СССР. Зловещие тайны великой эпохи

Роковой выстрел

И он их выбрал. Объявление в «Ленинградской правде» от 29 ноября извещало: 1 декабря во дворце Урицкого, так тогда назывался Таврический дворец, в 18.00 состоится собрание партийного актива Ленинградской организации ВКП(б). На повестке дня: итоги ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б). Вход по пригласительным билетам. Доклад будет делать Киров, можно спокойно прицелиться и выстрелить. Дело оставалось за малым: получить пригласительный.

1 декабря с утра Киров сидел дома, готовился к докладу. Жена чувствовала себя неважно и находилась на даче в Толмачеве. Доклад был важен, потому что вопрос об отмене карточной системы на хлеб и другие важные продукты был решен положительно на состоявшемся 25–28 ноября Пленуме ЦК, и важно было за оставшийся месяц подготовить население к жизни без карточек. Готовясь к докладу, Киров выписал на отдельном листочке и понравившуюся ему молитву Геббельса: «Господи, мы сами по мере сил будем стараться не погибнуть. Но Тебя мы просим лишь об одном: если Ты нам не хочешь помочь, то не помогай и нашим врагам». В тот день дома на письменном столе Кирова лежала и книга Гитлера «Моя борьба», изданная для узкого круга членов Политбюро.

1 декабря Киров не собирался ехать в Смольный, решение заехать перед партактивом в обком пришло неожиданно, и никто не знал, заедет Киров в Смольный или нет.

Около 4 часов дня Киров позвонил в гараж, находившийся в том же доме, где он жил, и попросил своего шофера подать машину. В 16.00 он вышел из дома и несколько кварталов прошел пешком по договоренности с шофером. Ему хотелось прогуляться, день был не очень ветреный и морозный. У моста Равенства машина догнала его, он сел и попросил шофера отвезти его в Смольный. Николаев появился в обкоме еще перед обедом, пытаясь выпросить пропуск, но все ему отказывали. Сохранилось свидетельство одной из работниц обкома, видевшей его в те часы: «Я видела Николаева, который стоял у стенки. Я удивилась тому, что он, стоя у стенки, странно качался и одна его рука была заложена за борт. Я хотела подойти к нему, но не успела, о чем после очень жалела, так как, если бы я подошла, то, конечно, отвлекла бы его внимание. Я не видела, что сзади шел Сергей Миронович. Я думала, что Николаеву худо».

Ему и было худо. Он постоянно недоедал, ощущая слабость и легкое головокружение, поэтому приходилось останавливаться и собирать последние силы, чтобы не потерять сознание. Они встретились случайно. Киров прошел мимо, и Николаев, увидев его, машинально двинулся за ним. Револьвер лежал в кармане пальто, и рука невольно сжала его. Охранник Борисов, сопровождавший Кирова, немного отстал, и они оказались вдвоем в пустом коридоре — многие из обкомовцев были на совещании у второго секретаря Чудова. Это была чисто случайная встреча, Николаев готовился выстрелить в Таврическом дворце при большом скоплении народа, быть может, даже что-то выкрикнуть на прощание, а тут никого. Коридор был длинный, Киров шел, не оборачиваясь назад, его мысли были заняты докладом. Николаев же лихорадочно обдумывал эту ситуацию, сработали те, неудавшиеся три покушения, когда он искал случая выстрелить и не мог. Более удачной ситуации, чем сейчас, и придумать было трудно. Киров подходил к дверям кабинета Чудова, мог зайти к нему, и тогда все рухнет. Нужно было на что-то решаться, и Николаев решился. Он вытащил револьвер и не раздумывая сразу же выстрелил в Кирова три раза, целясь в затылок. Первый же выстрел оказался, как выяснилось чуть позже, смертельным. Николаев хотел выстрелить в себя, но электромонтер Платич, работавший рядом, бросил в Николаева отвертку, попал ему по лицу, рука дрогнула, и пуля, предназначенная для себя, пронеслась мимо.

— Я отомстил! — лихорадочно воскликнул Николаев. — Я отомстил! Отомстил!

И упал, потеряв сознание. Из кабинета Чудова выскочили участники совещания. Один из них вспоминает: «В пятом часу мы слышим выстрелы — один, другой… Выскочив следом за Иванченко, я увидел страшную картину: налево от дверей приемной Чудова в коридоре ничком лежит Киров (голова его повернута вправо), фуражка, козырек которой упирался в пол, чуть приподнята и отошла от затылка. Под левой мышкой — канцелярская папка с материалами подготовленного доклада: она не выпала совсем, но расслабленная рука уже ее не держит. Киров недвижим, как он шел к кабинету — головой вперед, ноги примерно в 10–15 сантиметрах, за краем двери приемной Чудова. Направо от этой двери, тоже примерно в 10–15 сантиметрах, лежит какой-то человек на спине, ногами вперед, руки его раскинуты, в правой находится револьвер. Мышцы руки расслаблены».

Картина достаточно живописная. Палач и жертва лежат бездыханно, последний никогда больше не очнется, а первому еще предстоит довести свою роль до конца. Появились врачи, охрана, начальник Управления НКВД Филипп Медведь, было зафиксировано точное время выстрела — 16 часов 37 минут. Первый врач прибыл в 16.55. Были сделаны еще попытки спасти жизнь Кирова, но безуспешно. Как будет записано потом в медицинском заключении: «Смерть наступила мгновенно от повреждения жизненно важных центров нервной системы». Сразу же о смерти Кирова было сообщено в ЦК, Сталину. В 6 часов вечера Сталин собрал членов Политбюро, известил их о происшедшем. Сталин был потрясен. Обычно он редко куда выезжал, но тут заказал поезд, чтобы 2 декабря быть в Ленинграде. С ним поехали Ворошилов, Молотов, Жданов, Ягода, Ежов, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев, Хрущев, Вышинский. Появившись в Смольном и напуганный убийством, Сталин приказал Ягоде идти вперед. Нарком НКВД с наганом шел по коридору, крича всем, кто попадался по пути: «Стоять! Лицом к стене! Руки по швам!» Николаев к тому времени был уже арестован. Заместитель начальника Управления НКВД Федор Фомин писал о первых часах Николаева после ареста: «Убийца долгое время после приведения в сознание кричал, забалтывался и только к утру стал говорить и кричать: «Мой выстрел раздался на весь мир». В тот же день 2 декабря Сталин прямо в Смольном в присутствии Жданова, Молотова, Ягоды и других приближенных допросил Николаева. Сцена довольно часто описывалась в мемуарной литературе. Вот описание Александра Орлова. Он утверждает, что при допросе Николаева кроме Сталина присутствовали Ягода, Миронов, начальник Экономического управления НКВД и оперативник, который привез заключенного.

