Как вольный ветер

— Вы очень добры, мадемуазель, — растерялся управляющий. — Но, поверьте, мне нисколько не трудно…

— О нет, уверена, что ваша жена давно уже беспокоится и поглядывает на часы. Поторопитесь, не то меня будет мучить совесть.

— Ну что ж… Если вы настаиваете… — Он закрыл ставни, распахнул перед гостьей дверь, запер замок снаружи и с поклоном вручил ключи Вальде.

— Было бесконечно приятно беседовать с вами, мадемуазель.

Раскланявшись, они разошлись в разные стороны.

Вальда двинулась к центральной части замка, но, не пройдя и половины пути, остановилась, услышав звук захлопнувшейся за управляющим парадной двери. Подождав на всякий случай еще несколько секунд, она бросилась назад, в контору.

Отпереть дверь и сейф было делом одной минуты. Как она и ожидала, в несгораемом шкафу оказалось большое количество банкнот различного достоинства, уложенных в аккуратные стопки, а на соседней полке — небольшие мешочки с монетами.

Вальда аккуратно отложила себе полторы тысячи и, написав на клочке бумаги «Взято взаймы», подложила его под стопку бумажных денег, стараясь, чтобы расписку не обнаружили раньше времени по крайней мере до тех пор, пока господин Февр не станет проводить ревизию.

А это, как она надеялась, случится не раньше конца месяца, когда после внесения фермерами арендной платы деньги повезут в Арльский банк.

Потом, все за собой заперев, похитительница быстро направилась к главному холлу.

— Где господин граф? — спросила она дежурившего там лакея.

— Его сиятельство только что вернулся и поднялся к себе — переодеться к обеду.

Именно это Вальда и ожидала услышать. Проскользнув в библиотеку, она положила ключи посреди письменного стола. Отчим подумает, что их оставил здесь перед уходом сам господин Февр.

Довольная собой, она тоже отправилась переодеваться.

Глава третья

Было раннее утро, но табор уже катил по дороге, вздымая красноватую пыль.

Вальда сидела в крытой повозке Пхури-Дай и, откинув полог, жадно вглядывалась в проплывающий мимо пейзаж.

По обеим сторонам во множестве тянулись оливковые деревья, серебрясь листвой в лучах разгоравшегося дня. Голые серые валуны, похожие на причудливые доисторические могильники, тут и там вырастали из рыжей земли Прованса.

Дорогу окаймлял естественный бордюр из полевых цветов: маков, лаванды, дикого чабреца, желтых лютиков, а на фоне небесной синевы нежной бело-розовой дымкой цвел миндаль.

Все это больше походило на сказочный сон, чем на правду. Впрочем, жизнь и мечта странным образом переплетались, сливаясь воедино. Вальда до сих пор не могла поверить, что совершает самое необычное и самое важное путешествие в своей жизни, что она отважилась покинуть родной дом ради того, чтобы отстоять свое право на самостоятельность!

Когда сегодня на рассвете она кралась вниз по лестнице — в цыганском платье, с фотокамерой в одной руке и холщовым мешком — в другой, — как же она боялась, что ей не удастся ускользнуть!

Что, если кто-нибудь увидит ее, остановит, вернет назад? Любой из старших слуг, встретив ее в столь ранний час в таком виде, почтет за долг разбудить ее мать и сообщить госпоже графине о странном поведении дочери.

Но в доме было тихо.

Сторожа закончили очередной обход несколько минут назад. Девушка слышала, как они прошли мимо ее двери, и знала, что теперь сторожа соберутся внизу, в привратницкой, где будут поддерживать в себе бодрость с помощью чая или кофе.

Наступил решающий момент, и Вальда на цыпочках устремилась по темному коридору к задней лестнице. Идти через кухню она на сей раз не решилась, опасаясь, вдруг какая-нибудь чересчур усердная служанка решит встать пораньше и возобновить нескончаемое отскабливание мощенного плитами пола — одну из самых тяжелых и трудоемких работ в замке.

Поэтому беглянка сняла засов с двери, ведущей в сад. Этим выходом пользовались редко, и она надеялась, что отомкнутую дверь заметят далеко не сразу.

Следуя отцовскому примеру, девушка постаралась обдумать каждый шаг своего побега. На двери комнаты, с наружной стороны, она прикрепила записку: «Прошу меня не тревожить, сегодня я желаю поспать подольше». Это должно было обеспечить ей фору, по крайней мере, часов до десяти-одиннадцати утра. На туалетном столике, на самом видном месте, она оставила письмо для отчима. Составление послания оказалось делом нелегким и отняло у Вальды немало времени и сил — пришлось тщательно обдумывать каждое слово. Наконец письмо было готово.

