Обольщение Евы Фольк

В зале опять раздалось приглушенное бормотание. Ева сжала ладонь Линди.

Не обращая внимания на шум, пастор дочитал отрывок из Писания до конца, и регент повел собрание в гимне «Терновый венец на Твоей голове». Преподобный дал знак шестнадцати детям в первом ряду встать и выстроиться в шеренгу по одному. Они должны были подходить к алтарю по очереди, чтобы получить свое первое причастие и молитву благословения.

Первыми шли девочки. Замыкающей в их ряду была Ева. Линди стояла перед ней. Первая девочка, подойдя к алтарю, опустилась на колени, и пастор положил ей на ладони облатку. Причастившись от хлеба, девочка пригубила из поданной чаши с вином.

Постепенно продвигаясь вперед, Ева не сводила глаз с лица отца. Она еле сдерживала слезы. Глядя, как отец мягко улыбается каждой преклоняющей колени девочке, Ева вдруг поняла, что ей ужасно хочется простить его, невзирая на всю причиненную ей боль. В конце концов, хотя она и злилась на него, ее дочерняя любовь никуда не делась. К тому же, Ева не сомневалась, что папа сам сожалеет о случившемся. Как же ей было не простить его здесь, под древним деревянным крестом, принимая причастие как символ Божьей милости?

Ева еще на шаг приблизилась к алтарю, не обращая внимания на ехидные комментарии о происходящем, которые ей то и дело шептал стоявший за ней в очереди Вольф. Собрание запело очередной гимн. От звуков пения, наполняющих храм, у Евы промелькнуло забытое чувство безмятежности и предвкушения чего-то хорошего.

К алтарю подошла Линди. Неуклюже опустившись на колени, она открыла ладони для облатки как раз в тот момент, когда закончился второй куплет гимна.

— Только не она, — резко произнес женский голос в образовавшейся паузе.

Люди в первых рядах зашушукались. Преподобный Фольк удивленно поднял глаза на собрание, но в этот момент зазвучал третий куплет, и он положил облатку на вспотевшие ладони Линди.

— Прими Тело Христа…

— Только не она! — на этот раз женщина почти крикнула. Органист перестал играть, и собрание напряженно умолкло.

Потрясенная Ева оглянулась на общину.

— Прошу вас, — начал нерешительно пастор, — пожалуйста…

— Папа, останови их, — прошептала ему Ева.

— Да…

Фрау Шарф демонстративно встала.

— Пастор, мы не услышали от вашей дочери и Линди Краузе исповедания грехов. Они не должны принимать святое причастие.

Пастор растерянно посмотрел на общину.

— Исповедания грехов? — вмешался Вольф, заслоняя собой Еву. — Вы что, католичка? Им не в чем исповедоваться.

Лицо Евы пылало.

— Неужели? А разве не из-за них у нас появились проблемы? — крикнула фрау Шарф, поворачиваясь к собранию. — Если бы они не крутили хвостами перед теми французами…

Увидев, что Линди вот-вот упадет в обморок, Ева обняла подругу за плечи и с помощью Анны усадила ее на скамью. Пока пастор судорожно соображал, что ему делать, в зале начали раздаваться недовольные голоса прихожан.

— Это ложь! — крикнул Вольф, решительно расправляя плечи. — Почему бы тебе самой не исповедаться в грехах, Эльга Шарф? Может, покаешься за своего хахаля?

По залу пронесся удивленный гомон. Преподобный Фольк попытался вмешаться, но Вольф резко оборвал его.

— Ну нет, пастор. Я хочу услышать, какими именами эта старая корова называет своего французика.

Зал умолк, ожидая продолжения.

— Ну, давай, рассказывай! — крикнул с балкона Андреас.

— Прошу вас, прекратите, — умолял преподобный Фольк — Это же дом Божий. Вы ведете себя неподобающе.

Ева посмотрела на своего нервно мнущего пальцы отца.

— Папа, ты скажешь Шарф, чтобы она ушла?

— Я… Я ничего не знаю ни о каком французе… Я…

— Эх ты! — крикнула Ева. — Идем отсюда, — сказала она, поворачиваясь к Вольфу.

