Петр Ильич Чайковский. Патетическая симфония

Последовали рукопожатия. Обе дамы не выпускали изо рта длинных сигарет. Петру Ильичу пришлось обнять госпожу Бродскую. Ее грудь колыхалась, она сильно благоухала восточными духами с мускусом.

К ним присоединился профессор Бродский. Он был одет в праздничный черный сюртук, щеки его горели, он был заметно взволнован.

— Господин Брамс будет с минуты на минуту, — объявил он. — Проходите, дорогие мои, вас там уже все ждут.

В гостиной стоял гул голосов. В мерцающем свете, как и в прошлый раз исходившем от елочных свечей, Петр Ильич с трудом различал лица. Его приветствовали многочисленными рукопожатиями. Пожилой господин, приветствовавший его с особой сердечностью, оказался Карлом Райнеке, почтенным руководителем оркестра Лейпцигского концертного зала.

— Мы все так рады, что вы здесь! — сказал капельмейстер Райнеке.

Петр Ильич благодарно поклонился. К ним присоединился еще один господин не менее солидного вида, с умными и добродушными глазами. Это был Йоахим, великий скрипач, старый друг с минуты на минуту ожидаемого композитора.

Петр Ильич с удовольствием побеседовал бы с двумя почтенными и опытными музыкантами, но ему не удалось скрыться от приближающейся к нему высокой и худой дамы. Ее серый костюм спортивного покроя, напоминающий узко скроенное охотничье платье, никак не вписывался в общую картину, выделяясь на фоне по-мещански расфуфыренного общества. На коротком поводке она тянула за собой худую и злобно озирающуюся борзую.

— Вы Чайковский? — воинственно спросила дама. С первого же произнесенного ею немецкого слова было ясно, что она англичанка. — Very interesting! [2] Я хотя с вашими произведениями не знакома, но мне о вас много рассказывали. Я мисс Смит, ваша коллега. Да, я тоже пишу музыку.

— Очень приятно, — пробормотал Петр Ильич.

— Вы тоже пришли познакомиться с господином Брамсом? — продолжала мисс Смит. — Вы впервые его увидите? Я вам завидую! Между нами: он божественный! — Она заговорщицки поднесла округленную ладонь к своему болтливому рту, как будто посвящая его в великую тайну.

Петру Ильичу захотелось повернуться к ней спиной, но он из вежливости сдержался, и она продолжала болтать.

— Мы все должны гордиться тем, что мы его современники, — слышал он, как сквозь туман, ее резкий голос.

В сердцах он отвел свой взгляд от ее длинного, желтого, сморщенного, как смятый пергамент, стародевического лица. Он заметил, что к нему приближается Бродский. Вместе с Бродским приближался мелкими шажками хрупкий, несколько худощавый молодой человек.

Этот низкорослый юноша остановился перед Чайковским. Волосы его ниспадали светлыми и довольно редкими кудрями. Когда он приблизился, стало видно, что вокруг его прозрачных, трогательно чистых и невинных глаз уже ютятся многочисленные мелкие морщинки. Бродский положил руку на плечо Петра Ильича.

— Эдвард Григ хочет с тобой познакомиться! — сказал он.

— Эдвард Григ! — Петр Ильич радостно оживился. — Эх, Бродский, Бродский, что же ты мне не сказал, что здесь будет Эдвард Григ! Я бы тогда целый день мог радоваться предстоящей встрече.

Они пожали друг другу руки. Григ стоял в скованной позе, неловко приподняв одно плечо.

— Очень приятно с вами познакомиться, — сказал он высоким и кристально чистым голосом. Он говорил по-немецки с приятным, щебечущим норвежским акцентом.

— А я уже так давно мечтаю с вами познакомиться! — От избытка чувств Петр Ильич говорил намного громче, чем обычно. Он был странным образом тронут и очарован внешностью этого скромного молодого человека, почти юноши, известные мелодии которого, полные незатейливой свежести и обаяния, он хорошо знал и любил. — А как вы молодо выглядите! Вы простите меня, что я так открыто об этом говорю, но, если я не ошибаюсь, я не намного старше вас. Я думал: Григ — мой ровесник, а вы просто юноша!