«Дорогой отец!

Поверьте, что я очень люблю Вас и бесконечно ценю Вашу доброту и заботу обо мне. Но я никак не могу согласиться с тем, что Вы хотите выбрать мне мужа без моего собственного участия. Свое решение Вы объяснили моей крайней беспомощностью в житейских делах, сказав, что я не в состоянии выбрать себе без помощи мамы даже платья, а без провожатого — добраться до Парижа.

Вы прибавили также, что среди моих дарований нет ни одного, которое могло бы обеспечить мне кусок хлеба.

Я расценила Ваши слова как вызов и полагаю, что должна доказать Вам и всем остальным свою самостоятельность и приспособленность к жизни. Если мне это удастся, тогда, надеюсь, Вы поймете, что я также способна сделать свой собственный выбор и в отношении человека, которому предстоит стать моим мужем и с которым меня должна разлучить одна только смерть.

Прошу Вас, не позволяйте маме обо мне тревожиться. Обещаю, что, если столкнусь с серьезными затруднениями, немедленно вернусь домой.

Примите заверения в моей сердечной любви и не сердитесь на свою своенравную падчерицу.

Вальда».

Написав, девушка очень внимательно перечла письмо, чтобы удостовериться в отсутствии ошибок. Кроме того, ей хотелось, чтобы по его прочтении у отчима сложилось впечатление, будто ее следует искать в Париже. Это тоже было частью ее хитроумного плана.

Имелся, правда, и некоторый риск. Граф, например, мог вообразить, что она уехала в Париж арльским поездом. В таком случае если он прибудет на вокзал раньше, чем цыгане минуют Арль, то может начать расспросы в таборе.

Впрочем, Вальда постаралась убедить себя, что такой поворот событий маловероятен. Хотя граф, следуя примеру предков, и оказывал цыганам гостеприимство, но, в сущности, мало интересовался ими и воздерживался от общения. Он всегда подсмеивался над интересом падчерицы, по его мнению, ребяческим и несерьезным, к истории кочевого народа. Ему и в голову не придет, что она могла бежать с цыганами.

«Кальдераш» и сами были немало удивлены, узнав в ожидаемой попутчице Вальду.

— А господин граф знает, что вы едете с нами? — спросил встревоженный вожак.

— Нет, — честно призналась Вальда. — Но обещаю вам: если он и рассердится, то весь гнев падет на меня одну.

Однако барон продолжал пребывать в нерешительности. Тогда она быстро вручила ему обещанные деньги и, прежде чем он успел что-либо возразить, побежала разыскивать Пхури-Дай.

Старая цыганка была изумлена не меньше вожака.

— Нехорошо это, мадемуазель, — покачала она головой. — Господин граф и госпожа ваша матушка ой как переполошатся!

— Что поделать, — пожала плечами Вальда. — Когда-нибудь я расскажу вам, что вынудило меня на этот поступок.

Но Биби неодобрительно молчала, и девушка умоляюще произнесла:

— Пожалуйста, прошу вас, возьмите меня с собой. Клянусь, что вам это ничем не грозит, а для меня очень важно!

Голос ее был пронизан такой искренностью, что «тетушка» поглядела на нее повнимательнее и смягчилась. Неодобрение сменилось сочувствием.

— Уж так и быть. Поможем вам, чем сможем.

— Спасибо! — с чувством промолвила Вальда. — Мне бы только уехать с вами. Пусть даже не до Сент-Мари — лишь бы подальше отсюда.

Еще накануне она подумала, что цыганам, возможно, неловко будет приезжать на свой праздник в обществе «гадже». Предстоящие торжества носили чисто цыганский характер, а потому для нее будет, пожалуй, благоразумнее вновь присоединиться к табору уже после того, как цыгане заручатся благословениями своей святой. Сейчас же главное — во что бы то ни стало поскорее проехать Арль.

Когда Пхури-Дай снова предложила девушке спать в отдельной кибитке, та с радостью согласилась. Сейчас было бы не очень желательно отвечать на чьи-либо досужие расспросы.

Цыганенок проводил гостью к отведенной ей повозке, небольшой, размалеванной веселым красно-бело-зеленым узором. На пороге сейчас сидела дочь Пхури-Дай, маленькая, очень темнолицая женщина с робким взглядом. Она показалась Вальде немногим старше ее самой.

Муж молодой цыганки погиб, став жертвой несчастного случая, детей же у них не было. Позже девушка узнала, что на руку молодой вдовы в таборе уже имелось немало горячих претендентов.

Женщина молча улыбнулась Вальде и помогла втащить в кибитку камеру и мешок. Потом девушка вернулась обратно к Пхури-Дай, и процессия тронулась.