* * *

На следующее утро Ева сидела за обеденным столом в ожидании завтрака, глядя пустыми глазами на блестящую чистоту своей тарелки. Срыв конфирмации вновь погрузил ее в мрачные глубины тоски и одиночества. Любовь отца в очередной раз оказалась под сомнением. Линди была совершенно разбита, а церковь источала враждебность. Единственным убежищем от этой реальности для Евы могли стать долины отрешенности. Оставалось только догадываться сколько людей в деревне разделяет точку зрения фрау Шарф Все эти размышления вновь оживили в памяти Евы мучительные воспоминания о той фатальной ночи.

Правда, у нее еще оставались Вольф с Андреасом и небольшая группа контрабандистов Бибера, но разве этого было достаточно?

Впавшую в уныние девочку не радовал даже приезд дяди Руди. Раньше он всегда рассказывал интересные истории и часто находил время поговорить с Евой один на один, но на этот раз дядя Руди ограничился лишь единственной короткой прогулкой с племянницей, да и то выглядел каким-то растерянным. Было видно, что он тоже охладел к Еве, что погрузило ее в еще большую тоску. Вдобавок ко всему, дядя Руди каждый раз, садясь за обеденный стол, расстраивал всех удручающими новостями о положении дел в Германии и в мире. Ева ничуть не сомневалась, что этот завтрак не станет исключением.

Глава 5

«Я знаю немцев, их склонности и методы, поэтому прекрасно понимаю, что каждый немец, от которого мы можем тем или иным образом избавиться, должен покинуть Польшу».

Кирилл Ратайски, будущий министр внутренних дел Польши

Руди вошел в столовую, рассказывая о проблемах, назревающих на востоке. В Японии недавно убили премьер-министра, и, судя по всему, к этому приложили руку военные. Когда дядя Руди упомянул о зверствах Иосифа Сталина в России, Ева немного оживилась, но вскоре опять безучастно уставилась в пустую тарелку. Ей так хотелось поскорее вырваться из дома в гости к Анне Келлер, которой на днях при везли из Берлина новую пластинку с записью джазового ансамбля. «Позавтракаю — и только вы меня и видели», — угрюмо подумала девочка.

— Знаешь, Герда, мне очень жаль, но я уезжаю прямо после завтрака. У меня важная встреча во Франкфурте, — Руди посмотрел на сестру, которая в этот момент ставила на стол корзинку с хлебом.

— Что ж поделаешь. Хорошо, что хоть столько побыл, — сказал Пауль, выдвигая из-под стола стул. — И спасибо за бакалею.

— Не за что. А вам спасибо за гостеприимство, — ответил Руди. — Я смотрю, ваша деревня совсем пришла в упадок. Как вам тут вообще живется?

— Справляемся по Божьей милости, — бодро ответил Пауль.

— А если честно? — наклонился через стол Руди.

— Нет, правда, мы справляемся. У меня есть стабильное жалование…

— И эти копейки ты называешь жалованьем? — проворчала Герда. — Даниэль, пей молоко! — прикрикнула она на своего четырехлетнего сына.

— Кроме того, прихожане каждый год снабжают нас свининой, овощами и вином.

— Ну смотри… Если вам вдруг что-нибудь понадобится…

— Спасибо, но у нас действительно все нормально.

Желая поскорее сменить тему разговора, пастор предложил всем склонить головы для молитвы. Помолившись, он подал корзинку с хлебом гостю. Руди молча взяв горбушку, положил себе на тарелку вареное яйцо и кусок ветчины и передал корзинку сестре. Герда, выбрав кусок хлеба, намазала на него тонкий слой смородинового варенья.

Очищая яйца от скорлупы, Руди завел разговор о другом важном для семьи вопросе. Их с Гердой мать, Эльга фон Ландек, переживала не лучшие времена. Она жила в Восточной Пруссии, которая, хотя и оставалась частью Германии, из-за Версальского договора географически оказалась отрезанной от остальной территории страны.

— Мама этой зимой сильно мерзла, — сказал Руди. — Она жалуется, что поляки не пропускают поезда с углем из Германии. Эти мерзавцы не позволяют нам снабжать наших же соотечественников.

— Да сколько же это будет продолжаться! — гневно стукнула по столу ножом Герда. — Как они могут держать часть Германии в изоляции от всей страны! Это же не по-христиански!