— Вы тоже достаточно молодо выглядите, дорогой Чайковский, — заметил Григ с шутливой вежливостью.

— Эх, друг мой, не насмехайтесь над стариком! — Петр Ильич в шутку закрыл свое изнуренное лицо руками.

— Нина! — настойчиво позвал Эдвард Григ. — Нина, подойди же скорее сюда! Я тебя познакомлю с Петром Ильичом Чайковским.

Из угла комнаты ответил чистый и высокий голос, сильно напоминающий его собственный: «Да, Эдвард, да!», и к ним подошла Нина Григ. Она семенила при ходьбе, как и ее муж, она была маленького роста, как и ее муж, и лицо ее тоже было очень похоже на лицо мужа, только волосы у нее были уже совсем седые.

— Это Нина Хагеруп-Григ, моя жена и моя кузина. — Они стояли перед Чайковским, взявшись за руки, как хорошо воспитанные дети.

— Как замечательно, что вы здесь вместе! — говорил Петр Ильич, целуя руки госпожи Хагеруп-Григ.

Обо всех остальных присутствующих он просто забыл. Он вспомнил о собравшемся обществе только тогда, когда гул голосов и смех затихли. Внезапно в комнате воцарилась благоговейная тишина. Прибыл Иоханнес Брамс.

Петр Ильич уже заметил у двери его громоздкую коренастую фигуру, но продолжал вести себя так, как будто его не видит. В неожиданной тишине он очень громко произнес, обращаясь к госпоже Хагеруп-Григ:

— Вы даже представить себе не можете, милостивая государыня, как я обожаю мелодии вашего мужа!

Профессор Бродский подтолкнул его сзади.

— Петр Ильич! Брамс пришел! — сообщил он шепотом.

— Ах, господин Брамс пришел! — Петр Ильич принял небрежно-светскую позу. При этом Брамс уже стоял перед ним.

— А вот и наш русский гость, — сказал немецкий композитор, слегка откинув назад голову, глядя на Петра Ильича прищуренными серыми глазами.

— С Новым годом, господин Брамс! — проговорил Петр Ильич и, к своей великой досаде, при этом слегка покраснел.

— Но ведь старый еще не кончился! — Смех у Брамса был отрывистый и резкий, он прервался так же неожиданно, как и возник. Из круга, образовавшегося вокруг двух композиторов — Петра Ильича Чайковского и Иоханнеса Брамса, — в ответ на капризное замечание великого мастера послышался подобострастный смех. Громче всех смеялся музыкальный критик Краузе, которого Петр Ильич только сейчас заметил среди гостей.

Брамс стоял, широко расставив ноги. Руки он держал на некотором расстоянии от громоздкого тела, и это придавало ему неуклюжий вид. «У него такой вид, как будто он страдает одышкой, — подумал Чайковский, — хотя дыхание у него ровное и спокойное…»

— Как вам нравится в Лейпциге? — спросил Брамс и медленно поднял правую руку, чтобы поднести ко рту длинную, черную сигару, вид у которой был ужасно тяжелый и нездоровый.

— Очень мило с вашей стороны, что вы об этом справляетесь, — ответил Петр Ильич, зажигая новую сигарету от только что докуренной. — Мои друзья устроили мне замечательный прием. Я чувствую себя почти как дома.

— Я рад это слышать, — сказал Брамс, запрокинув голову и слегка приоткрыв рот, отведя в сторону руку с толстой дымящейся сигарой. — Да, у друга Бродского всегда уютно, — добавил он с едва заметной улыбкой в сторону, где стоял Бродский. — И здесь подают самый лучший в Лейпциге кофе. — В ответ на это послышалось короткое звонкое хихиканье госпожи Бродской.