«Сталин сделал ему (Николаеву. — Авт.) знак подойти поближе и, всматриваясь в него, задал вопрос, прозвучавший почти ласково:

— Зачем вы убили такого хорошего человека?

Если б не свидетельство Миронова, присутствовавшего при этой сцене, я никогда бы не поверил, что Сталин спросил именно так, — настолько это было не похоже на его обычную манеру разговора.

— Я стрелял не в него, я стрелял в партию! — отвечал Николаев. В его голосе не чувствовалось ни малейшего трепета перед Сталиным.

— А где вы взяли револьвер? — продолжал Сталин.

— Почему вы спрашиваете у меня? Спросите у Запорожца! — последовал дерзкий ответ.

Лицо Сталина позеленело от злобы. «Заберите его!» — буркнул он».

Почти во всех версиях Запорожец присутствует как главный руководитель убийства. Если б Александр Орлов знал, когда Николаев приобрел револьвер, ему не потребовалось бы выдумывать историю о Запорожце. Далее Орлов пишет, что Сталин вызвал к себе Запорожца и беседовал с четверть часа наедине.

Но, увы, Запорожца в те дни вообще не было в Ленинграде. Алла Кирилина, подробно исследовавшая историю убийства Кирова, пишет в своей книге «Рикошет»: «Между тем имеются свидетельства, что привезенный в Смольный Николаев впал в реактивное состояние нервического шока, никого не узнавал, с ним началась истерика, и он закричал: «Я отомстил», «Простите», «Что я наделал!». Более того, после возвращения из Смольного Николаеву оказывалась медицинская помощь врачами-невропатологами.

Никаких официальных записей допроса Николаева в Смольном не велось. Но сохранился рапорт сотрудника НКВД, охранявшего Николаева в камере. После того как последний пришел в себя, он сказал: «Сталин обещал мне жизнь, какая чепуха, кто поверит диктатору. Он обещает мне жизнь, если я выдам соучастников. Нет у меня соучастников». Это весьма важная информация для понимания всего, что произойдет потом. Сталину нужно было убедиться, с кем придется работать его подопечным. Очень важна и директива, выданная Сталиным Николаеву: будут соучастники — будет сохранена жизнь. К тому времени Сталин уже определился с соучастниками. Да, нужна была зиновьевская команда. Бухарин: «Я на второй, если не ошибаюсь, день знал о том, Николаев — зиновьевец: и фамилию, и зиновьевскую марку сообщил мне Сталин, когда вызывал в П.[олит] Б.[юро]…» Николай Ежов вспоминает: «Первое — начал т. Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и Косарева и говорит: ищите убийц среди зиновьевцев. Я должен сказать, что в это не верили чекисты и на всякий случай страховали себя еще кое-где и по другой линии, по иностранной… Следствие не очень хотели нам показывать. Пришлось вмешаться в это дело т. Сталину. Товарищ Сталин позвонил Ягоде и сказал: «Смотрите, морду набьем!» Характеристика направленности всего следстви-я, как говорится, исчерпывающая. Тогда же 2 декабря Сталин захотел допросить охранника Кирова — Михаила Васильевича Борисова. Ему было 53 года. В роковой день 1 декабря Борисов отстал от Кирова, и это отставание закончилось трагически. Нам думается, что в отставании не было ничего умышленного. Борисов, как и другой его охранник, Буковский, были преданы Кирову и работали с ним уже давно. Борисов ввел Кирова в обком партии, учрежде-ниє, в которое не членам партии вход был недоступен, а заподозрить в члене партии террориста было весьма сложно. Поэтому он и не опасался более за жизнь вождя. Кроме того, Киров то и дело останавливался, с кем-то беседовал, в обкоме было много народу, и беспокоиться вроде бы было не о чем. И все же подозрительному Сталину захотелось переговорить с Борисовым. Вина его была очевидна. За ним поехали. На грузовике. На обратном пути Борисов, сидевший на облучке, при резком повороте грузовика вылетел из кузова и ударился головой о фонарный столб, а потом тело упало на тротуар. Удар оказался смертельным.

Уже потом, когда Хрущеву очень захотелось свалить на Сталина все ужасы диктатуры, эта смерть Борисова была быстро переименована в убийство, а сам Борисов стал одним из энка-вэдэшных заговорщиков, который намеренно отстал, чтобы Николаев спокойно укокошил Кирова. И потом-де Борисова убрали по приказу Сталина, чтобы замести следы. Это как бы второй главный аргумент (первый — арест и освобождение Николаева 15 октября) в версии: Сталин убивает Кирова.

Не стоит приводить все доводы сторонников этой версии, скажем лишь, что новое расследование, проводившееся в 1992 году, увы, не подтвердило того факта, что Борисов был убит, и того, что он являлся одним из заговорщиков.

