Мефистон - Властелин Смерти

Нет. Боль, которую я чувствую отворачиваясь, это боль истины. Я смотрю на Квирина. «Ты позабыл собственные наставления», — говорю я ему.

Либо он не слышит меня, либо делает вид, что не слышит. «Ты потерян для нас», — говорит он. Хотя говорит он с сожалением, я всё же слышу нотки удовлетворения в его голосе. Он не простит мне того, что я занял место Калистария. Он рад шансу поверить, что я проклят.

— Нет, — говорю я ему, и шагаю к статуе, — это ты вот-вот сделаешь шаг в бездну.

— Не подходи, — предупреждает он. Он готовится. Он будет защищать статую от меня. Думаю, что теперь он станет защищать её даже от моего неверующего взора. Его хватка на рукояти крозиуса становится крепче. Он воспользуется им против меня. Междоусобица среди братьев, трагедия, уже случавшаяся в истории Империума, пришла и сюда.

— Отойди в сторону, — отвечаю я.

Он поднимает крозиус. «Во имя Императора и Сангвиния», — начинает он.

Я прерываю его, злой от жалости, которую должен был бы чувствовать. «Не произноси их имён, — огрызаюсь я, — ты утратил это право, когда начал верить видениям, которые вели в это проклятое место».

Он умолкает, ошеломленный тем, что принимает за безрассудство. Он даже не представляет, насколько я себя сдерживаю. Его крозиус колеблется. Есть вероятность, что он всё-таки сохранил возможность колебаться. «Что ты делаешь?» — спрашивает он.

— Останавливаю эту чудовищность.

— Нет, — оружие вновь поднимается, — нет. Вокс-динамики шлема не передают эмоций. Но я всё равно слышу его отчаяние.

«Время, проведенное тобой в варпе, повредило твоему благоразумию, — говорю я ему, — мне жаль тебя, но с меня хватит твоих иллюзий. Отойди прочь от статуи. Сейчас же». Я продолжаю идти вперед. Я всё ещё не поднимаю меч. Даже если наш поединок неизбежен, то я не стану приближать его. Но моё терпение на исходе, время, впрочем, тоже. За пределами башни война слилась в бесконечный рёв. Траффик вокс-сети превратился в мешанину из мрачной решимости и отчаянной стратегии. Нет пределов доблести и мастерству наших братьев, но шансов у них нет никаких.

Квирин не двигается. «Ты идешь к своей смерти, демон», — говорит он. Голос у него ещё более отчаянный. Но появились и сомнения. В ответ на них, он пытается скрыть свои фальшивые верования ещё большей ложью. Ему проще видеть во мне агента Хаоса, чем признать тот факт, что он очень сильно заблуждался.

— Ты выбираешь простоту вместо истины, — говорю я с неподдельным сожалением.

Он не слушает. Череп его шлема скрывает глаза и эмоции. Мне и не надо видеть их. Я могу читать его говорящую неподвижность. Ему приходится прилагать значительные усилия, чтобы продолжать убеждать себя в праведности своего пути. Усилие заставляет его думать, что он сделал тяжёлый выбор. Комфорт, который подарит это решение, должен подсказать ему, что оно неверно.

Я останавливаюсь перед ним. Мы стоим на расстоянии меньше, чем вытянутая рука, но на самом деле мы далеки настолько, что старина Калистарий не смог бы даже себе вообразить такое. Это последний миг перед тем, как один из нас сделает жест, который похоронит старую дружбу навсегда. «Ты был обманут, — говорю я ему, — в этом нет бесчестья. Бесчестье наступает, когда обманываешь сам себя».

Он слышит меня. Я знаю, что слышит. Когда-то он был колоссом среди капелланов. Разум, который сделал его таковым, разум, которому хватило сил продержаться немыслимое количество времени в варпе, всё ещё жив, хотя и затуманен. «Я…», — выговаривает он и колеблется. Он оборачивается на статую. И запечатывает свою судьбу. Сияние слишком сильно. Сколько капелланов смогло бы перенести подобную кульминацию своей веры? Сколько Кровавых Ангелов смогло бы отвергнуть подобное олицетворение своего примарха?

