Обольщение Евы Фольк

Кивнув, Ева нащупала верхнюю пуговицу. Через несколько секунд под похотливые смешки солдат блузка упала на землю, оставив девочку в одной майке. «О Боже, прошу Тебя…» — взывала девочка в безмолвном отчаянии.

Вдруг, где-то неподалеку хлопнула дверь, и по брусчатке площади быстро зашаркали чьи-то подошвы. Оглянувшись на звук, офицер выхватил пистолет и три раза выстрелил в сторону стремительно убегающей тени.

— Получай!

Фигура скрылась за углом дома, а Линди, воспользовавшись тем, что солдаты на мгновение отвлеклись, с пронзительным воплем прорвала их круг и в панике понеслась через площадь. Двое французов тотчас бросились за ней. Ева тоже было ринулась бежать, но офицер схватил ее за локоть.

— Стоять, красавица! Уж тебя-то мы не отпустим.

Громко разрыдавшись, Ева вознесла безмолвную молитву о своей подруге.

— О, месье, пожалуйста… Отпустите меня, — предприняла она еще одну попытку.

— Заткнись и раздевайся! — последовал неумолимый ответ.

Слезы катились по лицу Евы. Она дрожащими руками ослабила пояс, и юбка соскользнула к ее ногам. Сняв туфли и носки, Ева, дрожа в одних трусиках и майке, начала умолять офицера о пощаде, но, натолкнувшись на неумолимый смех, мольбы переросли в безудержные рыдания. В этот момент, услышав душераздирающий вопль Линди из дальнего переулка, Ева вздрогнула и, глотая слезы, затихла. Этот крик мог означать только одно: ее подругу поймали, и о том, что с ней сейчас делают, было даже страшно подумать. В оцепенении прижав руки к груди, Ева с отчаянием переводила взгляд с одного солдата на другого.

— Давай дальше!

«Господи, неужели все это наяву?» — промелькнуло в голове Евы. Закрыв глаза, она втянула носом холодный воздух, пытаясь представить себя плывущей на плоту по тихо журчащему Мозелю в яркий летний день… Но реальность оказалась беспощадной.

Дрожа всем телом, Ева медленно стянула через голову майку, обнажив признаки своей расцветающей женственности. По кругу ее захватчиков пронесся похотливый гомон. Вдруг, сознание Евы охватило какое-то странное оцепенение, милостиво отделившее девочку от реальности происходящего. Сбросив трусики, она осталась при лунном свете совершенно голая, закрывая грудь руками и как можно крепче сжимая бедра. Надежды на спасение не оставалось.

— Что тебе нужно? — проворчал небритый мужчина крывший дверь захудалой таверны. Это заведение, едва сводившее концы с концами, принадлежало отцу Линди, Максу Краузе.

— Французы поймали Линди и дочку Фолька… на рынке. — Объяснил задыхающийся от быстрого бега Самуэль Зильберман. — Они пьяные… и собираются изнасиловать девочек.

Самуэля сразу же впустили внутрь. Когда он пересказал свою новость Максу Краузе, возглавлявшему местную ячейку нацистов и полувоенную штурмовую бригаду CA Вайнхаузена, тот вскочил из-за стола.

— Тише Bce! — рявкнул Макс, возвышаясь над собравшимися почти двухметровой фигурой. — Мою Линди?

— Да, да, — кивнул Самуэль. — И дочку Фолька тоже.

На какое-то мгновение, лишившись дара речи, Макс бросил взгляд на красные повязки на рукавах накрахмаленных коричневых рубашек своих товарищей. На повязках на фоне белого круга красовалась черная свастика — древний символ успеха.

— Братья, за мной! — проревел Макс, подняв вверх сжатый кулак.

