Обольщение Евы Фольк

Пауль попытался взять ладонь Евы, но она, отдернув руку, отвернулась к окну и уставилась на свое отражение на внутреннем стекле.

— Ну хорошо… Предположим, ты все рассказала господину Биберу. Ты можешь сказать, что с ним после этого будет? Он запросто может сойти с ума или вообще умереть. Ева, ты не должна ему ничего рассказывать. И вообще — никому.

Ева стиснула губы. Наверное, отец был прав, но пока она не хотела этого признавать. Ева молча смотрела в зияющую темноту за окном. Ей хотелось плакать. Осознание несправедливости и жестокости этого мира вгрызалось в душу безысходностью и жаждой мести. Еве ужасно хотелось отомстить за Бибера… И за себя…

* * *

Следующие несколько недель Ева изнывала, разрываемая внутренней борьбой. Жалея Ганса Бибера, она так ничего ему и не сказала о махинации с вином, но гораздо труднее ей было удержать это все в тайне от Вольфа и даже от рассудительного Андреаса. Впрочем, в субботу 24 января 1931 года ее мысли переключились на совершенно другой предмет…

Ева вошла в забитую людьми, пропитанную запахом сигарет и пива таверну Краузе. Она решила навестить Линди, которая со дня на день должна была родить. Пройдя между столами, за которыми, ссутулившись, сидели местные бездельники, Ева натолкнулась на официанта.

— Ты как раз вовремя, — угрюмо сказал он, кивнув голо вой в сторону второго этажа.

Ева бросилась наверх по деревянной лестнице.

— О Линди! — воскликнула она, вбежав в комнату подруги. — Где мама?

Вытерев со лба Линди испарину, Ева громко окликнула фрау Краузе. Та появилась через мгновение, неся кастрюлю с горячей водой. Быстро погрузив в нее полотенце, Ева принялась стирать с тела Линди кровь.

— Ты же знаешь: она хотела сделать аборт, — сказала фрау Краузе. — Она буквально умоляла об этом, но твой отец отговорил меня и пристыдил Линди. Хотя аборты сейчас узаконены.

Ева промолчала. В этот момент с улицы донесся шум двигателя, визг тормозов и звук хлопающих дверец. Ева подбежала к окну.

— Господин Оффенбахер? — озадаченно сказала она.

На лестнице раздался топот ног, и в комнату в сопровождении трех мужчин ввалился Оскар Оффенбахер. Он тут же начал давать указания, собираясь куда-то перенести Линди. Ева запротестовала.

— Тише, девчонка! Я отвезу Линди на своем грузовике в Кобленц, и твоя помощь, кстати говоря, нам тоже понадобится.

Линди застонала. Фрау Краузе оцепенело посмотрела на Оскара.

— Но… Где доктор Кребель?

— В Хорхфельде, а машина скорой помощи поломалась. Захватите несколько запасных одеял. В машине будет холодно.

Глава 8

«Никому из людей нельзя отказывать в праве беспрепятственно сохранять свое расовое наследие и принимать для этой цели необходимые меры защиты. Христианская религия требует только того, чтобы задействованные средства не нарушали законы морали и естественную справедливость».

Грёбер, архиепископ Римско-католической церкви

Кобленц находился примерно в десяти километрах от Вайнхаузена, однако дорога между ними была в ужасном состоянии. Давно не знавшая ремонта, она была сплошь усеяна выбоинами, из-за чего поездки по ней на машине превращались в медленное, томительное испытание. Для того чтобы добраться до парома, «Форду» Оффенбахера пришлось пробираться в раскачку через ухабы более получаса. Наконец, подъехав к переправе, пекарь дернул рычаг ручного тормоза и крикнул паромщику, чтобы тот пошевеливался. К счастью, в то утро ледоколы уже успели пройти по реке.