Последствия рокового выстрела

Многие очевидцы свидетельствуют, что убийство Кирова повергло Сталина в страшную панику. Последний раз в вождей стреляли в 1918 году, но после красного террора и установления жестокой красной диктатуры никто не осмеливался поднять руку на высших чинов партии. Сталин всегда был мнителен и, примерив на себя это убийство, ужаснулся. Обычно не любивший далеко выезжать из Москвы, окружавший себя большой охраной даже при поездках на дачу в Зубалово, он вдруг сам едет в ненавистный ему Ленинград, сам начинает допрашивать убийцу, свидетелей, устраивает великое прощание ленинградцев с Кировым, увозит тело друга в Москву, организует там пышные похороны, плачет, опуская гроб в могилу. Слезы на его глазах видели лишь на похоронах жены и второй раз при прощании с Кировым. Потом эти слезы назовут лицемерными, лживыми, но легенда о Сталине как о великом актере несколько преувеличена. Чаще всего он несдержан, груб, хамоват, слишком прямолинеен. Да, он коварен, жесток, властен, но заподозрить в нем великого лицедея можно лишь с большой натяжкой, и нам легче поверить в искренность этих слез, зная преданность выдвиженца Кирова к Сталину и любовь последнего к брату, нежели великую игру вождя. Его никто не заставлял плакать, и, если бы он ненавидел Кирова, он бы не позволил себе проливать крокодиловы слезы по врагу. Надо знать менталитет кавказского человека, грузина, который слишком ценит собственное достоинство, честь, слишком горделив, чтобы позволить себе проливать слезы только ради притворства. И сама идея использовать убийство Кирова в своих личных целях, в целях уничтожения личного врага Зиновьева пришла уже после поездки в Ленинград, когда Сталин сам увидел, сколь слаб, беспомощен, раздавлен Николаев, который сможет оговорить многих ради спасения собственной жизни и жизни своих близких. Именно тогда и было указание Ежову и угрозы в адрес Ягоды, который даже в ходе следствия не понимает, что от него требует Сталин. И сталинский упрек в медлительности, в затягивании сроков расправы с зиновьевско-каменевским блоком станет основным обвинением против Ягоды и роковым для него. В этой ситуации смешно говорить о том, что именно Генрих Ягода по подсказке Сталина организовал убийство Кирова. Если бы так было, то вряд ли бы нарком НКВД стал сопротивляться сталинской идее привязать к убийце зиновьевскую оппозицию в Ленинграде. В том и трагичность того же Ягоды, что, будучи повязан кровью со Сталиным, он, как старый революционер, старый партиец, еще старался сохранять некоторое достоинство, проявлять самостоятельность и независимость, что стоило ему жизни.

Очень любопытны отклики на смерть Кирова, которые в своих спецдонесениях докладывали руководству НКВД платные осведомители и секретные сотрудники. Вот отзывы из Ленинградской военно-морской академии РККА имени Ворошилова: «При разговоре об убийце, как подосланном врагами рабочего класса, профессор Гончаров бросил реплику: «Человек шел на смерть». О политическом значении смерти т. КИРОВА сказал: «А все-таки для партии это — большой удар, т. к. говорят, что вождей любят, а все-таки убивают».

«Давно уже не было такого события. Это очень важное событие в политическом и международном смысле» (преподаватель Унковский). «Из разговоров среди вольнонаемных и жен начсостава можно отметить наиболее характерные высказывания следующего порядка: «По-моему, т. Киров убит из личных счетов, личным врагом» (машинистка Истомина). «Ну что ж, ведь т. Ленина заменили, так и т. Кирова заменят», называя вероятным кандидатом т. Постышева (машинистка Иогансон)».

В декабре 1934 года был исключен из партии фрезеровщик Бердыгин, заявивший, что «Киров убит на почве ревности». Слесарь госзавода номер 4 Франц Банковский также утверждал: «Сергей Миронович Киров был убит Николаевым из-за ревности к жене». «Инструктор физподготовки т. КОЧЕТОВ, проходя по 10-й линии в направлении к Академии (около Энергетического института), предоставил мне две записки с лозунгами: «Да здравствует смерть т. КИРОВА!», написанные карандашом…»

Работники НКВД быстро пресекали зловредные слухи относительно «личных обстоятельст-в» рокового выстрела, направляя ярость народа в нужное русло. На митингах, организованных с повеления Сталина, все чаще раздавались призывы к расправе с Зиновьевым и его сторонниками. 3 декабря отстраняют Медведя от должности начальника Ленинградского управления НКВД. 4 декабря временно назначается Яков Агранов, искусный специалист по части фабрикации таких дел. Это он работал с провокатором Семеновым, руководителем боевой группы, убившей Володарского и готовившей покушение на Ленина.

Агранов успешно начинает обработку Николаева. Как свидетельствуют документы, до 6 декабря Леонид Васильевич упорно твердит, что он совершил убийство в одиночку. После 6 декабря ситуация меняется и появляются первые «соучастники», естественно, из лагеря оппозиционного блока зиновьевцев. Жданов, выступая 15 декабря на пленуме Ленинградского обкома, подверг резкой критике бывших оппозиционеров, связав их преступную деятельность с убийством Кирова. 18 декабря в передовой статье «Ленинградской правды» Зиновьев и Каменев названы «фашистским отребьем». Так формулировалось уже обвинение, и естественно, что следствие после угроз Сталина стало чутко к нему прислушиваться.

Николаева допрашивали интенсивно. 6 декабря его приводили на допрос семь раз, причем следователи менялись. Чуть позже этот метод допросов будет признан самым удачным, который позволял следователям добиваться быстрой ломки обвиняемых. И здесь надо отдать пальму первенства Якову Агранову, который его применял еще раньше, когда вел дело «Промпартии». Но нервический Николаев такого мощного напора не выдержал. После одного из допросов он попытался покончить с собой. Агранов меняет тактику. На смену жесткому методу угроз и запугиваний, «вкруговую», как назовут его в НКВД, приходит череда мягких уговоров. Ему обещают сохранить жизнь, создают особые условия в камере, питание с вином, ванну.

Стоит отметить, что здесь свою скромную лепту внес сам «вождь всех времен и народов» Сталин. Он пишет в записке к Агранову: «Подкормите Николаева, купите ему курочек и др. продуктов, кормите его, чтоб он окреп, а потом расскажет, кто им руководил, а не будет говорить, засыпим ему — все расскажет и покажет». Что «засыпим», Сталин не объясняет, может быть, это было новое чудодейственное средство? Ведь одна из кличек Ягоды была Аптекарь, он два месяца учился на фармацевта — это, кстати, являлось его «высшим» образованием, — но толк в ядах и других снадобьях он знал неплохо.