Защитное покрывало оцепенения было мгновенно сорвано сильным шлепком по ее обнаженным ягодицам. Подпрыгнув от пронзившей окоченевшее тело боли, Ева тихо вскрикнула, вызвав дружный смех французов. Окружив ее, они начали насмехаться и толкать ее. Один из солдат, сорвав с шеи Евы ожерелье, намотал его себе на запястье.

— О нет, прошу вас, не надо, — отчаянно умоляла девочка, хотя уже понимала, что ее не пощадят.

Офицер только ухмыльнулся. Ему и раньше попадалась столь прелестная добыча, но на этот раз он не собирался набрасываться на нее слишком быстро.

— Становись на четвереньки, красотка, и рой носом землю, — сказал он, сверкая глазами. — Как раз подходящее занятие для немецкой свиньи.

Ева, дрожа всем телом, не двинулась с места.

— Я сказал, на четвереньки, свинья! — рявкнул офицер.

Рыдая, девочка обреченно села на корточки и медленно опустилась на колени.

— На локти! — офицер грубо толкнул Еву в спину, заставив ее упасть на ладони на холодную брусчатку. Ее косички свисали по обе стороны лица, касаясь мостовой. Едва дыша, Ева крепко зажмурилась.

— Давай, свинья, рой носом землю!

— О Боже, где же Ты? — взмолилась про себя Ева, оцепенев от ужаса и унижения.

— Ну, давай!

Ева все так же неподвижно стояла на четвереньках, будучи не в силах пошевелиться. Слезы, стекая с ее лица, капали на брусчатку.

— Раз не можешь рыть, свинья, то хоть похрюкай! — продолжал издеваться офицер.

Пересиливая себя, Ева выдавила невнятное хрипение.

— А теперь рой носом!

Глубоко униженная девочка подчинилась.

— Рой, грязная свинья, рой! — хохотал офицер под гиканья своих подчиненных.

Вдруг, он отдал какой-то приказ на французском, и отряд сразу же замолчал. По-прежнему стоя на четвереньках, Ева безучастно уставилась на брусчатку перед своим лицом. В ужасе она услышала, как солдаты положили на мостовую свои ружья. У девочки перехватило дыхание. Раздался звук расстегивающейся пряжки, и офицер, похотливо мыча, сделал шаг к Еве. Она безудержно зарыдала.

Вдруг, что-то услышав, офицер замер и обернулся.

— Что это за…

Из-за угла, грохоча ногами по мостовой, выбежала разъяренная толпа, во главе которой высилась крупная фигура Макса Краузе.

— Линди! — закричал мужчина на бегу. — Папа спасет тебя!

— В ружье! — крикнул офицер, впопыхах застегивая брюки. Его пистолет, вывалившись из расстегнутой кобуры, с металлическим стуком упал на мостовую. Так толком и не застегнувшись, офицер упал на четвереньки, нащупывая свое оружие. Его солдаты бросились к сложенным на мостовой ружьям. Это были старые «Бертье» времен Мировой войны, позволяющие сделать шесть выстрелов подряд без перезарядки.

Схватив ружья, французы открыли огонь по бегущей на них толпе. Из трех первых пуль две просвистели над головами мужчин, а еще одна попала кому-то в ногу. Но ревущую толпу уже было не остановить. Французы продолжали стрелять, уложив на мостовую еще двух мужчин в коричневых рубашках.

В этот момент крики и топот ног раздались с другой стороны площади. Офицер, резко развернувшись, разрядил револьвер в новую группу разъяренных мужчин. Первая пуля просвистела в нескольких сантиметрах от виска Вольфа Кайзера, вторая с визгом срикошетила от металлического фонарного столба возле Андреаса Бауэра, а третья слегка задела руку Бибера.

За те пару секунд, которые отделяли французов от разъяренной толпы, они успели сделать еще несколько выстрелов. Одна из пуль попала Максу Краузе прямо в горло. Захрипев, он схватился руками за рану, попятился и, зацепившись за стоявшую у стены дома тележку, замертво рухнул на мостовую.