Отдохнувшие за двое суток, свежие и полные сил лошади резво бежали по неширокой тропе, которая через пару миль влилась в проезжую дорогу на Арль.

Восседая в передней части повозки, откуда было удобнее смотреть, юная путешественница с живым интересом впитывала новые впечатления. Несмотря на ранний час, дорога не была безлюдной, и, вглядываясь в попадавшиеся ей по пути лица, девушка невольно вспомнила, что арлезианки считаются первыми красавицами Франции.

— В жителях Арля сильна римская кровь, которая вдобавок смешалась с греческой и галльской, — рассказывал граф. — А уж тамошние женщины как никто сознают свою красоту и никому не позволят о ней забыть. — Усмехнувшись, он продолжал: — У них даже торговки рыбой чувствуют себя королевами. В своих черных, ниспадающих на плечи мантильях они и на рынке держатся с королевской грацией.

Теперь Вальда сама могла оценить справедливость этих слов — ведь прежде она никогда не бывала в гуще простолюдинов. Бровями вразлет и прямыми, изящными носами местные лица напоминали древнегреческие изображения. Кроме того, жительницы Арля обладали прекрасными черными глазами и великолепными густыми черными волосами, восхитительно сочетавшимися с оливково-смуглой кожей лиц.

— А приходилась вам видеть бои быков в здешнем цирке? — спросила Вальду старая цыганка.

Та отрицательно покачала головой.

Амфитеатр был очень древним — сохранился еще с римских времен. Это девушка знала не понаслышке, она не раз бывала там в дни, свободные от зрелищ. Говорили, что, когда римляне выстроили этот цирк, он вмещал тридцать тысяч зрителей, что превышало все нынешнее население Арля.

Там было три яруса сидений: для сенаторов, воинов и — самый верхний — для простого народа. Последний, за ненадобностью, был сейчас превращен в прогулочную балюстраду.

Арлезианцы до безумия любили свои бои быков, и на протяжении всего лета представления проходили еженедельно. Вальда знала, что местная коррида отличается от испанской. Здесь не было той жестокости: тореро не терзали быков пиками и шпагами, а быки не бодали лошадей.

Девушка не раз просила отчима отпустить ее в цирк, но он неизменно отказывал.

— Пускай бык и не ранен, он все равно разъярен и рвется в бой. Он жаждет крови, и зачастую его невозможно остановить.

— Бессмысленное развлечение, — пожала плечами графиня.

— Тут все дело в азарте, — возразил граф. — Но, хотя в этом зрелище и нет особой жестокости, я не желаю, чтобы вы, дорогие дамы, смотрели на него!

Этим был положен конец обсуждению.

По воскресным дням город наводняли толпы народа. На рынке можно было встретить пастухов, фермеров-скотоводов, цыган, торгующих лошадьми, а также испанцев, алжирцев, корсиканцев, приезжающих на заработки в качестве сельскохозяйственных рабочих.

Ну и, конечно же, здесь были матадоры, безошибочно узнаваемые по характерной походке балетных танцовщиков!

Быков для представлений доставляли из Камарга — черных бычков, почти столь же своеобразных, как тамошние лошади. Камарг славился своими стадами и табунами.

Хотя Вальда и не очень-то опасалась быть обнаруженной в Арле, все же она вздохнула с облегчением, когда город наконец остался позади и перед караваном открылась широкая дельта Роны. Чуть в стороне, переливаясь на солнце, виднелась и сама река.

Тут и начинался край, носивший название Камарг. Он занимал территорию в сто сорок тысяч акров и отделялся от остальной Европы двумя главными рукавами Роны, на которые она распадалась как раз близ Арля.

Со времен римского гражданина Аулуса Анниуса Камарка, владевшего в здешних местах обширным поместьем Инсула-Камарика, край этот мало изменился. Вальда приближалась к земле, овеянной волшебными сказками и романтическими легендами, к загадочной сердцевине древнего Средиземноморья, родине диких белых коней, черных быков и розовых фламинго; к району, малоизведанному и малонаселенному, где цыгане, сами являясь как бы частью природы, чувствовали себя как дома.

— Вы бывали здесь прежде, мадемуазель? — спросила Вальду таборная старейшина.

— Нет, никогда, — качнула та головой. — Но всегда мечтала.

Сейчас они проезжали богатые фермерские угодья: по обе стороны дороги тянулись виноградники, кукурузные поля, сады и, конечно же, пастбища. С каждой милей караван приближался к издавна будоражившей воображение Вальды дикой местности, состоящей из озер, камыша, болотистых заводей, соляных песчаных дюн и сочных степей с буйной растительностью. Даже здесь, на подступах к Камаргу, природа поражала богатством птиц и цветов, разнообразием деревьев, таких, как тополь, вяз, ива, ясень, бузина. Вскоре стали попадаться пресные болотца, перемежающиеся участками густой зеленой травы.