Руди кивнул.

— Мама говорит, поляки расписывают стены ее дома выражениями наподобие «Немцы — собаки».

— Ничего, придет и их час, — злобно сказала Герда. — А как там другие родственники в Пруссии?

Прежде чем ответить, Руди откусил и проглотил кусок хлеба.

— Мама иногда получает письма от Гельмута. Их родня тоже страдает. Одним пришлось уехать с ферм, других поляки уволили с работы, — Руди откусил от горбушки очередной кусок. — В общем, дела скверные.

— Я читал в газетах, что поляки сильно притесняют и евреев, — сказал Пауль, протягивая руку за сыром.

— Ну и что? — пожал плечами Руди. — Евреи наживают себе врагов везде, где бы они ни появились. Так всегда было. Большинство из них ведет себя так, как будто они какие-то особенные. И к тому же, евреи всегда наживаются на тяжелом труде других. Вы когда-нибудь видели еврея с мозолями на руках? — раскурив сигарету, Руди выпустил облако дыма и рассмеялся. — Удивительно! С одной стороны, все евреи — одинаковые, и в то же время они везде разные. Например, в Польше они придерживаются своих традиций, носят черные шляпы и плащи, отращивают длинные бороды и все такое. Представьте себе: у них пейсы — даже у мальчиков! — Скорчив страшную гримасу, Руди посмотрел на Даниэля. — А еще у них — черные глаза и большие носы!

Даниэль пронзительно засмеялся.

— Да, я видел их на картинках. Они очень страшные. Пауль сурово посмотрел на сына.

— Попридержи язык. — Он допил кофе. — Говорить о ком-либо в такой манере — нехорошо. Пей свое молоко!

— В действительности, большинство евреев в Германии не хочет видеть здесь своих восточных собратьев, — продолжил Руди, стряхнув пепел со своей сигареты, — но им волей-неволей приходится убегать от поляков. Моего директора, например, это сильно злит.

— А тебя? — спросила Ева.

— А мне все равно: немецкие евреи, польские евреи… Как по мне, еврей — он и есть еврей, хоть с пейсами, хоть без, — Руди протянул руку за очередной порцией сыра. — Как выразился американский летчик Линдберг, слишком большое число евреев создает в стране хаос.

Пауль кивнул.

— Такого влияния на финансовую сферу, политику и искусство, как они, никто не оказывает.

— Вот именно, — согласился Руди. — И до тех пор, пока им удается тайно проникать во все эти сферы, они будут преуспевать.

— Но кто может обвинить евреев в том, что они зачастую скрывают свое происхождение? Они просто хотят избежать преследований, которые им на протяжении веков приходилось терпеть от христиан.

— Почитай свою Библию, — возразил Руди, отпивая кофе. — Евреи сами заварили всю эту кашу, убив Христа, а потом — еще и Его последователей. Разве не они немилосердно терзали первую Церковь? Впрочем, справедливости ради, должен сказать, что не все евреи заслуживают той грубости, которую выказывают им национал-социалисты. На мой взгляд, обвинять весь народ за преступления нескольких человек — неверно. Например, мой директор — еврей, но он хорошо мне платит. И надо отдать ему должное, он много занимается благотворительностью.

Пауль взял еще один ломоть хлеба.

— Спасибо тебе, Руди, что присылаешь газеты, — сказал он, меняя тему разговора. — Я прочитываю их от корки до корки, и, должен признаться, то, что я узнаю, меня все больше беспокоит.

Руди загасил сигарету о пепельницу.

— Еще бы… Видел бы ты городскую жизнь… Повсюду проститутки. Гомосексуалисты красуются у всех на виду. Повсеместно делают подпольные аборты. Должен сказать, Берлин уже напоминает Нью-Йорк или Париж. Евреи наплодили разных кабаре и кинотеатров, где показывают всевозможную дрянь. Некоторых из них вообще было бы неплохо поставить перед судом.

— Боюсь, нам скоро придется выбирать между коммунистами и национал-социалистами. Центристы стремительно теряют позиции. За «красных», конечно же, голосовать нельзя, но и от Гитлера с его партией я совсем не в восторге. У них есть неплохие идеи, но много и крайностей.