Здесь и сейчас, на этой планете — только один.

Квирин поворачивается обратно ко мне. По положению его плеч, я понимаю, что потерял его. Я обхожу его и ставлю ногу на постамент. «Остановись», — говорит он мне. Я не останавливаюсь. Я поднимаю меч, чтобы разбить статую. Теперь наступил мой черед колебаться. Я знаю, что икона должна быть уничтожена. Но уничтожение образа Сангвиния, это действие столь чудовищное, что я на секунду замираю.

Квирин пользуется этим моментом. Проклиная моё существование, он замахивается крозиусом.

Глава 8

ИКОНОБОРЕЦ

Я замечаю движение периферийным зрением. Я меняю стойку, успев приготовиться в последнюю секунду. Оружие попадает в центр моей брони, священная реликвия ударяется в святой доспех, созданный лично для меня. Сила удара отправляет меня в полет через зал. Я скольжу по полу и врезаюсь в стену справа от входа. Металл, из которого она сделана, сминается. Куски оружия, украшающего стены, падают вокруг меня. Квирин атакует. «Осквернитель!» — орёт он. В мгновение ока он оказывается надо мной, следующий его удар нацелен мне в голову.

Я хлопаю ладонями. Звук подобен раскату грома. Ударная волна направленного действия. Она отрывает Квирина от земли и отшвыривает прочь. Он падает, с хрустом керамита о мрамор у подножия постамента. Я вскакиваю на ноги, и я в замешательстве. Я никогда до этого момента не бился не насмерть. Квирина подобные мысли не мучают. Он выхватывает болтер и начинает стрелять, поднимаясь на ноги. Мне едва хватает времени, чтобы призвать щит. Я стою за сверкающим и переливающимся сиянием в воздухе. Пули сталкиваются с ним и рикошетят по всему хранилищу. Квирин дёргается, когда одна из них попадает ему в левый наплечник. Остальные должны были бы поразить статую, но она обладает собственной защитой, и снаряды исчезают во вспышках света прямо перед ударом.

Квирин продолжает заставлять меня обороняться. Он продолжает стрелять. Я стою недвижимо, концентрируясь на щите. Он бежит ко мне, игнорируя случайное попадание. Его обойма заканчивается как раз в тот момент, когда он добегает до меня. Крозиус летит ко мне с левой стороны, в удар вложена инерция его натиска и неистовство веры. Я пытаюсь блокировать его. Но я недостаточно быстр. Удар невероятно силён. Бок взрывается болью. Я отлетаю к стене из оружия.

Броня вливает в меня болеутоляющие, но ещё до этого ранение перевоплощает сдержанность в ярость. Квирин полагает, будто знает, с чем сражается. Он думает, что может пользоваться тактикой, годной для обычного псайкера: постоянное воздействие, множественные разносторонние атаки, нарушай концентрацию, не допускай атакующих движений. Звучит как стратегия, а реклюзиарх — свирепый воин. Но он не знает меня. То, что находится у меня глубоко внутри, у Квирина нет никакого представления, что я такое. И теперь его пренебрежение утомляет меня. Довольно. Я запускаю свою волю в его со скоростью и силой ядовитой змеи. Он отшатывается, сжимая голову и позабыв об оружии.

— Чувствуешь это, реклюзиарх? Чувствуешь, как твой разум и тело разрываются на куски? Борись, царапай шлем, словно ты можешь забраться внутрь своего черепа и вышвырнуть меня вон. Наслаждайся этими последними секундами контроля над собственным телом. Вот они и кончились. Стоять.

Он замирает. Теперь в зале две статуи. Я чувствую ментальное царапанье, словно мелкое животное, накрытое моей ладонью. Это его разум борется, пытаясь вырваться из моей хватки. Его обида и неверие ощутимы. Он никогда не предполагал, что может быть уязвим для подобной атаки. Вера капеллана — это железный щит против практически любого ментального воздействия, а его вера всегда была исключительно крепка. Но сегодня эта вера фальшива, навязчивая идея сопротивляющаяся правде. Она не поможет ему, особенно, против меня.

— Мефистон! — раздается голос со стороны входа.