— Как здесь красиво и необычно! — сказала девушка.

— Дикие места, — подтвердила Пхури-Дай. — Дикие, как мы. Вот почему нам здесь так привольно.

— Тогда отчего же вы не останетесь в Камарге хотя бы на год? Зачем едете куда-то еще?

— Наш удел — странствовать. Так уж мы устроены. Да и пропитание добывать надо.

— Пожалуй. Но порой, должно быть, грустно сознавать, что вечно нужно кочевать, бежать куда-то?

— Такова уж наша доля, — просто ответила Пхури-Дай. — Может, то — наш цыганский крест, а может, и благословение. Мы умеем находить счастье в самих себе.

Позже, вечером, Вальда воочию убедилась в справедливости этих слов.

В том месте, где условный знак приглашал остановиться, путешественники разбили лагерь. Они расположились невдалеке от крупной фермы, которые в тех краях называли мызами. Дом под красной черепицей был окружен высокими свечками кипарисов, в зимние месяцы оберегавших его от холодных, пронизывающих морских ветров. Так строилось большинство мыз в Камарге — под защитой плотной стены либо кипарисов, либо толстых, широколиственных деревьев, которые задерживали также и солончаковую пыль.

А до чего прелестные здесь росли цветы! Стены дома увивала нежная глициния, а в пышной, еще не срезанной траве пестрели дикие ирисы и орхидеи.

На шум табора поговорить с цыганами выехал хозяин фермы. Тут Вальда впервые с начала путешествия увидела белого коня в традиционной камаргской сбруе. Большое кожаное седло ручной работы, очень широкое и непривычно высокое спереди и сзади, было украшено выбитым на нем старинным орнаментом. Свисавшие чуть не до земли железные стремена, по преданию, были точно такими же, как у древних крестоносцев.

Цыгане поблагодарили фермера за позволение стоять на его земле, и он ускакал. Кочевники же взялись распрягать лошадей.

Вскоре до Вальды начал доноситься аппетитный запах. Он исходил из черных котелков, подвешенных на треножниках над кострами.

Костров было несколько, так как даже у цыган существовало социальное расслоение. Старейшины, а также их дети собирались вокруг одного костра, туда же они пригласили и Вальду. Цыгане попроще располагались возле других костров.

Не желая показаться невежливой, гостья не стала спрашивать, что подается на ужин, однако, отведав кушанье, поняла, что это — курятина, и про себя поинтересовалась: с какой она фермы? Уж не тот ли это петух, которого она вчера поднесла барону?

Вкус у блюда был, впрочем, весьма своеобразный, и, словно прочитав ее мысли, Пхури-Дай пояснила:

— Цыгане добавляют в стряпню великое множество трав. Вот здесь, к примеру — крапива, дикие овощи, ну и грибы, конечно.

— А когда нет возможности добыть цыпленка или хотя бы кролика?

— Тогда остается поймать нигло, — ухмыльнувшись, вмешался барон.

Девушка вспомнила, что так они называют ежа, мясо которого считалось у цыган деликатесом и являлось непременной частью праздничных застолий. «Слава богу, что сейчас не такой случай», — подумала она. Ее не прельщала перспектива полакомиться ежом, хотя, живя во Франции, она и привыкла к тому, что французы с удовольствием едят улиток и лягушачьи лапки.

Вместо хлеба к тушеному цыпленку подали лепешки из кукурузной муки с примесью диких семян и карри. «Тетушка» сказала, что «кальдераш» очень любят такие лепешки. Вальда тоже нашла выпечку довольно съедобной, хотя предпочла бы обычный хлеб.

В противовес французскому обычаю вино к пище не подавалось. Вместо него пили чай, и девушка отметила, как в течение дня младшие члены табора несколько раз приносили в кибитку Биби чашку с дымящимся напитком. Чай цыгане поглощали тоже на свой, особый, манер — наливая понемножку на блюдце и шумно прихлебывая.

Всю дорогу старая цыганка покуривала свою трубочку. Только вместо табака насыпала в нее смесь сушеных трав и листьев. Запах у дыма оказался довольно приятный, но, когда она гостеприимно предложила Вальде тоже попробовать, та наотрез отказалась.

— И то верно, мадемуазель, — сказала старуха. — Женщинам нехорошо вдыхать дым, это дурная привычка. Но мне нравится! — захохотала она. — У всех нас есть свои маленькие слабости, а не то жизнь показалась бы слишком скучной!