Агранов на эту записку отвечает Сталину: «Николаев держится крайне упорно». Но списки зиновьевцев давно составлены, Николаеву их подсовывают, и перемена «метода» начинает действовать. Понемногу Николаев начинает «признавать сообщников». Арестовано уже 13 человек, их допрашивают по отдельности, некоторых из них Николаев даже знал лично, поэтому легко можно все связать. Аппетит приходит во время еды. Николаева пытаются даже привязать к Троцкому, а следовательно, и остальных зиновьевцев. Теперь уже не важно, что Зиновьев и Каменев когда-то боролись против Троцкого и благодаря их усилиям Сталин смог победить его. Важно другое: для всей партии Троцкий заклятый враг, и одно это уже дает повод для того, чтобы уничтожить его сторонников. Разрабатывается операция «Консул». Для этого используется консул Латвии Бисенекс, который как бы являлся связником Николаева и Троцкого. Эти сведения даже фигурируют в обвинительном заключении. Агранов даже добивается признания Николаева по этому поводу. Но для того, чтобы версия заработала, необходимо создать мощную организацию. Однако Котолынов, знакомец Николаева, получение 5 тысяч рублей от Бисенекса не подтвердил, и версия стала рассыпаться. Пришлось ее оставить.

Впрочем, Агранов особо и не стремился создать вокруг Николаева мощную террористическую сеть, связанную с Троцким и западным капиталом. Важнее было увязать убийство с зи-новьевцами, а этот материал уже имелся в руках Агранова. Еще важно было провести следствие быстро и оперативно. Сталин спешит. На 28 декабря уже назначена выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР. Перед началом слушаний председатель коллегии Ульрих встречается со Сталиным. Уточняются последние детали и меры наказания. Сталин в последнем вопросе был категоричен: всем 14 подсудимым высшая мера — расстрел. 28 декабря в 14 часов 20 минут открывается судебное заседание. Оно идет непрерывно до 6 часов 40 минут утра 29 декабря. До этого Николаеву обещали 3–4 года лагерей. Поэтому он вел себя спокойно. Когда же был оглашен приговор, Николаев воскликнул: «Обманули!» Как сообщают свидетели, он стукнулся головой о барьер и сказал: «Это жестоко. Неужели так? Не может быть… Обманули!» Многие из тринадцати участников «заговора» свое участие в нем стали отрицать. Ульрих так растерялся, что звонил даже Сталину, предлагая вернуть дело на доследование. Стоит учитывать, что это был один из первых процессов, где обвиняемые отказывались признать свою вину. Сказывалась скоротечность следствия и более мягкие по сравнению с последующими расследованиями методы следователей. Но Сталин, услышав от Ульриха это глупое предложение председателя суда, жестко сказал: «Какие еще доследования? Никаких доследований. Кончайте!»

Через час, то есть в 7 часов 40 минут, приговор был приведен в исполнение. Комендант Ленинградского управления НКВД, командовавший расстрелом, потом признался сослуживцам: «Я поднял Николаева за штаны и заплакал — так мне было жалко Кирова». 30 ноября 1990 года Пленум Верховного суда СССР приговор, вынесенный 29 декабря 1934 года в отношении тринадцати соучастников Николаева, признал незаконным и отменил его. Уголовное дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Через 56 лет справедливость восторжествовала. Однако расстрельный приговор Николаеву Пленум оставил без изменений, хотя по сегодняшним меркам за убийство на почве ревности Леонида Васильевича вряд ли бы приговорили к высшей мере. Учитывая многие смягчающие обстоятельства, в том числе и незаконное увольнение, а также его раскаяние, он мог бы получить по нынешним законам от силы 5–6 лет тюрьмы.

Но репрессии только начинались. В декабре без суда и следствия были расстреляны 103 человека, проживавших не только в Ленинграде, но и в Москве, Киеве, Минске. Их подозревали в подготовке убийства Кирова. Всего же в Ленинграде по этому делу с 1 декабря по 15 февраля было арестовано 843 человека. После задержания Николаева были арестованы все его родные, мать, сестры, их мужья, брат, а также жена, Мильда Петровна, ее родная сестра Ольга, ее муж Роман Кулишер. Суд над Мильдой и ее сестрой с мужем состоялся 9 марта 1935 года. Судья Ульрих в секретной записке Сталину так определяет степень вины Мильды и ее родственников: «Мильда Драуле на тот вопрос, какую она преследовала цель, добиваясь пропуска на собрание партактива 1 декабря с. г., где должен был делать доклад т. Киров, ответила, что «она хотела помогать Леониду Николаеву». В чем? «Там было бы видно по обстоятельствам». Таким образом, нами установлено, что подсудимые хотели помочь Николаеву в совершении теракта. Все трое приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. В ночь на 10 марта приговор приведен в исполнение. Прошу указаний: давать ли сообщения в прессу. 11 марта 1935 г. В. Улърих».

Какая огромная дистанция между просьбой Ульриха о доследовании дела Николаева и его компании и этим сообщением! Как заботливо председатель суда поясняет, откуда он взял причину для установления причастности Мильды, ее сестры и ее мужа к теракту. И это заботливое упоминание о высшей мере и о том, что приговор приведен в исполнение, точно Ульрих сам бегал ощупывать, теплые ли трупы, и, наконец, такая мелочь, как давать или не давать сообщение в прессу. И ведь понятно, что не давать, но мало ли что, а вдруг надо.

Но указаний не последовало. После первого витка репрессий 1934 года покатил вал массовых арестов. «Мягкий» Ягода уступил место «железному» Ежову, «ежовым рукавицам», как говорили в те времена, ревностный пыл которого испугал даже Сталина. «Случается, что товарища, который прошел по улице, где когда-то жил троцкист, сразу же исключают из партии», — изумлялся Сталин в 1937 году. Для непосвященных скажем, что исключение из партии в 1937-м, как правило, предшествовало аресту. Поэтому и фразу Сталина стоит понимать именно так: человек прошел по улице, где когда-то жил троцкист, а его сразу же упекают в тюрьму.

Так Сталин «отомстил» за убийство друга, и здесь стоит напомнить об истории покушения на Ленина. Если бы не произошла история с несчастным ревнивцем Николаевым, то ее стоило бы выдумать. И нам думается, что Сталин уже размышлял над этим вопросом, ему нужна была такая ситуация, такого уровня, чтобы под благовидным предлогом партийной мести расправиться со всеми своими врагами. Поэтому он так ревностно сам схватился за эту ситуацию, сам направлял ход расследования, подсказывая методы обработки Николаева и угрожая Ягоде, который не хотел следовать точным сталинским указаниям.