Оффенбахер загнал грузовик на паром, и через пятнадцать минут они уже поднимались по противоположному берегу на Кобленцерштрассе. Проехав мимо нескольких полуразрушенных кирпичных складов и заброшенных фабрик, Оскар свернул в сторону центральной части Кобленца. Сигналя и крича, он промчался мимо толпы попрошаек и инвалидов, ожидающих милостыни у церкви. Наконец, не обращая внимания на сердитый свист полицейского, Оффенбахер подкатил к парадному крыльцу клиники Святого Иосифа. Окликнув какого-то прохожего, Оскар с его помощью спустил Линди из кузова грузовика. Тяжело дыша, они подняли ее по ступеням и внесли в вымощенный плиткой коридор, где к ним на помощь бросились две монахини.

Ева ожидала, сидя вместе с Оффенбахером в холодной комнате, обстановка которой состояла из нескольких лавок и стульев. Из продуваемого сквозняками коридора то и дело доносилось быстрое шарканье подошв и скрип проезжающих каталок.

— Как думаете, Линди не слишком много потеряла крови? — спросила Ева.

— Она молодая и крепкая. Выдержит, — заверил ее Оффенбахер.

Еву беспокоило еще кое-что, но она предпочитала держать это при себе.

В этот момент открылась дверь, и в комнату в сопровождении монахини вошел доктор. Оба выглядели угрюмыми и усталыми.

— Вы — отец девушки? — спросил доктор Оскара.

— Я? — удивленно посмотрел на него Оффенбахер. — Нет, что вы! Я — просто пекарь из ее деревни.

Доктор поднял бровь.

— Понятно. А ты кто? Ее сестра? — обратился он к Еве.

— Нет. Мы подруги.

Доктор кивнул.

— Хорошо. Прежде всего скажу, что девушка чувствует себя нормально, как для подобной ситуации, и через несколько дней мы ее выпишем. У нее родилась девочка.

В этот момент в разговор вмешалась монахиня. Ее тон был резким, но не злым.

— Мать отказывается забирать девочку, поэтому мы отправим ее в наш сиротский приют в Лимбурге.

— У ребенка есть какие-нибудь… отклонения? — спросил Оффенбахер, хотя в действительности его интересовало совсем другое.

Ева затаила дыхание. Лучше бы он об этом не спрашивал.

— Она — мулатка.

Ева подавила стон. Случилось то, чего она боялась больше всего.

— Еще один рейнский мулат, — вздохнул пекарь, поворачиваясь к Еве. — Бедное дитя.

— Да, — сказал доктор. — В Рейнланде их сейчас — сотни. Французы, смеясь, называют их своим прощальным приветом.

— Если фрау Краузе узнает, она выгонит Линди из дома. Мы не должны никому рассказывать.

Пекарь почесал затылок.

— Ну, мне как-то неприятно врать своей жене…

— Вам будет еще неприятнее, если вы разрушите жизнь Линди!

Оскар покачал головой.

— Не знаю… Я никогда не умел хранить тайны.

— Значит, научитесь!

— Да, собственно, что тут такого! Не вижу для Линди ничего позорного. На нее же напали.

— Но она утверждала, что ее изнасиловал белый. Как вы думаете, найдется какой-нибудь парень, который захочет жениться на ней после африканца?

— Ну… Наверное, нет…

— Давайте скажем в деревне, что мы знаем только то, что родилась здоровая девочка, и Линди отдала ее на удочерение. Хорошо?

— С тоской вспоминаю те дни, когда мы все жили, не зная подобных проблем, — вздохнул Оскар. Отжав ручной тормоз, он направил грузовик к парому. — Хорошо. Скажем так.

* * *

В следующие два года время для жителей Вайнхаузена и всей Германии как будто застыло на месте. Месяцы медленно сменяли друг друга под аккомпанемент все новых всплесков насилия и роста очередей за пособием по безработице. В то время как в Соединенных Штатах во времена Великой депрессии безработица остановилась на уровне 20 процентов, в Германии к 1932 году она достигла 30 процентов, и это был еще не предел. Голод стал обычным явлением, фермы и дома в рекордных количествах переходили в собственность банков по закладным, а государственная система пенсионного обеспечения оказалась на грани банкротства. Неимоверно вырос уровень преступности, а заполненные проститутками и нищими города сотрясались от беспорядков в среде рабочих.