В этот момент шумный рой товарищей Макса поглотил группу французов. Дав волю ненависти, скопившейся за десятилетие страданий, мужчины Вайнхаузена, выкрикивая проклятия, начали беспощадно избивать своих врагов.

Оббежав свалку, Вольф и Андреас бросились к Еве, которая, трясясь от холода и шока, отчаянно пыталась прикрыть себя одеждой.

— Как ты? — спросил, задыхаясь, Вольф.

— Найдите Линди! Она там! — крикнула Ева, указывая рукой в сторону дальнего переулка. — Скорее!

Глава 3

«Мы, немцы, должны стать благочестивым народом, для которого Евангелие выше наших предубеждений».

Эммануэль Хирш, протестантский богослов

Неделю спустя Андреас Бауэр остановился перед домом преподобного Фолька с небольшим букетом желтых нарциссов в руке. Он не хотел попасться на глаза кому-нибудь из знакомых парней, поэтому решил прийти сюда после захода солнца Благо дом пастора находился прямо напротив церкви в конце узкой, малолюдной улицы. Нервно застегнув верхнюю пуговицу своей голубой рубашки, юноша пригладил и без того идеально зачесанные волосы и подошел к двери. Из дома доносились звуки граммофона. Пастор любил слушать записи симфонического оркестра.

Андреас уже было поднял руку, чтобы постучать, но тут же опять опустил ее. Ему не хватало смелости. Этот пятнадцатилетний парень всегда симпатизировал Еве, а последнюю неделю только о ней и думал, вспоминая те радостные моменты, которые им довелось вместе пережить. Так, во время праздников они любили прятаться за бочками с вином, смеясь над ужасным голосом фрау Кнекл, распевающей гимны в составе деревенского хора. А на Пятидесятницу он нарвал Еве букет полевых цветов…

Андреас облизал губы. Ему хотелось рассказать Еве, что последнюю неделю он молился о ней каждый день утром и вечером. Он был бы очень рад стать для нее поддержкой в этот нелегкий момент ее жизни. Но особенно Андреасу хотелось сказать, что он не верит слухам. Деревенские сплетники настаивали на том, что изнасилованы были обе девочки, а некоторые даже намекали, что Линди и Ева по своей наивности дали солдатам повод. Подобные разговоры неимоверно злили Андреаса.

Наконец, собравшись с духом, он постучал. Дверь открыл сам преподобный Фольк. На нем была белая рубашка и брюки на подтяжках. В руке преподобный держал газету. Он был одним из двух пасторов, служащих духовным нуждам вайнхаузенцев, большинство из которых относило себя к протестантской церкви.

— Здравствуй, Андреас, — сказал пастор, вынимая изо рта трубку. — Что тебе?

— Я… Я просто… Можно ли увидеться с Евой? — спросил Андреас, бросив взгляд в сторону ярко освещенной гостиной.

Пастор доброжелательно посмотрел на парня. Андреас нравился ему с самого первого дня их знакомства.

— Кто там, Пауль? — окликнула пастора откуда-то из глубины дома его жена Герда.

— Андреас.

— Что ему нужно?

Андреасу показалось, что ее язык немного заплетается, но это его не удивило. В деревне давно поговаривали, что Герда Фольк не прочь выпить.

— Он хочет увидеться с Евой.

— Думаю, лучше не стоит. Она сейчас сильно расстроена.

Пастор понимающе кивнул.

— Видишь ли, сынок, — сказал он, поворачиваясь к Андреасу, — сегодня к Еве заходила поговорить мама Линди. Думаю, для обеих этот разговор выдался тяжелым.

Разочарованный парень робко сказал, что, возможно, его поддержка поможет Еве. Пастор задумался.

— Ну ладно, заходи, — сказал он после небольшого раздумья. — Полагаю, лучше всего спросить у нее самой.

