Чтоб меня пронесло! Еще иммигрант на мою голову?

— Я не иммигрант, — с достоинством отвечал Джантифф. — Всего лишь временный постоялец.

— Какая разница? Куда ни кинь, лишняя капля в море, а море выходит из берегов! Основал бы эгалистическое общество на своей планете, и всех делов.

Джантифф вежливо возразил:

— У нас на Заке идеи равноправия не пользуются достаточной популярностью.