Я оборачиваюсь. Альбинус всё же последовал за мной. «Что? — спрашиваю я его. — Думаешь, я собирался убить его?». Когда он не отвечает, я презрительно фыркаю и отправляю Квирина к сангвинарному жрецу. Квирин шагает напряженно, движения дерганные, как у марионетки, каковой он и является. «Держи его», — говорю я Альбинусу.

— Что ты собираешься…

— Держи его, — командую я, и Альбинус подчиняется.

Я отпускаю Квирина. И он сразу начинает бороться. Альбинус обуздает его на время. Квирин может вырваться, а, возможно, Альбинус отпустит его, когда осознает, что я собираюсь сделать, но необходимые секунды у меня уже есть. Я запрыгиваю на постамент. Я направляю столько энергии в «Витарус», что его багровый свет становится ярче режуще-белого сияния статуи. Ничто не защитит икону от меня, даже мои собственные инстинкты. Потому что даже сейчас, в этот последний момент, ужасная тень проклятия падает на меня. Я не колеблюсь. Я атакую статую так, словно это живой враг, обрушивая свой меч на её шею. Ужас заполняет мою душу. Этот миг времени, когда моя рука описывает дугу, растягивается почти до бесконечности. Я вижу и чувствую и слышу и ощущаю вкус каждого нюанса этого необратимого действия. Всё это время создание передо мной желает, чтобы я остановился. Но времени, чтобы остановить меня, нет. Происходит внезапная вспышка, когда мой меч пробивает защиту статуи, даже не замедляясь. А затем я убиваю своего примарха.

Я знаю, что передо мной не просто изваяние. Поэтому я предполагал, что перерублю варп-иллюзию камня и драгоценных металлов. Вместо этого лезвие моего клинка утопает в шее, словно она сделана из плоти. Текстура кожи, уровень сопротивления и вид раны, всё это до ужаса знакомо, поскольку я убивал подобным образом тысячи раз на сотнях разных миров. Я не знаком с особенностями обезглавливания в той же степени, что и Асторат, но и моих знаний хватает. Холод пробегает по моим рукам и охватывает грудь. В окутавшей меня вечности ужас содеянного добирается до моего сознания. Я понимаю, что самые грязные инсинуации М’кара были правдивы. Я понимаю, что буду нести тьму Империуму до тех пор, пока меня не уничтожат.

Я узнаю все эти вещи, а затем статуя исчезает, вместе с ней пропадает и всё остальное. Фальшивка превращается в адскую энергию. Мой меч становится проводником, пересылая всё в меня. Сила, копившаяся пять тысячелетий, бежит по моим венам. Мой рот раскрывается в беззвучном вопле экстатической агонии. Звука нет, настолько велика сила. Она вытесняет из меня всё остальное. Из моей глотки, глаз и рук бьют жгучие лучи чистой варп-энергии. Это абсолютный потенциал, и следующим усилием воли, их можно сделать абсолютным уничтожением.

Я не могу ни кричать, ни видеть, ни слышать, ни двигаться. Но я могу осознавать. Выбор у меня не велик. Богоявление, слишком слабое слово, чтобы описать то, что я переношу. Знание затапливает меня, отвечая на вопросы, о которых я не думал, создавая новые вопросы. В энергии закодированы воспоминания существа, для которого эта энергия собиралась. Их много, слишком много, они лавиной несутся по моему разуму, я успеваю ухватить лишь фрагменты. Их возраст пять тысяч лет и десять тысяч и больше, назад, назад и назад, до Ереси, до Императора, до Эры Технологий. Трон, да тут есть воспоминания из Эры Терры, почти сорок тысяч лет назад. Насколько же древнее это существо? Это не ксенос. Самые ранние воспоминания наполнены людьми, Террой настолько древней, что о ней не осталось даже записей.

Затем все вопросы, все фрагменты стираются под весом одного единственного воспоминания. Оно обрушивается на меня, целостное и совершенное, полное ясности и ужаса. Это секрет, скрывавшийся в статуе. Нет, я ошибаюсь. Это и статуя — одно целое. Изваяние Сангвиния было таким правдоподобным потому, что это не было работой скульптора. Это было воспоминание, которому придали форму. Это было воспоминание существа, видевшего, как Хорус сразил ангела.