Войдя в дом, Андреас направился в гостиную. Обстановка комнаты, хотя и была скромной, создавала ощущение уюта. Кроме мягкого кресла и дивана, в ней находился только небольшой письменный стол с двумя настольными лампами под абажуром и тумбочка с граммофоном. Стены с выцветшими обоями украшали несколько акварелей, изображающих живописные пейзажи и замки на берегу Рейна. Над граммофоном висела вышитая на ткани молитва «Отче наш».

Подняв с пластинки иглу, пастор, выглянув в холл, крикнул жене, которая в этот момент резала на кухне лук:

— Герда, скажи Еве, что к ней пришел Андреас! Мы будем в кабинете.

— Но…

— Пожалуйста, Герда… — хотя Пауль Фольк никогда не повышал голос, спорить с ним было бесполезно.

Герда, раздраженно бросив нож на разделочную доску, вытерла руки о передник.

— Ну, как знаешь.

Пригласив гостя пройти за ним в кабинет, пастор начал подниматься по лестнице, ведущей прямо из гостиной на второй этаж. Андреас последовал за ним. Оказавшись в узком коридоре, он прошел мимо гравюры, изображающей Мартина Лютера, и оказался в пасторском кабинете, окна которого выходили на церковное здание и расположенный рядом сад. Комната была в идеальном порядке, если не считать газет, сваленных в кучу в углу возле стола. В воздухе витал запах табачного дыма и бензина (прямо под кабинетом находился гараж). Полки, стоящие вдоль одной из стен комнаты, были плотно заставлены книгами. Пробежав глазами по корешкам, Андреас заметил имена Шиллера, Гёте, Ницше, Лютера, Кальвина, Фрейда и Дарвина. На противоположной стене висела гравюра американского художника Эдварда Хикса под названием «Царство мира». Андреас остановился у картины, рассматривая ее.

— Нравится? — спросил пастор.

— Ага, — кивнул Андреас. — Но гравюра моего отца мне больше нравится.

Фольк понимающе кивнул.

— Да, я видел ее… Очень оригинальная.

Андреас сел на резное деревянное кресло, стоящее возле письменного стола.

— Ева тяжело все это переживает, — сказал пастор.

— Я понимаю.

Фольк неспешно затянулся трубкой.

— Она проплакала почти всю неделю. Как выразилась Ева, У нее как будто вырвали часть души, и она права.

Андреас промолчал, ожидая, что пастор скажет дальше.

— Она теперь чувствует себя другим человеком, — продолжил Фольк. — Знаешь, все это очень непросто.

Андреас кивнул.

— Красивые цветы, — сказал пастор, глубоко вздохнув.

— Да, мне тоже нравятся.

— Я тебя давненько не видел в церкви, — продолжил Фольк, пыхтя трубкой. — Смотрю, ты вырос и возмужал. Знаешь, ты все больше становишься похожим на своего покойного отца. Даже характером. Он же был художником?

— Да.

— Профессор Кайзер говорит, что ты много чего унаследовал от своего отца, включая интеллект и трудолюбие, а эти черты многого стоят.

Андреас смущенно поерзал в своем кресле. Пастор пристально посмотрел на него.

— Впрочем, с твоим братом Вольфом вы совсем не похожи.

— Сводным братом, — уточнил Андреас, вскрыв растущую между ним и Вольфом пропасть. Они оба родились в апреле с разницей в год, однако их мало что объединяло, кроме общей матери, которая вышла замуж за отца Андреаса незадолго до того, как тот в 1914 году погиб в первом своем сражении. После гибели первого мужа она тут же вышла за другого солдата: профессора истории по имени Эрнст Кайзер, ставшего отцом Вольфа. Через несколько лет фрау Кайзер умерла от туберкулеза.

— Да, ты прав: сводным братом, — исправился пастор. — Он очень… м-м-м… энергичный парень, — духовное состояние Вольфа беспокоило преподобного Фолька.

— Как вы думаете, французы накажут нашу деревню? — спросил Андреас.