Брамс говорил с сильным северным акцентом, несколько отрывисто, резко выделяя первый слог каждого слова. «Вена на него никак не повлияла, — подумал Петр Ильич, — ни на его личность, ни на его музыку. Между прочим, округленные и мягкие линии его лица совсем не вяжутся с этой резкой манерой говорить. Его лицо напоминает мне лицо попа, с густой бородой с проседью, с длинными седыми волосами — красивыми волосами, хотя и редковатыми. Даже в его длинном черном сюртуке есть что-то поповское. Наверное, я когда-то был знаком со священником, похожим на него. Но почему брюки у него такие короткие? Они не подходят к длинному сюртуку, и сапоги у него какие-то нелепые…»

— Мы потом хотим немного поиграть, — сказал немецкий композитор, которому поднесли чашку кофе. Вдруг Петр Ильич вспомнил, что ему рассказывали, что Брамс целый день пьет крепкий кофе: у него должно быть очень здоровое сердце. — Я надеюсь, вам не будет скучно, господин Чайковский.

— Я польщен тем, что мне удастся услышать ваше новое трио, — сказал Петр Ильич с небольшим поклоном.

— Ну, возможно, это не совсем в вашем вкусе, — Брамс стоял перед иностранным гостем, о котором он знал, что тот не ценит его музыку, широко расставив ноги, с чашкой кофе в одной руке и с сигарой в другой. — В этом нет особой изюминки, нет блеска, — он смотрел на Петра Ильича дружелюбно, но с насмешкой.

— Я уверен, что все будет превосходно, — сказал Чайковский, досадуя, что так неловко ответил.

Все в комнате в напряжении ожидали, как он отреагирует на этот достаточно прямой, достаточно однозначный вызов великого мастера, и теперь они все, наверное, были разочарованы.

— Всем известно, — произнес Брамс по-прежнему дружелюбно, но несколько настороженно, — что вы, наряду с отечественной музыкой, предпочитаете современную французскую: Гуно, Массне, Сен-Санса, — он произносил французские имена с трудом, с акцентом и, возможно от неприязни, с неправильным ударением.

— Композиторы, которых вы перечислили, вполне достойны похвалы, — ответил Чайковский, высокий лоб которого покрылся красными пятнами. — В Париже меня, между прочим, обвиняют в том, что я попал под влияние немецкой музыки.

— В Париже, — ответил мастер немецкого реквиема, снова заливаясь своим грубым смехом, — в Париже им везде мерещится немецкое влияние. Ваша матушка ведь была француженкой? — неожиданно спросил он, слегка прищурив глаза.

— Моя матушка была из французской семьи, — Петру Ильичу эта беседа казалась невыносимой. Еще несколько минут, и все закончится неловким и непоправимым приступом ярости с его стороны.

Брамс, видимо, тоже почувствовал нечто подобное, потому что прекратил этот разговор, как правитель, завершающий аудиенцию.

— Как бы то ни было, я желаю вам хорошо провести время в нашей стране, — произнес он, отворачиваясь.

Худая англичанка с борзой набросилась на Брамса, как амазонка на врага:

— Когда начнется концерт, маэстро? — нетерпеливо домогалась она. — Нам всем не терпится услышать ваше новое произведение!

Петр Ильич нашел Грига, который вместе со своей Ниной устроился в углу комнаты. Со вздохом он опустился на диван между ними.

— Давайте вместе послушаем трио! — сказал он.

Ночью Петр Ильич так плохо спал, что целый день чувствовал себя разбитым, все суставы у него болели. Он отменил все встречи и остался в постели. Его снова терзали опасения, что все неприятности из-за сердца. Его преследовала смутная, но навязчивая идея, что он страдает болезнью сердца, которую врачи, эти коварные сумасброды, никак не хотят диагностировать и которая именно поэтому в один прекрасный день принесет ему неминуемую и мучительную смерть. «Мое сердце совершенно загублено. Оно уже почти никуда не годится», — мрачно повторял он. Это не мешало ему целый день курить сигареты. Даже сегодня, когда он собирался отлежаться в постели, в пепельнице, стоящей рядом с ним, росла гора окурков. Петр Ильич лежал на спине. Он пытался вспомнить сны, которые мучили его всю эту ужасную ночь. Но сны не вспоминались. В них присутствовала его мать, это он еще помнил. Она была к нему очень недоброжелательна. Зачем только снятся такие мерзости? Да, он стоял на каком-то столе или даже на шкафу, а мать хотела столкнуть его вниз. Она потешалась над его страхом. Откуда только берутся такие сны?