Воспоминание. И торжество.

Это последнее откровение лишает меня дара речи, но я нахожу кое-что помощнее. Я нахожу свою ярость. Это не «чёрная ярость», хотя нет сомнений, что любой из моих братьев пал бы под натиском этого проклятья, узри он это воспоминание. Но такая же мучительная, как та, которую я уже однажды переживал. Я перенес «чёрную ярость», я прожил смерть Сангвиния. Старые шрамы открылись вновь, но безумие не захлестнуло меня. Теперь я уже дважды познал смерть примарха: один раз через его собственные глаза, другой — через глаза тёмного свидетеля. Ярость моя направлена на этого свидетеля, и это не ярость Сангвиния. Она моя собственная.

Я пускаю её в ход.

Мой гнев помогает мне сконцентрироваться. Есть и цели. Меня наполнило столько энергии, что я нахожусь на грани распада. Я должен очистить энергию. Я создаю канал. С волей, подаренной мне яростью, я формирую заряд так хорошо, насколько могу, и, затем, я выпускаю силу, способную разрушить историю.

Происходит чудовищный взрыв. Его свет это смесь смертельно-белого сияния статуи и багрового света моей ненависти. Начинается он в виде растущей сферы. Краями сознания я защищаю Альбинуса, Квирина и себя от полной дезинтеграции. Сфера ударяет в стены зала. С рёвом павших богов, башня разлетается на куски. Клинки, ружья и дубины, из которых были выстроены стены, все они летят по собственным траекториям. Сфера превращается в оружейный рой, поливающий землю самой войной. Наши танки и штурмовики разбрасывает во все стороны, как листья ветром. За пределами башни разрушение принимает форму моей ярости. Сфера становится электрическими потоками — моими когтями. Они проносятся над полем боя, поглощая берсеркеров Кровавых Ангелов и уцелевших Освященных, разрывая их на куски, обращая их богохульное бытие в дым. Моя воля — копье, пронзающее всё нечистое. Это огонь, бичующий землю. Это монстр, пожирающий себе подобных. Я ощущаю убийство каждого врага. Я пирую ими. Жажду мою никогда не утолить, но она упивается массовой резней. И когда дракон ярости, в конце концов, насыщается, он умирает.

Свет тускнеет. Слышится далекое эхо грохота падающих башен города, а затем… тишина? Нет. Ничто не бывает настолько хорошо. Появляется низкий, пульсирующий гул, почти неслышный. Он такой глубокий, такой мощный, что мой позвоночник и грудь вибрируют с ним в резонансе.

Я упал в нескольких метрах от постамента. Я полностью опустошен. Я бы с радостью впал в забвение, но гул настойчив. Он стучится в мои кости и разум. Им нельзя пренебречь. Сам он точно не исчезнет. Я с трудом поднимаюсь на ноги. В том месте, где стояла статуя, зияет рана в ткани реальности. Векайра всё ещё накрыта тьмой. Купол не рассеялся, и свет исходит только от огня, продолжающего извергаться из трещин в воздухе. Разрыв передо мной чернее самой чёрной тьмы. Форма его непостоянна и изменчива. Завитки варпа вьются по краям, как змеи, окрашенные в цвета кошмаров и безумия. Я погружен в гул, но способен отодвинуть его на задний план, я слышу бесконечный хор криков и стонов. Они не стенают о том, что были замучены и загублены. Это воспевание пыток и убийств. Наши худшие желания и мечты живут собственными жизнями, и они двигаются по ту сторону трещины.

Рёв ярости заставляет меня обернуться. Альбинус борется с Квирином. Реклюзиарх лежит на земле. Альбинус на нём, прижимая обе его руки к полу. Квирин побеждает. Я открываю рот, чтобы сказать Альбинусу, отпустить его. Ему больше нечего защищать. Он больше не сможет навредить. Затем я понимаю, что он кричит на высоком готике. Он проклинает не меня, но Хоруса. «Чёрная ярость» забрала его.