Но не только это пугало немцев в центральных районах, к числу которых относился и Рейнланд. Коммунистическая партия Германии на последних выборах получила значительную поддержку, и теперь имела 16 процентов голосов в Рейхстаге. Совсем недалеко, в Советском Союзе, Иосиф Сталин целенаправленно заморил голодом миллионы украинцев (газеты давали приблизительную оценку в семь миллионов погибших) и тысячи этнических немцев, которым сотни лет назад позволили поселиться вдоль Волги.

Вдобавок ко всем этим ужасам, Советский Союз и другие соседи Германии постоянно наращивали свою военную мощь. Так, одни только вооруженные силы Польши превышали по численности армию Соединенных Штатов — факт, позволяющий полякам дерзко угрожать вторжением на территорию Германии и продвигать свою антинемецкую политику. При этом по Версальскому договору Германия по-прежнему не могла иметь армию свыше 100.000 человек. Неудивительно, что немцы жили в постоянной тревоге.

Тем не менее, для жителей Вайнхаузена была и хорошая новость. Американцы выбрали своим президентом Франклина Рузвельта — сильного, поддерживаемого социалистами лидера, который для укрепления своей страны предлагал агрессивную модель системы безопасности и экономического строя. По этой причине многие начали прислушиваться к лидеру немецких социалистов: уроженцу Австрии и ветерану войны Адольфу Гитлеру. Несмотря на его неудачную попытку занять пост канцлера, Гитлер обретал все большую поддержку у народа, поскольку выступал за справедливость и порядок. Его национал-социалистическая партия получила голоса в Рейхстаге, являясь жесткой оппозицией для растущей угрозы большевизма.

Посреди этой национальной и международной драмы Ева продолжала держать в секрете маленькие тайны Вайнхаузена. Она не проронила никому ни слова о вине Бибера, хотя размышления об этом стали для нее неиссякаемым источником невысказанного гнева. Для Линди черные дни тоже остались позади, и теперь она наслаждалась застенчивым ухаживанием Гюнтера Ландеса.

* * *

Был канун Рождества 1932 года. Ева осмотрела свою комнату, пытаясь, как в детстве, ощутить атмосферу сказки. Для цветущей, почти семнадцатилетней девушки Рождество оставалось последней ниточкой, связывающей настоящее с прошлым, в котором она была юна и счастлива… Забыв на время о преследующем ее позоре, Ева, машинально перебирая пальцами подаренное дедушкой ожерелье, улыбалась нахлынувшим на нее приятным воспоминаниям детства. Рождество всегда было для нее символом надежды на лучшее.

Придвинув стул ближе к окну, Ева плотнее закуталась в старое одеяло. Луну в небе над Вайнхаузеном постепенно затягивала пелена гонимых восточным ветром облаков, разбитая годами невзгод деревня в преддверии светлого праздника замерла в торжественной тишине. Из нескольких окон, не закрытых ставнями, струился приглушенный свет электрических лампочек. Неделю назад выпал снег, и вымощенные брусчаткой улицы были укрыты белым, успевшим слежаться покрывалом. Ева с улыбкой наблюдала за тем, как от одного дома к другому быстро перебегает группа озябших христославов. Закрывались последние лавки. По склону холма по направлению к мосту спускался небольшой грузовик… Вскоре улицы совсем опустели.

Вайнхаузен ничем не отличался от тысяч других деревень, разбросанных по всей Германии. Каждая из них, уютно устроившись в своем заснеженном уголке, радовалась свету рождественских гирлянд. Впрочем, для многих немцев это Рождество получилось не таким праздничным, как предыдущее, и семья Фольк не была исключением. Мама уже предупредила, чтобы Ева на многое не рассчитывала. В стране бушевала безработица, поэтому для семьи пастора, получавшего от правительства, хотя и мизерное, но все-таки жалованье, было бы неправильно наслаждаться тем, что для большинства других оказалось не по карману.