К обеду, который принес ему кельнер, он даже не притронулся. Около четырех часов он заказал бутылку коньяка. Он пил и курил. Время шло. Петр Ильич с ужасом заметил, что стало темнеть. «В семь часов, — сказал он самому себе, — я должен встать и одеться. Я сегодня вечером обязательно должен быть в концертном зале, на концерте Брамса. Это большой праздничный новогодний концерт, там будет весь музыкальный Лейпциг. Они примут это за бойкот, если меня там не будет».

Вечером за ним зашли Бродский и Зилоти. Они взяли пролетку до концертного зала. В фойе группой собрались почти все те, кто был на музыкальной вечеринке у Бродского в предыдущий вечер. Петр Ильич услышал, как мисс Смит объявила: «Я говорю вам, друзья мои, что это сама суть. Я чувствую, что он — это сама суть! Я верю в три великих „Б“: Бах — Бетховен — Брамс. Но первые двое были всего лишь подготовкой к третьему и величайшему — да, даже Бетховен еще не был совершенством. А что касается Вагнера, этой уродливой подделки, то он был даже не подготовкой, а просто нашумевшим заблуждением. Это неоспоримо, суть — это Брамс!» Над ней не смеялись. Ее считали странноватой, но не легкомысленной. Поскольку великий мастер благодушно терпел ее безудержное восхищение, ее стали причислять к кругу избранных. Все привыкли к тому, что она присутствовала на всех концертах и на всех музыкальных мероприятиях. Когда она отсутствовала, было ясно, что она уехала в Англию, на охоту, поскольку кроме Брамса у нее было еще два пристрастия: охота и собаки.

— Вот теперь вы увидите наш концертный зал «Гевандхаус», — вежливо сказал Петру Ильичу музыкальный критик Краузе. — Ваше новое пристанище! Вашему удивлению не будет предела, любезнейший!

Петр Ильич полюбовался залом и заверил всех присутствующих, что это самый восхитительный концертный зал, который ему когда-либо приходилось видеть. Прежде чем дело дошло до «сути», то есть до нового концерта Брамса для скрипки и виолончели, хор мальчиков при церкви Святого Фомы исполнил мотет Баха. Строгое, несколько монотонное и ангельски чистое звучание детских голосов взволновало Петра Ильича, он был тронут напряженным, отрешенным и при этом озабоченно-усердным выражением детских лиц, сосредоточенно наморщенными лбами и широко раскрытыми ртами. Ноты они держали на расстоянии вытянутой руки, как будто все они страдали дальнозоркостью. Они напоминали группу поющих ангелов, ублажающих слух самого Господа Бога.

— Они поют еще лучше, чем наши детские хоры, — шепнул Петр Ильич Зилоти. — Боже мой, как прекрасно они поют…

Когда Брамс поднялся к дирижерскому пульту, его приветствовали аплодисментами, в которых было больше уважения, чем энтузиазма. А когда он подал знак к началу, встав в скованную неуклюжую позу с поднятой дирижерской палочкой, тишина в зале воцарилась полнейшая, как перед началом сакрального ритуала. Партию скрипки исполнял Йоахим, а в качестве виолончелиста был приглашен Хаусманн из Берлина. Петр Ильич глубокомысленно внимал чистому и динамичному звучанию скрипичных инструментов. «Это самый лучший оркестр, который я когда-либо слышал, — с восхищением подумал он, — в России нет ни одного, который мог бы с ним сравниться». С напряженным и даже деловым вниманием он следил за движениями дирижера-композитора, за его тяжеловатыми, почти неловкими, наполненными силой и эмоциями жестами: чуть ли не гневными отмашками вытянутой руки в моменты фортепианных вставок; последующим расслаблением позы, смягченным изгибом как бы просительно, умоляюще приподнятой руки, вибрирующей, подобно струне музыкального инструмента; светом внутренней одухотворенности на откинутом назад бородатом лице.