Хотя я защитил обоих Кровавых Ангелов от основного удара взрыва, я не смог сделать это в полной мере. Броня их выглядит так, словно пылающие когти оцарапали её. Альбинус опускает плечи. Он опустошен. Я с трудом иду, но всё же присоединяюсь к нему. Я захватываю ноги Квирина, обездвиживая того, пока сангвинарный жрец беседует с ним. Альбинус зовёт его по имени. Он упрашивает Квирина вспомнить, кто он и где он, и вернуться к своим братьям. Альбинус читает литанию сангвинарного заступничества, молясь об избавлении Квирина от временного впадения в состояние фуга.

Вокруг нас собираются уцелевшие из Четвёртой роты. Нас сильно потрепали. Потери колоссальны. Ни один воин не вышел из боя без раны. Привлеченных к источнику ужаса Кровавых Ангелов встречают павший реклюзиарх, мир, всё ещё захваченный Хаосом, и факт уничтожения святой иконы. Капитан Кастигон, с измятым железным нимбом и в обгоревшей броне, садится рядом с Альбинусом, удерживая руки Квирина. Он на секунду встречается со мной глазами. Я вижу опустошение в его взгляде. Хуже — я вижу неуверенность. Хотя мы одержали победу над врагами, но он размышляет о цене. Он подозревает, что ещё большие потери — впереди. Эта неуверенность растет из отчаяния.

Альбинус снимает шлем с Квирина и свой собственный, так его слова будут лучше доходить до пораженного брата. Интонации и ритм его ритуальных песнопений нарушались помехами вокс-динамиков. Но, он всё равно мало, что может сделать. Духовный долг Альбинуса касается «красной жажды». Это капелланы ведут борьбу с «чёрной яростью», а капеллана у нас нет. Данталиан, проповедовавший для Четвёртой роты, погиб на «Затмении надежды». А теперь мы теряем Квирина. Он верил не слишком мудро, но слишком сильно. Шок истины разрушил его.

Внезапно его глаза проясняются. Он моргает, глядя на Альбинуса. Бред прекращается.

— Вернулся ли ты к нам, брат? — вопрошает сангвинарный жрец. — Ты видишь нас?

Квирин смотрит на меня. «Я вижу тебя», — говорит он. Звучит как обвинение.

— Ты вернулся? — повторяет вопрос Альбинус.

Это не праздный или риторический вопрос. Он требует ответа. Вопрос требует от страдающего присутствия самосознания. Лицо Квирина перекашивается от усилия. Его губы изгибаются в напряженной гримасе, которая может быстро перейти обратно в «ярость». Он на волоске висит над пропастью. Он делает глубокий судорожный вдох прежде, чем дать ответ.

— Я не вернусь, — говорит он. Слова оглушают роту как звон Колокола потерянных душ.

Слова адресованы не Альбинусу. Он разговаривает со мной. «Почему?» — спрашиваю я.

— Я … потеряю слишком многое, — его борьба порочна. Он борется, чтобы остаться нормальным, лишь для того, чтобы окунуться в пучину безумия. Ещё один вдох. — Я не стану монстром.

Это его прощание с нами. Отвергая путь, которым я прошёл, он отпускает хватку разума и падает в свою собственную бездну. Глаза его видят другие времена, другую угрозу, и разум окунает его в сражение за Терру. Альбинус использует нартециум, вводя Квирину ударную дозу успокоительного. Мы добавим ещё одно имя в список Роты Смерти.

Я отступаю в сторону, пока Альбинус склоняется над Квирином. Реклюзиарх остался верным собственным выводам о вере до конца. Тот, кто сопротивляется «чёрной ярости» — лишён души. Возможно, он прав. А, возможно, что я что-то ещё худшее. Но кто из нас поддерживает орден? С чувством отвращения к его слабости я отворачиваюсь от него.

Я вновь гляжу на разлом. Мы позволили себе потратить несколько минут на прощание с павшей легендой. У нас не осталось врагов в физическом понимании этого слова. Но этот проход в варп всё ещё может уничтожить Паллевон и нас вместе с ним. Я не знаю, сможем ли мы закрыть его. Мне неизвестна природа тьмы, накрывшей Векайру, и я понятия не имею, можно ли её убрать.