— А мне Гитлер нравится, — признался Руди. — Что-то в нем напоминает мне Наполеона. Знаешь, Пауль, я думаю, что национал-социалисты не настолько плохие, какими хотят показаться. Как по мне, их экстремизм — только показуха для привлечения внимания. — Сняв со спинки стула свой пиджак, Руди сунул руки в рукава. — Кроме того, большинство богословов считают, что у национал-социализма — прочное христианское основание. Но довольно разговоров, — Руди похлопал Пауля по руке. — Мне пора ехать. — Он посмотрел на Даниэля. — Эй, парень, да ты так и не выпил свое молоко!

Даниэль с отвращением посмотрел на желтоватую жидкость в своем стакане.

— Да оно же воняет козой!

Руди, расхохотавшись, поднес стакан к своему носу.

— Фу-у-у! Герда, будь милостива к ребенку. Найди среди своих прихожан кого-нибудь с коровой. — Руди энергично натянул на голову соломенную шляпу. — Ну все, мне пора…

Руди в сопровождении всего семейства Фольков направился к машине, припаркованной на другой стороне улицы. Увидев их, группа зевак, с интересом рассматривавшая зеленый двухдверный «Опель Лаубфрош» 1924 года выпуска, тотчас разошлась.

— Спасибо за все, — сказал Руди, пожимая на прощание руку Пауля. — Я заскочу к вам на обратном пути. — Присев на корточки, он достал из кармана медный компас и вручил его Даниэлю. — Это чтобы ты мог найти правильный путь для Германии, — сказал Руди, смеясь. Поднявшись, он повернулся к Еве. — Что ж, девушка, прими поздравления с конфирмацией, хотя она и получилась не такой, как ожидалось. Думаю, вскоре ты примешь причастие вместе со всеми.

Ева только пожала плечами. Теперь ей было все равно.

* * *

Стоя на носу баржи Адольфа Шнайдера, Ева чувствовала себя защищенной и даже счастливой. Ей нравилось общество Бибера и его контрабандистов, которые всегда принимали ее такой, какая она есть.

Этот день выдался особенным. Бибер впервые вез свое лучшее вино посреднику в Кобленце, не боясь, что его арестуют. Неделю назад, наконец-то, закончилась оккупация, и французы покинули Вайнхаузен. Ева с раннего утра помогала друзьям грузить на баржу ящики с драгоценным товаром, и теперь вместе с Вольфом и Ричардом Клемпнером она ожидала, когда Бибер привезет из горной винодельни последнюю партию вина.

Июльское утро выдалось туманным и сырым. Вольф, сидя на корме баржи, большими глотками пил холодную воду, поданную ему Евой. Тем временем Ричард напряженно всматривался в реку на западе, как будто ожидал, что из-за мыса в любой момент могут появиться патрульные катера французов.

— Да не переживайте вы так, господин Клемпнер, — сказала Ева.

— Говорите, что хотите, но меня не покидает какое-то тревожное чувство. Я успокоюсь, только когда увижу, как Бибер расплачивается с тем евреем-банкиром, — ответил двадцатишестилетний предводитель национал-социалистов, заметно нервничая.

Ева подала ему кружку с холодной водой.

— Слушай, Клемпнер, ты брюзжишь прямо как старик, — усмехнулся Вольф. — Что ты раскудахтался, как курица над яйцом? Расслабься. Все будет хорошо.

— А когда в последний раз все было хорошо?

Вольф пожал плечами.

— По крайней мере, ты уже не в тюрьме.

— Как там ваш сын? — вмешалась Ева, пытаясь сменить тему разговора.

— Сегодня ему было тяжело дышать. Его бьет кашель. Доктор Кребель подозревает, что это туберкулез, — печально ответил Ричард.

— Скверно, — сказал Вольф, скорее, равнодушно, чем сочувственно. Он сплюнул в реку. — Ева, ты не хочешь сходить на парад в Кобленце?

— Мы можем сколько угодно праздновать конец оккупации, — вмешался Ричард, — но пока в Рейнланде не будете немецкой армии, французы могут вернуться, когда пожелают.

Ева покачала головой.

— По договору наших солдат не должно быть в Рейнланде.