Петр Ильич с трудом пытался сосредоточить свое внимание на музыке. Он очень нервничал. Мысли его были заняты репетицией с оркестром, которую ему предстояло вести на следующий день в этом самом зале.

Когда на следующее утро русский композитор был представлен оркестру капельмейстером Райнеке, вид у него был бледный и растерянный, и только периодически, в редких случаях, лицо его заливалось краской. Его мягковатые губы дрожали под нависающими над ними седыми усами.

— Вам всем известен великий композитор Чайковский, — произнес добродушный Райнеке. — Господа, я хочу представить вам Чайковского, дирижера и человека.

Великий композитор, дирижер и человек Чайковский, оцепеневший от страха и смущения, вступил за дирижерский пульт. Скрипачи, альтисты и виолончелисты в знак приветствия застучали смычками по своим инструментам, но вид у них при этом был недовольный: им не особенно нравилось работать с зарубежными композиторами, известными своим сумасбродством. Петр Ильич обвел застенчивым взглядом эти холодные и замкнутые лица. «Теперь я должен произнести речь, — подумал он и почувствовал, как лицо его багровеет. — Я здесь провалюсь, причем провалюсь я с треском».

Он заговорил подавленным голосом:

— Господа, я не говорю по-немецки, но это большая честь для меня, что я имею возможность работать в таком… таком… ну как бы это сказать — это большая честь… Нет, я не могу…

Концертмейстер, сидящий рядом с Чайковским, едва сдержал усмешку. Чайковский, неожиданно выпрямившись, постучал дирижерской палочкой по пульту:

— Начнем, господа! — воскликнул он неожиданно громким, звучным и уверенным голосом.

Проиграли первую оркестровую сюиту.

Петр Ильич работал увлеченно. Он часто прерывал музыкантов и просил повторить, но при этом не проявлял ни нетерпения, ни раздражения. Он вел себя по отношению к оркестру чрезвычайно галантно, как будто стараясь завоевать его расположение.

— Господа, дорогие мои господа! — взывал он со свойственным ему мягким певучим акцентом, забавно всплескивая руками. — Я умоляю вас: еще раз — и понежнее, повоздушнее, полегче — совсем легко! Первая часть «Introduzione е Fuga» особенно тяжело давалась духовым инструментам. В самом начале оба фагота должны были сыграть вступление в унисон, но им не удавались высокие ноты, и Петру Ильичу пришлось несколько раз заставлять их повторить. Во время исполнения второй части «Divertimento» в полутемном зале появилась коренастая фигура. Это был Брамс. Он осторожно присел в последнем ряду партера. Петр Ильич сразу заметил его появление. «Как хорошо, что мы как раз дошли до „Divertimento“, — подумал Петр Ильич. — Это удачная часть, она должна произвести на него хорошее впечатление своей новизной. Да, новизна состоит в том, что я соединил наши народные мелодии наши грустные и всеми любимые мелодии, с ритмами немецкого вальса. В результате получился не просто грустный вальс, а вальс трагический. Это изящество и скорбь — изящные причитания. Вы понимаете, что это значит, господин Брамс? Изящно скорбеть… Я добавил „Divertimento“ задним числом, но я рад, что его добавил…»

Музыканты успели войти во вкус. Сильная увлеченность и усердие зарубежного композитора подхлестывали их честолюбие, а от его галантного обращения они были в приподнятом настроении. После «Divertimento» они проиграли «Intermezzo» и благодушно смирились с тем, что их каждые две минуты прерывали.

Когда дело дошло до третьей части «Marche miniature», Петр Ильич слегка занервничал. Он знал, что Брамс, сидящий там, в полутьме, скорчит пренебрежительную гримасу. «Мне надо было убрать „Marche miniature“», — подумал он, призывая оркестр играть с особой легкостью.