Если честно, я даже не знаю, правильно ли я поступил.

Кастигон встает рядом, рассматривая разлом. «Что дальше, старший библиарий?» — спрашивает он. Но должно это звучать иначе — у тебя нет ответа, не правда ли?

— Игра ещё не окончена, — бормочу я.

— Нет, — приходит ответ с той стороны разлома. — Хорошо сыграно, Кровавый Ангел.

Глава 9

КУКЛОВОД

Говорящего пока нет среди нас, но слова разрывают ткань реальности ещё в одном месте. На руины уничтоженной башни внезапно обрушивается ливень из крови и пепла. Голос входит в резонанс с силой насилия, длившегося целые тысячелетия. Он глумится с той особой злобой, которая не присуща существу злому от рождения, но тому, кто сам встал на путь зла и возрадовался своей судьбе. Голос такой же низкий и зубодробильный, как и гул, идущий из разлома, но в тоже время он грохочет, как миллион барабанов войны. И он скрежещет. Как когти, скребущие по внутренней стороне черепа. Это зубы, грызущие кости надежды, пока те не переломятся с хрустом. Это смех геноцида.

Кровь продолжает лица со свода купола тьмы. Вопли варпа становятся громче. Трещины в воздухе внезапно извергают языки пламени, и из них появляется новая армия. Это не солдаты. Это отродье. Из удлиненных голов растут закрученные рога. Колени их ног выгнуты в обратную сторону, из-за чего походка их выглядит насмешливой и гарцующей. Это кровопускатели Кхорна, они изводили нас на «Затмении надежды». Ощущение замкнувшегося наконец-то адского круга отвратительно.

Демоны идут прямиком на истощённую роту. Мы полностью окружены. Кровавые Ангелы реагируют также, словно только что вступили в бой. Не собираясь сдаваться, Четвёртая рота формирует защитный круг. Убежища нет. Башня развалена на куски величиной с метр, может быть, два. Но волна демонов разобьётся о багровую скалу.

Кастигон присоединяется к кругу, призывая воинов проявить героические усилия. «Вот теперь идёт настоящий враг, — говорит он, голос его также силен и жаждет битвы, как в тот момент, когда мы выломали врата Векайры. — Теперь мы, наконец, видим то, что сгубило Векайру! Сыны Сангвиния, сегодня мы преподадим силам Хаоса урок смирения. И они познают, к их собственному сожалению, что значит призвать на себя гнев Кровавых Ангелов!» И урок начинается. Масс-реактивное опустошение изливается на ряды демонов.

Я остаюсь стоять вне круга. Я игнорирую кровопускателей. Какую бы опасность они ни представляли, всё же это отвлекающий маневр. Я встаю напротив разлома, поджидая командующего этой орды. Он заговаривает вновь, его голос без усилий перекрывает грохот стреляющих болтеров: «О, слова, какие прекрасные слова. Вас, марионетки, должно быть, они успокаивают? Вам не надоели ещё эти высокопарные высказывания и никчемные положения?» Голос ужасен. Он использует звук и слова, чтобы атаковать своих слушателей. Я заставляю себя сконцентрироваться и не обращать внимания на атаку, чтобы проанализировать то, что я слышу. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оценить приближающегося врага. Я обращаю внимание на язык, которым он говорит. Есть что-то, пусть и отдаленно напоминающее, но всё же человеческое в речевых оборотах. Пазл воспоминаний вновь открывается передо мной. Я не сомневаюсь, что это воспоминания, принадлежащие говорящему с нами существу. Эта тварь, которая видела смерть примарха, которая на целые эпохи старше самого Императора, была когда-то человеком.

— Не отвечай, — передаю я по воксу Кастигону, — не надо радовать эту мерзость подобным образом.

— Радоваться чему? — приходит скрежещущий ответ. Голос звучит неторопливо, в нём нет никаких эмоций по поводу разразившегося за моей спиной генерального сражения. — Что, откажешь мне в своей ярости? Поздно для этого, брат Мефистон. Даже слишком поздно.