Ева отнеслась к этому с пониманием. Для нее было достаточно уже того, что в гостиной стояла нарядно украшенная елка — пусть и не такая пышная, как обычно. Единственное ей было жаль младшего брата. Три недели назад он выставил на крыльцо свой башмак для Святого Николаса, ожидая получить что-нибудь стоящее, но на утро обнаружил только простой деревянный свисток. Впрочем, Даниэль мужественно скрыл свое разочарование за маской деланной благодарности, а наедине с Евой предположил, что Святого Николаса, пока он нес подарок, по дороге ограбили «красные».

Поерзав на стуле, Ева плотнее закуталась в одеяло. Она с улыбкой посмотрела на деревянных гномов, выставленных соседом в церковном саду, представив себе, как они оживают и радостно танцуют на улицах вместе с веселыми эльфами. Ева медленно втянула носом воздух. Из кухни долетал умиротворяющий аромат рождественского кекса и свежеиспеченных пряников.

Прижавшись лбом к оконному стеклу, Ева наблюдала за первыми снежинками приближающейся бури. Как бы ей хотелось навсегда спрятаться за этой белой пеленой от жестокого окружающего мира! Скосив глаза, она посмотрела на ряд средневековых деревянных домов на дальнем конце улицы, которые были украшены сосновыми ветвями, срезанными в лесу на северном склоне холма. «Интересно, сколько праздников Рождества они повидали на своем веку?» — подумала Ева.

Очевидно, под влиянием запаха выпечки, света уличных гирлянд, величественной красоты украшенной по случаю праздника церкви и кружения снежинок за окном, Ева снова почувствовала себя в безопасности. Этого ей так не хватало. Внизу заиграл граммофон. Звуки рождественских песен наполняли дом небесным покоем. Все так же теребя бабушкино ожерелье, Ева посмотрела на гравюру с изображением Доброго Пастыря. Сегодня Он казался ей особенно близким.

Ева глубоко вздохнула. Ей так не хотелось расставаться с этим теплым чувством надежды.

Без десяти шесть преподобный Фольк, как всегда бывало накануне Рождества, отправился в церковь ударить в колокол, призывая Вайнхаузен на праздничное богослужение. Он молился, чтобы слова Евангелия, которые он собирался сказать в вечерней проповеди, хотя бы немного разожгли радостный огонь торжества в сердцах его исстрадавшихся прихожан.

Вдруг, в спину пастора ударили три снежки. Не ожидая такого подвоха, он резко обернулся и, поскользнувшись на ледяной корке, завалился на церковную ограду.

— Шнайдеры! — крикнул пастор. — Когда вы уже повзрослеете?

Поднявшись, он стряхнул с пальто снег и, надев свалившуюся при падении шляпу, поспешил ретироваться в здание церкви. Оказавшись в зале, пастор зажег один ряд лампочек и, выйдя в боковую пристройку, поднялся по холодной винтовой лестнице к основанию колокольни. Взглянув на свои часы, Пауль остановился в ожидании. В прошлом году он позвонил на две минуты раньше, за что потом получил серьезную взбучку от фрау Викер и швей из ее клуба. На этот раз пастор был твердо намерен избежать подобных неурядиц.

Ровно в шесть часов он, крепко схватившись за толстую веревку, с силой потянул ее вниз. Колокол над его головой, плавно качнувшись, ответил глубоким, раскатистым звоном, наполнившим деревню ощущением небес. Пауль, закрыв глаза, улыбнулся. Он представил, как женщины Вайнхаузена по давней традиции в ответ на его сигнал зазвонили маленькими колокольчиками, и их нарядные дети выбежали из своих спален в гостиную, где стояла сияющая огнями елка и подарки.