Подземный аэродром Тухачевского

— В 1960 году, будучи в гостях в Москве у известного военачальника старой закалки генерал-майора авиации Александра Александровича Туржанского, я затеял разговор о расстрелянном в годы репрессий маршале Михаиле Николаевиче Тухачевском, которого он хорошо знал по совместной работе в РККА, и услышал от заслуженного генерала слова, которые мне запомнились: «Если бы Тухачевский остался в живых, мы закончили бы войну с Гитлером много раньше!» Признаться, — рассказывает историк и бывший военный летчик Лев Вяткин, — тогда мне эта оценка показалась преувеличенной, но генерал Туржанский, заметив недоверие к его словам, глубоко вздохнул, прошелся по гостиной и, остановившись напротив меня, сказал назидательно: «Тухачевский был не только выдающимся полководцем Гражданской войны, он был ведущим военным теоретиком, руководителем важнейших научных работ, активным государственным деятелем, за что его уважали даже враги, правда своеобразно, и, зная о подозрительности Сталина, по заданию Гитлера подвели его под расстрел с помощью фальшивых документов. Это перед самой войной!»

Далее Александр Александрович сказал буквально следующее: «Сейчас мало кто знает, что, предвидя кровопролитнейшую войну с гитлеровской Германией, Тухачевский благодаря своей эрудиции и образованию вывел из разряда «научной фантастики» многие важные технические изобретения, которые в огромной степени способствовали техническому перевооружению Красной армии, а его труды оказали значительное влияние на развитие военной науки и последующую реорганизацию и практику военного строительства. Этот человек умел масштабно мыслить.

Изобретателю Непкову он помогал в работах по созданию «механического телевидения» (их потом продолжили в США, но уже с использованием электроники). Изобретателю-инженеру Петропавловскому помогал в разработках реактивной артиллерии будущих «катюш». Как заместитель наркома, поддерживал в трудное время авиаконструкторов Туполева, Бартини, Калинина, Ильюшина в реализации их смелых проектов.

По его распоряжению был построен опытный «подземный» аэродром в Люберцах. (Удивительный был проект!) Вникал в проблемы по созданию автоматического оружия Дегтярева и Грабина. (Были военачальники, которые опасались, что принятые на вооружение нашей пехоты автоматы в два счета израсходуют весь государственный запас патронов.) Изобретателю Левкову он здорово помог в постройке целой эскадры судов на воздушной подушке (чего не было ни в одной армии мира!). Инженеру-энтузиасту Гроховскому содействовал в реализации оригинальных и смелых изобретений (его КБ было закрыто после того, как там побывал Ворошилов).

Тухачевский первый применил на учениях массированные воздушные десанты. Он продвинул разработку и испытания безоткатного орудия «динамореактивной пушки» Курчевского, противотанкового ружья… Наконец, изобретателю Ощепкову содействовал в создании радиолокационных станций для системы ПВО («радаров»), которые обнаруживали авиацию противника за 200 километров от Ленинграда…

При последних словах своей эмоциональной речи Александр Александрович подошел к книжному шкафу, открыл дверцы, извлек книгу А.И. Тодоровского «Маршал Тухачевский», быстро нашел нужную страницу и прочел вслух: «Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Кирову. 7 октября 1934 года (обратите внимание на дату!).

«Уважаемый Сергей Миронович!

Проведенные опыты по обнаружению самолетов с помощью электромагнитного луча подтвердили правильность положенного в основу принципа. Итоги проведенной научно-исследовательской работы в этой части делают возможным приступить к сооружению опытной разведывательной станции ПВО, обслуживающей обнаружение самолетов в условиях плохой видимости, ночью, а также на больших высотах (до 10 тыс. метров и выше) и дальностью (до 50-200 км). Ввиду крайней актуальности для современной противовоздушной обороны развития названного вопроса очень прошу Вас не отказать помочь инженеру-изобретателю тов. Ощепкову в продвижении и всемерном ускорении его заказов на ленинградских заводах… Более детально вопрос Вам доложит тов. Ощепков в Ленинграде.

Заместитель народного комиссара обороны Союза ССР Тухачевский М.Н.».

Мимоходом замечу, что с Кировым у него сложились отношения не сразу: изобретателей техники тот не очень жаловал. К тому же это дело очень хлопотливое, где успех приходит через тернии. Но Тухачевский сумел увлечь и этого высокопоставленного соратника Сталина.

Александр Александрович захлопнул книгу со словами: «Я вам ее подарю…» И продолжал: «Удивительно, как Тухачевский везде поспевал. Его рабочий день был рассчитан по минутам… Он поддерживал новые идеи авиаконструкторов и конструкторов танков, вникал в вопросы электросварки и металлургии. «Нам нужна сталь крепче крупповской», — говорил он работникам промышленности.

Михаил Николаевич еще в 1928 году поддержал и меня в деле создания штурмовой авиации (это был совершенно новый род авиации, предназначавшийся для взаимодействия с пехотой непосредственно на поле боя)».

Александр Александрович сделал небольшую паузу и вдруг тихо рассмеялся: «Несмотря на противодействия Ворошилова, который авиацию не жаловал, а точнее, плохо в ней разбирался и поэтому недолюбливал, так как считал ее конкурентом кавалерии. С согласия Тухачевского я стал набирать авиаэскадрилью из летчиков, умевших летать очень низко над землей. Такие полеты назывались «бреющими» и… были запрещены. Пример тому — Валерий Павлович Чкалов. Как известно, он частенько сиживал на гауптвахте за любовь к таким полетам. Однако я, как комбриг и летчик-профессионал, знал одну особенность: летать низко над землей, а тем более «ниже верхушек снопов в поле» или под мостом мог далеко не каждый. И дело здесь не в личной храбрости пилота, а в мастерстве.