Использование моего имени и намеки на родство погружают меня в воспоминания о пещерах Солона V и лживых речах М’кара. Я скалюсь, но молчу.

— Ты ни в чем мне не отказал, — продолжает голос, в котором звучит ужасная правда, — ты всё мне дал. Ты стал инструментом моего отмщения вашему ордену. Ты открыл дорогу моему господству.

— Хватит игр! — кричу я и шагаю вперед. Я сам брошусь в разлом, если это потребуется, чтобы закрыть рану в ткани реальности. Я должен, ибо появление этого портала — ответ на загадку воплощенного воспоминания и причина, по которой нас заманили сюда. Уничтожив статую, я сделал последние предписанные мне в этом танце шаги. Я выпустил чудовищное количество энергии. Я открыл проход в Имматериум.

Я выпустил то, что идёт к нам.

— Больше никаких игр, — повторяю я.

— Согласен, — отвечает голос.

Я останавливаюсь, заметив, что в разломе формируется фигура. «Давай положим конец играм. Давай положим конец всему».

Кошмар появляется внезапно. Возникает ощущение присутствия. Раздается звук бьющейся в агонии реальности. И вот монстр уже среди нас. Он огромен, возвышается над нами всеми, я задумываюсь, как такая тварь могла когда-то быть человеком.

С другой стороны, я ведь тоже был. Когда-то.

Передо мной предстает князь демонов.

О человеке в нём напоминает только жестокость. Голова обрамлена двумя закручивающимися вперед рогами. Лицо рептильное. Глаза узкие, и в их темных глубинах ужасным знанием сверкают тонкие разрезы. Пасть, которая могла бы откусить голову орка, усеяна острыми, как бритва зубами. Князь демонов идет к нам, каждая его нога размером с космодесантника. Когти его по длине не уступают гладию. Его шкура и броня настолько покрыты густой кровью, что трудно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Броневые пластины колен выполнены в форме рогатых демонических лиц. Глаза моргают. Челюсти рельефных изображений голодно щёлкают от дикого наслаждения. На каждом наплечнике монстра корчится человек в окружении черепов, появляющихся из луж крови. Видна лишь верхняя часть мучающейся души. По началу, я думаю, что несчастного просто разорвали пополам, но потом я понимаю, что истина ещё более ужасна — тело погружено в нечестивую броню. Черепа покачиваются и тонут. Это кровь, это глубокий и омерзительный бассейн, и в тоже время — броня. Из спины князя демонов растут два изогнутых шипа, на которые насажены высушенные головы Адептус Астартес. На их лбах вырезаны символы. Чудовище несет в руках оружие, отдаленно напоминающее болтер.

Он украшен символиками смерти. Его дуло толщиной с мою руку.

Земля сотрясается от каждого шага князя демонов. Он останавливается в нескольких метрах от меня и широко разводит руки: «Я — Думбрид, Кровавые Ангелы, и вы принадлежите мне. А теперь — на колени, и мы вместе попируем в крови галактики».

Думбрид.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Логика и механизм работают вместе, являя картину связную и конечную. Думбрид, предводитель нескольких Чёрных крестовых походов. Пять тысяч лет назад он обрушился на Империум. Он потерпел поражение, и архивы орденов Космодесанта пополнились записями о великих победах. В том числе и наших. Правда, это также истории о немыслимых злодеяниях, о которых никто не рассказывал, об уничтожении целых звездных систем, о ранах, которые кровоточат по сей день. Я, наконец, распознаю символы на трофейных головах космодесантников. Это символики Боевых Ястребов и Почитателей, двух полностью уничтоженных орденов, угасших в тёмной мечте, выпущенной на волю созданием, стоящим передо мной.

Единственным ответом на речь Думбрида является продолжающееся истребление его прихвостней. Как князю демонов могло прийти в голову, что Кровавые Ангелы предадут Императора, лежит за пределами понимания. Предположение вызывает смех. Такая измена просто немыслима.