— Этот отрывок должен звучать как музыкальная шкатулка! — обращался он к музыкантам. «Я знаю, — думал он, — эта маленькая шутка легкомысленна, но ведь поэтому я и снабдил ее примечанием „Ad Libitum“, и ни один дирижер не стал бы ее убирать: публика обожает такого рода шутки. Зачем отказываться от гарантированного успеха?»

«Между прочим, это звучит прелестно», — подумал он с упрямством, обращенным к сидящему в полутьме слушателю. Была занята только небольшая часть оркестра: две флейты, кроме флейты-пикколо, два кларнета, два гобоя, четвертая часть скрипок, треугольник, колокольчики. «Действительно прелестно», — подумал Петр Ильич. В то время как жесты его становились все более игривыми и непринужденными, он выкрикивал:

— Легко, дорогие мои! Очень-очень легко! Музыкальная шкатулка, дорогие мои!

В этот момент он услышал, как неодобрительно покашливает Брамс.

После репетиции Петр Ильич сказал несколько сердечных слов благодарности в адрес оркестра.

— Все будет в порядке, — произнес он устало, смахивая со лба пот. — Но «Marche miniature» постарайтесь, пожалуйста, сыграть еще полегче. Эта часть должна быть совсем невесомой!

Старик Райнеке пожимал ему руку, делал комплименты и замечания. Из темноты выступил коренастый силуэт Брамса. Он подошел к ним и поприветствовал Чайковского со сдержанной любезностью. Оркестровую сюиту он не упомянул ни одним словом. Он вел себя так, как будто вообще никакой сюиты не слышал. Поздоровавшись, он немедленно начал обсуждать с Райнеке концерт, который был назначен на вечер после выступления Чайковского в концертном зале «Гевандхаус».

Петр Ильич после репетиции вынужден был признать, что для душащего, парализующего страха повода не было: у него с оркестром сложились дружеские отношения, основанные на обоюдной симпатии, они хорошо сработались, и полного провала быть просто не могло. Несмотря на это, он на следующий день пришел на генеральную репетицию, которая была публичной, запуганным и сгорбившимся. Всю ночь ему мерещилось, что Брамс или его поклонники ведут против него в Лейпциге враждебную кампанию и даже могут подослать дебоширов со свистками и зловонными снарядами.

Однако утренняя репетиция прошла весьма дружелюбно. Большой зал был заполнен слушателями, наверное, раздавали бесплатные билеты. Петр Ильич заметил в зале несколько больших групп русских студентов. Именно им он и был обязан бурными аплодисментами. После «Marche miniature», всегда хорошо принимаемого публикой, аплодисменты достигли уровня праздничной суматохи, чтобы после четвертой части «Scherzo» несколько поутихнуть, а после финала «Gavotte» снова вспыхнуть с неудержимым энтузиазмом. Русская молодежь приветствовала своего соотечественника возгласами одобрения и восхищения. Он благодарил их и махал им рукой, чувствуя, как снова подступают слезы — слезы умиления, гордости, тоски по дому и усталости. Он почувствовал радостное облегчение, когда наконец оказался один в пролетке, везущей его в гостиницу.

Швейцар вручил ему записку, которая только что была для него оставлена. Петр Ильич прочел: «Это было чудесно! Огромное спасибо! Ваш друг и поклонник Эдвард Григ». Он улыбался, и ему было неловко перед усатым швейцаром, что по щекам его текут крупные слезы.

Записку он спрятал в нагрудный карман и взял ее с собой в качестве талисмана, когда на следующий вечер поехал на концерт.

Его предупреждали, что серьезная немецкая публика не склонна к преувеличенным и преждевременным овациям. Несмотря на это, он растерялся, когда при его появлении за пультом ни одна рука не шевельнулась. Стояла полная тишина. В этот вечер в зале не было русских студентов. Петр Ильич неловко поклонился. Высокомерная публика постепенно смягчилась: аплодисменты с каждой частью нарастали и под конец переросли в бурную овацию. Петру Ильичу пришлось два раза выйти на поклон, что, как его уверяли, было для Лейпцига уже чем-то из ряда вон выходящим.