Бреющий полет опасен и труден, так как земля под крылом самолета перемещается стремительно (большие угловые скорости), реакция летчика должна быть мгновенной (если вдруг впереди возникала колокольня, летчик должен успеть отвернуть). Многие такие летчики считались «лихачами», и их часто наказывали командиры, ибо согласно приказу наркома обороны снижение ниже 200 метров было строго запрещено. Так вот, из таких-то летчиков мне предстояло набрать эскадрилью штурмовиков, дабы «употребить» их на маневрах. Без Тухачевского это было бы невозможно, и в один из его приездов в Киев я при встрече подробно изложил ему свой план. Командарм внимательно выслушал, подумал и дал добро.

Я быстро собрал всех своих «воздушных хулиганов», составил программу и «Курс летной подготовки по малой высоте», отработал в воздухе специальные упражнения и показал своих молодцов на маневрах. Эффект был ошеломляющим! Что же произошло?

На начавшихся вскоре маневрах Киевского военного округа эскадрилья штурмовиков Р-1 в составе 19 самолетов неожиданно на бреющем полете атаковала 44-ю Бессарабскую дивизию конного корпуса Криворучко, совершавшую переход по шоссе Киев — Житомир на стороне «синих».

Обнаружив кавалерию, почти не соблюдавшую элементарных правил маскировки, летчики внезапно атаковали ее с хвоста колонны. Открыв огонь из пулеметов (холостыми патронами, конечно), они насмерть перепугали боевых коней, не привыкших к шуму авиационных моторов. Лошади (кавалеристы не любят, когда коней называют «лошадьми») чуть не взбесились, опрокинули в кюветы все пушки с лафетами, повозки и походные кухни…

На втором заходе штурмовики «отбомбились», да еще облили конников какой-то подозрительно пахнувшей жидкостью и так же быстро скрылись. Конница Криворучко была рассеяна по лесам и болотам, и он собирал ее три дня. Наступление «синих» на город Фастов было сорвано.

Тухачевский результатами киевских маневров был доволен и доверительно мне сообщил, что разрабатывает подробный план проведения новых больших учений с использованием массированных воздушных десантов. Действительно, такие учения были проведены, сохранились даже кадры кинохроники: невиданный по численности воздушный десант с самолетов ТБ-3».

Такова краткая история генерал-майора авиации А. А. Туржанского о М.Н. Тухачевском, продолжает свой рассказ Л. Вяткин.

Факт постройки у нас в стране подземного аэродрома в Люберцах в 1936 году почти неизвестен военным историкам. Неизвестными остались и те инженеры, которые приняли непосредственное участие в его постройке…

Нетрудно догадаться, что к мысли о необходимости спрятать авиацию под землю Тухачевский пришел, следуя элементарной военной логике, исходя из тезиса и антитезиса, что если тогда на киевских маневрах авиации удалось подвергнуть штурмовому удару корпус Криворучко, то и неприятельская авиация может нанести такой же неожиданный удар в войне, если она находится на открытых аэродромах и не защищена с воздуха.

О постройке первого подземного аэродрома по инициативе Тухачевского в нашей литературе советского периода я нигде не нашел даже упоминания, сколько ни рылся в библиотеках и архивах.

И вдруг в Военное научное общество, в секцию авиации, в коей я был председателем, пришел скромный майор запаса 75-летний Самуил Аркадьевич Крылов, который поведал нам, что не только видел «секретный» подземный аэродром в Люберцах, но и фотографировал его по заданию командования…

Мы попросили С. А. Крылова выступить на ближайшем заседании научного общества, что он и сделал с большой охотой. Его лекция была чрезвычайно интересной.

— В один из июльских дней 1936 года, будучи курсантом школы младших авиационных специалистов в Люберецком авиагарнизоне, я был внезапно вызван к начальнику школы, который поинтересовался моими познаниями в области фотографии, — начал не спеша Крылов. — Узнав, что я окончил курсы фотокорреспондентов при Московском доме журналистов и печатался в местной печати, а главное убедившись (конечно, по документам в личном деле) в моем «пролетарском происхождении», сказал, понизив голос, что мне будет поручено произвести ответственную фотосъемку. Приказал подождать приезда заместителя командующего Московским военным округом, который будет беседовать со мной особо. Тогда кругом насаждалась секретность, и я не особенно удивился замечанию, что должен «помалкивать».

Через два часа, начищенный до блеска, стоял я перед широкоплечим, среднего роста комкором Б.С. Горбачевым и отвечал на интересующие его вопросы. В результате непродолжительного ознакомления он приказал мне получить в политотделе бригады фотоаппаратуру и фотоматериалы, а также соответствующий инструктаж.

Сам начальник политотдела бригады бригадный комиссар Котов вручил мне фотоаппарат «Фотокор» и 12 кассет с фотопластинками. Он объяснил мне, что завтра предстоит фотографировать высший комсостав при осмотре подземных ангаров, построенных по приказу Тухачевского..

Крылов сделал паузу и подошел к рисункам, которые он сам сделал и приколол к классной доске.

— Утром следующего дня выдалась отличная солнечная погода, благоприятствующая фотографированию. Но не только это запомнилось мне. Цепкая, еще юношеская память четко запечатлела все детали событий того исторического для меня июльского дня.

Вместе с командиром бригады полковником Монархо и начальником политотдела мы прибыли утром в особую зону одного из подмосковных аэродромов и остановились у небольшой естественной возвышенности на восточной окраине летного поля. Тогда я никак не мог предположить, что под этой возвышенностью мог быть оборудован подземный ангар и что под нами находятся боевые самолеты. Однако скоро мы увидели, что со стороны рулежной дорожки летного поля, примыкающей к возвышенности, установлены маскировочные сети, закрывающие какой-то вход.

Вскоре показался кортеж автомашин. Около десяти новеньких ЗИСов подкатили к площадке, и из них вышли военные, все в высоких званиях. Несомненно, это было большое начальство — высший комсостав РККА. Прибывшие группками сосредотачивались недалеко от нас. Не всех тогдашних командиров смог узнать я в лицо. Большинство из них не были в парадной форме, какими я их помнил по портретам в учебниках и книгах. По прогнозу обещали жаркую погоду, поэтому многие были в легкой полевой или в повседневной форме. Некоторых я просто не знал, видимо, приехали и командующие округами, так как помимо командующего Московским военным округом узнал и командующего Белорусским военным округом — командарма 1-го ранга И.П. Уборевича, строго поблескивавшего своим пенсне. Сразу узнал первого «красного наркома» обороны Маршала Советского Союза Ворошилова. Он стоял в кругу сравнительно молодых, незнакомых мне командиров с синими петлицами. Эти офицеры, как догадался я, были работниками НКВД, и было заметно, как их сторонились остальные. Видимо, срабатывал ставший к тому времени устойчивый рефлекс: «От греха подальше!»