Такая осознанная измена, я думаю. Я пытаюсь подавить мысль, но она свила крепкое гнездо на моих сомнениях.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Вопросы об окружающей меня тьме. Принадлежность берсеркеров. Думбрид поднимает голову, тьма его глаз изучает меня с удивлением. «Я думал, ты устал от игр, старший библиарий, — говорит он, — разве время отговорок не прошло ещё?»

— Прошло, — рычу я. Я иду прямо на него. — Пришло время сводить счеты. Я научил твой проклятый корабль бояться меня, прежде чем уничтожил его. Тебя я научу кричать.

— Ты меня разочаровываешь, — начинает Думбрид. Уверен, что он считает меня опустошенным энергией, возможно, так и есть, но моя воля сражаться с подобными кошмарами безгранична, и варп подчиняется мне.

Я запускаю вспышку алого света ему в лицо. Она не мощнее обычного фейерверка, но она ослепляет и отвлекает. Он отступает на шаг назад, моргая, и я использую представившуюся возможность. Я пробиваю клинком его броню. Обычный металл не повредит этой твари. Я не могу заколоть его до смерти. Но мощь, которой не было во вспышке, находится в «Витарусе», и я наношу ему удар пламенем, способным разорвать душу пополам.

Рёв Думбрида сотрясает воздух. Ещё больше кусков ткани реальности падает на землю, из образовавшихся пробоин вырывается всё больше пламени варпа. Монстр отшвыривает меня ударом кулака в пол моего роста. Такой удар уничтожил бы танк, но я предвидел такой поворот событий, и призванное защитное поле поглощает большую часть удара, превращая его силу в кинетическую энергию.

Я отлетаю по большой дуге, возвращаю себе контроль над полётом и приземляюсь на краю чаши. «Ты освободился только затем, чтобы подохнуть!» — дразню я противника.

Разъяренный Думбрид несётся ко мне. Он громыхает по амфитеатру, уходя в сторону от битвы между моими братьями и кровопускателями. Я хочу, чтобы он сосредоточился на мне. Без его помощи вся его армия будет истреблена, таким образом, он останется один на один с Четвёртой ротой, если я паду в битве.

Только я не паду. Я выпустил монстра. Я его и прикончу.

Не могу сказать, что я пролил первую кровь. Думбрид наносил нам удары со времён нашего визита на «Затмение надежды». Но я пролил кровь и разозлил врага. Гнев придает сил, но бесконтрольный гнев приводит к ошибкам. Думбрид нападает. Хочет пронзить меня своими рогами. Хорошо. Я плету свой клубок. Он принес мне много боли, пора бы отплатить ему тем же. Гнев, направленный гнев течёт в моей крови. А ещё с ним течёт мой приказ варпу. Я жестикулирую, управляя реальностью. Я концентрируюсь на пути Думбрида, выбираю точку удара и бью.

Как и раньше камень плавится от жара моего гнева. Князь демонов глубоко проваливается левой ногой в неожиданно появившуюся лавовую яму. Он спотыкается, но не падает. Вместо этого он осознанно заходит в мою ловушку целиком. Он стоит там, по колено в кипящем камне и улыбается. Он зачерпывает полную ладонь лавы и позволяет ей протечь меж своих пальцев. «Да, маленький братец, да, — возобновляет он свою самую коварную атаку, — сражаешься ты как истинный сын Кхорна. Но тебе ещё так многому нужно научиться». Он простирает свои руки и делает жест, словно поднимая землю.

Вся верхняя треть амфитеатра извергается ввысь. Меня подбрасывает в небеса гигантский гейзер из лавы и огня. Валуны швыряет в стороны, как пшеницу штормовым ветром. Адский жар поглотит меня. Я выживаю в пузыре силы, но пламя всё же пробивается ко мне сквозь этот щит и броню, пронзающая боль охватывает меня целиком.

Крылья моего примарха выносят меня из этой преисподней за пределы извержения. С этой высоты я вижу второй извержение, в этот раз — в центре чаши. Разлом становится шире, изливая отраву варпа на площадь гораздо большую, чем раньше. Реальность гнется и плавится в абстракциях ярости. Неведомым образом кусок земли, на котором сражаются мои братья, остается целым, но повсеместно щебень кричит от злобы и клыки вырастают из ниоткуда.