«А теперь я могу вернуться домой, — подумал Петр Ильич. — Теперь я могу в гостинице завалиться в постель и закрыть глаза. О чем я тогда буду думать? Надеюсь, что мои мысли улягутся и не будут меня больше терзать… А почему же нет Зилоти? Я за весь вечер Зилоти ни разу не видел. Где же он? Неужели его не было на концерте? Странно: того, чье присутствие так важно, обычно нет. Странным образом он почти всегда отсутствует…»

На следующее утро Петра Ильича разбудили рано. Не было еще и семи часов, когда в дверь громко постучали. Администратор гостиницы вбежал в номер и, запыхавшись, объявил:

— Вставайте скорее, господин Чайковский! Военный оркестр играет в вашу честь!

— Где? — растерянно спросил Петр Ильич. — Здесь, в моем номере?

— Да нет же! — возразил взволнованный администратор. — Внизу, во дворе гостиницы. Это большая честь. Вы должны из окна их послушать. Это большая честь, господин Чайковский! Вот программа.

С поклоном он вручил ему программу. Она была написана толстым пером на жесткой бумаге и напоминала изысканное меню. Заглавие гласило: «Утренний концерт в честь русского композитора Петра Чайковского». Потом следовали искусно оформленные и обрамленные гирляндой роз названия восьми музыкальных пьес.

Прежде чем Петр Ильич успел разобрать их названия, духовой оркестр внизу заиграл гимн России. Администратор подал Петру Ильичу длинный фланелевый халат; Петр Ильич надел его и подошел к окну.

— Я должен открыть окно? — спросил он.

— Разумеется, — усердно закивал администратор.

— Но я же простужусь, — заворчал Петр Ильич.

Он открыл окно, и в номере повеяло свежим утренним воздухом. Внизу, в заснеженном дворе, изо всех сил старался военный оркестр. Дирижер отдал салют Петру Ильичу, который вежливо ответил на приветствие. Ему казалось, что ужасно холодно; его дыхание клубами пара зависало в чистом морозном воздухе. Он обеими руками запахивал на груди коричневый халат.

К тому времени как гимн России с оглушительным грохотом подошел к завершению, из каждого окна гостиницы, прямоугольником обрамляющей двор, уже выглядывали обеспокоенные постояльцы. Они накинули шубы и шерстяные платки прямо на пижамы и ночные сорочки. Они не могли толком понять, что там внизу происходит, но радовались свежему утреннему воздуху и военной музыке. Одна полнотелая дама с папильотками в волосах, аплодируя оркестру, перевесилась через подоконник, и зрелище это вызывало тревогу, поскольку дама была увесистой и неловкой и могла упасть. Официанты, уборщицы и повара в белых колпаках вместе с поварятами высыпали во двор, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим с самого близкого расстояния. После российского гимна оркестр сыграл арию из «Аиды», потом последовал венский вальс и короткое пестрое попурри из произведений Вагнера. После различных других музыкальных пьес, эффектных и исполненных со степенной аккуратностью, программа была завершена маршем Чайковского «Solennelle» в ре-мажоре. Заглавная тема несколько напоминает «Wacht am Rhein», поэтому постояльцы и прислуга решили, что исполняется их национальная песня с небольшими изменениями, и бурно аплодировали. Некоторые официанты пели, широко разевая рот, вытянув руки по швам: «Будь спокойна, родная страна!» Текст не совсем ложился на музыку, но это никого не смущало. Петр Ильич, так и не узнанный публикой, собравшейся во дворе и у окон гостиницы, жестами выразил свою признательность музыкантам и отошел от окна. Спустя две минуты к нему прибыл военный капельмейстер, который, когда дирижировал, был похож на вычурную марионетку. Добродушно-брюзгливым седобородым лицом своим он напоминал старого пса. Его военная форма с большими блестящими погонами по роскоши не уступала генеральской, а на груди его сверкали многочисленные медали.

— Разрешите представиться, — резко произнес старый музыкант и солдат, — меня зовут Саро, — капельмейстер щелкнул каблуками.