Ворошилов был не в новой маршальской форме, каким запомнился по официальным фотографиям, а в повседневной, в фуражке с коротким козырьком, надвинутой на глаза, в гимнастерке с брюками «бриджи», в сапогах, при портупее. Подойдя ближе к этой группе и направив объектив фотоаппарата в сторону Ворошилова, я быстро сделал первый снимок, успев заметить при этом его недоброжелательный и колючий взгляд. Далее не без робости подошел к большой группе офицеров, окруживших человека, в котором не сразу узнал первого заместителя наркома обороны Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского. На портретах я привык видеть его моложавое лицо, короткую прическу и маршальскую форму. Особенно запомнился мне его образ по фотографии, где он снят у Мавзолея (тогда еще деревянного) во время Первомайского парада. Здесь он выглядел гораздо старше. Стриженый, без головного убора, в белой гимнастерке, подпоясанной широким командирским ремнем, беседуя с офицерами, он не обращал внимания на направленный в его сторону объектив. Я, осмелев, подошел поближе, навел на резкость и нажал спуск затвора. Невольно успел заметить его усталое лицо с мешками под большими, выпуклыми, очень выразительными искрящимися глазами. Запомнилась его добрая снисходительная улыбка, приятный «бархатный» тембр голоса и удивительно благородная и одновременно естественная манера держаться в этой «капелле» высокопоставленных военных.

Сам удивляюсь тому, что не сразу узнал инспектора кавалерии РККА маршала С.М. Буденного с его легендарными усами. По описаниям в книгах и по кинохронике он представлялся мне этаким богатырем-кавалеристом, в блестящих сапогах со шпорами и шашкой на боку. Характерные буденновские усы, конечно, были при нем, но, в отличие от всех присутствующих здесь маршалов, он один был в новой маршальской форме — при галстуке, хорошо подогнанном по фигуре кителе, брюках навыпуск и в «цивильных» ботинках, которые ему не шли. На первый взгляд он напоминал элегантно одетого западного военного атташе и, возможно, даже хотел таковым казаться…

Фотографируя Семена Михайловича, я не смог увидеть в его черных глазах какого-либо интереса к происходящему. Он был «кот сам по себе». И мне тогда подумалось, что у него в голове были другие заботы, вероятно, кавалерийские, но уж никак не авиационные…

Не сразу удалось мне сфотографировать другого заместителя наркома обороны — армейского комиссара 1-го ранга Я.Б. Гамарника. Небольшого роста, широкоплечий, с крупной головой и длинной прямоугольной бородой, делавшей его лицо еще крупнее, он был активен, быстро перемещался от одной группы к другой. Я застал его беседующим с командирами ВВС и моим начальником.

Между тем время шло. «Разминка» после езды на автомобилях кончилась, разговоры прекратились, и наступил момент, когда всех пригласили к подземному ангару, где курсанты нашей школы распахнули маскировочные сети. Все невольно умолкли.

У входа стоял командующий ВВС РККА командарм 2-го ранга Я.И. Алкснис. Высокий, стройный, похожий на спортсмена, он был одет в белую гимнастерку, на голове синяя пилотка, только что введенная в ВВС как повседневный головной убор авиаторов, по типу «испанок». Пригласив всех осмотреть ангар, Алкснис стал рассказывать о будущей войне, о целесообразности и необходимости сооружения подземных ангаров, подробно рассказал о конструкции и о том, как размещены самолеты и как решена проблема быстрого взлета звена истребителей по боевой тревоге.

Я спустился в ангар вместе со всеми и внимательно с любопытством стал осматривать столь необычное инженерное сооружение, напоминающее кадры из научно-фантастического фильма. Все было страшно интересно и поражало новизной и оригинальностью. Внутри круглого, похожего на арену цирка котлована, стены и купол которого выложены, очевидно, из железобетонных блоков, подобно тем, что уложены в туннелях недавно построенной первой очереди Московского метрополитена. На зацементированном полу было уложено два кольца рельсов, по которым могли перемещаться тележки на колесах. К каждой из трех тележек были прикреплены треугольные площадки, на которых стояли по одному самолету И-15иИ-16. Летчики сидели в кабинах, поглядывая на всех сверху. Один из истребителей стоял напротив входа, готовый в любую минуту запустить мотор и вырулить.

Военачальники ангар осматривали недолго. Все вышли, и сразу раздался шум заработавшего авиационного мотора. Самолет, вырулив из ангара по аппарели, развернулся влево к рулежной дорожке и после короткого разбега взмыл вверх.

Крылов сделал паузу в рассказе и извлек из папки сохранившиеся фотографии той поры, которые мы с интересом разглядывали.

— Я оказался недалеко от Ворошилова и командарма Алксниса. Слышал глухой хрипловатый голос наркома, его отрывистые, но памятные слова. Любопытно, что нарком комментировал все действия как кавалерист: «Кавалерист вывел коня (самолет И-16) из конюшни… Вскочил в седло (летчик сел в кабину)… Поскакал галопом… (истребитель пошел на взлет)».

Я понял, что он имел в виду только что взлетевший истребитель и сравнивает коня с самолетом. (Видимо, у него был очень устойчивый «кавалерийский» стереотип мышления…)

Некоторое время все с интересом наблюдали выполнение летчиком (кажется, Супруном) фигур высшего пилотажа на только что взлетевшем истребителе. После посадки самолета все двинулись к краю летного поля, заросшего кустарником и молодыми березками.