С чувством выполненного долга преподобный Фольк вышел из церкви и, присев, сделал вид, что зашнуровывает ботинок, а сам тем временем быстро слепил три снежки. Поднявшись, он насунул шляпу на глаза и направился к двери своего дома. Из тени с новой порцией снежков высунулись юные Шнайдеры, но пастор успел сделать опережающий залп.

— Ага! — торжествующе крикнул он вслед убегающим сорванцам. — На этот раз я подготовился!

Смеясь, он зашел в дом и принялся отряхивать с пальто снег.

— Мог бы отряхнуться и на крыльце! — буркнула заплетающимся языком фрау Фольк. — Мне уже надоело убирать в прихожей.

Она опять была изрядно пьяна. Не обращая внимания на состояние жены, Пауль схватил ее за руку.

— Счастливого Рождества! — сказал он, привлекая Герду к себе. Она покорно подставила губы для поцелуя.

Напевая себе под нос рождественский гимн, пастор повесил пальто в шкаф и подошел к граммофону. Этот граммофон с дубовым рупором им несколько лет назад подарил Руди после того, как семейное пианино окончательно пришло в негодность. Пауль поставил пластинку на обтянутый войлоком диск. Все так же напевая, он несколько раз прокрутил ручку граммофона и подвел иглу к краю вращающейся пластинки.

— Ну как, Герда, ты готова?

Фрау Фольк, кивнув головой, потянулась за стоящим на столе крошечным серебряным колокольчиком.

— Дети! — громко позвала она, звеня колокольчиком.

Ева и Даниэль, сбежав вниз со второго этажа, ворвались в гостиную и, радостно хлопая в ладоши, остановились пепел сияющей огнями елкой. Ее ветви были украшены старыми разноцветными шарами, серебристыми блестками, вырезанными из фольги фигурками, яркими лентами и бумажной гирляндой. Довершали картину десять крошечных белых свечей весело мерцающих в специально затемненной комнате.

Пауль осторожно опустил иглу звукоснимателя на пластинку.

— А теперь давайте все возьмемся за руки и споем.

О рождественская елка, Ты так стройна и хороша! Ты зелена не только летом, Но и зимой, когда снега. О рождественская елка, Ты так стройна и хороша!

Ева сияла, как свечи на еловых ветвях. Ей было так спокойно и хорошо! Весь суровый мир был где-то далеко за стенами дома.

Спев еще одну песню, отец включил свет и взял со стола семейную Библию в кожаном переплете. Этой фамильной реликвии было более двухсот лет, и ее использовали только два раза в год: на Рождество и на Пасху. Надев свои очки в тонкой оправе, Пауль прокашлялся.

— Дорогие мои, да благословит вас всех Бог! Для того чтобы мы не забывали об истинном смысле этого торжества, я прочитаю из второй главы Евангелия от Луки.

Осторожно перевернув высохшие, пожелтевшие страницы, Пауль начал читать историю о рождении Христа: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле…»

Дойдя до конца истории, он поставил пластинку с записью песни «Babes in Toyland» Виктора Герберта, раскурил трубку и достал из-под кресла красиво упакованный подарок.

— Это тебе, Герда, — сказал Пауль, с улыбкой предвкушая реакцию жены.

Для того чтобы получить дополнительные деньги на подарок, ему пришлось продать несколько книг из своей библиотеки одному из пасторов в Кобленце.

Глядя на красивую упаковочную бумагу, в которую была завернута коробка, Герда унеслась мыслями в далекое, навсегда потерянное прошлое. Родившись в семье немецких аристократов, она росла в роскоши в Данциге — в городе, который теперь бедствовал. Когда Герда познакомилась с Паулем Фольком, она была певицей в респектабельном кабаре в Берлине. Тогда она и представить себе не могла, что окажется в маленькой деревне наподобие Вайнхаузена в роли жены бедного пастора.

— Ну, давай, мам, открывай, — сказал, нетерпеливо пританцовывая, Даниэль. Его глаза были устремлены на другие подарки под елкой.