Там, у самого края молодого леса, оказался вход в другой подземный ангар, отличный от предыдущего. Сам ангар, или авиабункер, имел вид широкой, длинной траншеи, углубленной всего на 1–1,5 метра. Стены, пол и потолок были укреплены бревнами, а пол, кроме того, досками. Спустившись по аппарели вниз, увидели стоящий там новый скоростной бомбардировщик типа ДБ-3.

Снаружи ангар был совершенно невидим, обложен проросшим дерном, а над верхним перекрытием рос густой кустарник. Невольно подумалось, что такие ангары в случае войны обладают массой бесценных преимуществ, гарантирующих сохранность техники и людей даже при интенсивном налете авиации противника, и неуязвимы для бомб и пуль.

Метрах в двухстах по этому краю молодого леса мы обнаружили еще один подземный ангар. Гораздо более широкие открытые ворота и сама траншея вместили четырехмоторный тяжелый бомбардировщик ТБ-3!

Все три подземных ангара были тщательно укрыты от наблюдений с воздуха и не имели никаких демаскирующих признаков. Они обнаруживались только с близкого расстояния и только после снятия маскировочной сети входных ворот ангара.

После осмотра подземных ангаров все поднялись наверх, оживленно разговаривая, образовали большую группу, в центре которой оказался маршал Тухачевский. Он улыбался, отвечал на вопросы и посматривал в сторону Ворошилова, стоявшего поодаль. Здесь мне удалось сделать последний снимок всего начальствующего состава РККА.

На следующий день в военный городок аэродрома снова приехали Ворошилов и Гамарник. Они осмотрели заканчивающееся строительство типового жилого дома для летно-технического состава. Там я сумел сделать еще два снимка, использовав все отпущенные мне двенадцать фотопластинок. Ворошилов дал какие-то указания сопровождавшим его людям, затем сел в машину и уехал.

Теперь предстояли переживания и волнения не меньшие, чем при фотографировании. Получится ли что-нибудь в результате «таинства» химико-фотографической обработки в темноте заснятых фотопластинок? Такие переживания испытывают не только фотолюбители, но и опытные фотографы. На этот раз, слава богу, негативы получились неплохие, а позитивная фотопечать с нормальных негативов одно удовольствие. Эта операция вызывает обычно положительные эмоции. Приятно наблюдать еще в проявителе, как на фотобумаге появляются облики людей, так схожие с теми людьми, которых видел и фотографировал накануне.

С десяти негативов, оказавшихся наиболее качественными, сделал по три отпечатка, как мне было приказано (тогда все было очень строго!), фотографии и негативы отдал начальнику политотдела.

Признаюсь сегодня (дело прошлое), желая сохранить на всю жизнь память о встрече с «любимыми маршалами» и высшим комсоставом армии, решил отпечатать себе несколько фотографий. Хранил их в личном чемоданчике, не предполагая о надвигающихся трагических событиях.

Еще в начале 1937 года я оказался в Воронеже, будучи направлен в 18-ю дальнеразведовательную авиаэскадрилью как фотограмметрист. Обслуживал фотооборудование самолетов дальней аэр о фоторазведки типа Р-6.

Небольшой штатный состав эскадрильи оказался дружным коллективом, где взаимоотношения между командирами и просто красноармейцами были очень простыми и деловыми. Большинство летчиков, окончивших летное училище в Энгельсе, были из немцев Поволжья: Редер, Гесс, Бертман — их фамилии мне запомнились. Имена — близкие к русским. Остальные члены экипажей разных национальностей. Прямой и непосредственный контакт имел прежде всего со штурманами. Вместе с ними проверял перед вылетом работу фототехники, сообщал количество заряженной фотопленки, особенности данного аэро фото аппарата.

Близкие отношения у меня сложились со штурманом старшим лейтенантом Максимом Jlax-маном. Наши отношения стали дружескими, и однажды я рассказал ему о том, что мне посчастливилось фотографировать высший комсостав РККА, показал ему фотографии. Он был очень рад, увидев на фотографиях маршала Тухачевского. «Эти подземные ангары, на фоне которых снят высший комсостав армии, — говорил мне штурман Лахман, — это только часть разработанного маршалом Тухачевским плана модернизации Красной армии». В то время я был только старший лейтенант, однако мне было ясно, что Тухачевский, в отличие от Ворошилова-кавалериста, имеет чрезвычайно оригинальный и новый взгляд на будущую войну и армию. Даже авиация испытывала на себе влияние его идей.

Уже после лекции Крылов в домашней обстановке рассказал и другие подробности, характерные для 30-х годов:

— Эти фотографии подземного аэродрома я никому больше не показывал. Вспомнил о них, только когда июньским утром того же 1937 года нас собрали на митинг у штаба авиабригады. Начальник политотдела бригады, открыв митинг, зачитал сообщение из Наркомата обороны о раскрытии «антисоветско-троцкистской военной организации», возглавляемой якобы «бывшим маршалом» Тухачевским, и куда будто бы входили высшие офицеры Якир, Уборе — вич, Корк и другие. Они все обвинялись в шпионаже и «подрыве мощи РККА». Было высказано предположение о возможности существования и в нашей бригаде «скрытого шпионского гнезда». Выступившие на митинге двое военных комиссаров клеймили позором «предателей», требовали сурового наказания «изменникам Родины».

Сознание мое было оглушено услышанным, никак это не укладывалось в моей голове, тем более что меньше года тому назад я их видел так близко, даже фотографировал. Они казались мне опытными, честными, преданными Красной армии, с огромным авторитетом и безукоризненными биографиями (героическими и историческими!).

Расходились с митинга подавленными, не смея смотреть друг другу в глаза, ибо никто не верил в их «вражеские дела». Никто!

Вскоре пришла директива об увольнении всех летчиков немецкой национальности из РККА и ВВС. Штурмана Лахмана тоже уволили, хотя он был не немец, а еврей. Но с НКВД в те годы спорить боялись. Выходило себе дороже… У всех было противное чувство бессилия перед всевластием.

Ночью увели комсорга эскадрильи Василия Гусакова, которому я хвалился, что фотографировал маршалов. Страх и подавленность сковали меня. Проверяют тумбочки, доберутся до конторки, где в моем чемоданчике хранятся фотографии «врагов народа». Могут и меня причислить к ним, как «пособника» или японского шпиона, и арестуют.