Прииск в тайге

У ямы раздался злобный лай, и в нее стремительно скатился грязно-белый клубок. Лайка с налитыми кровью глазами и вздыбленной шерстью, кинулась на медведя, вцепилась острыми зубами в его жирную ляжку. Зверь осатанел от боли, оставил человека и живо повернулся к новому врагу. Тяжелый удар лапы пришелся на пустое место: собака ловко увернулась. Быстро наскакивая, не переставая лаять, Вьюга выискивала, с какой стороны удобнее цапнуть мохнатого зверя. Не впервой она встречала медведя, знала, как надо вести себя, чтобы отвлечь его от хозяина. Медведь присел, зажимая одной лапой раны на груди, а другой отмахиваясь от налетавшей на него увертливой лайки. Зверь не видел, как за спиной поднялся человек, подобрал с земли топор. Мишка будто нарочно вытянул шею, подставив лобастую голову с маленькими, зло прижатыми ушами. Охотник взмахнул топором. Хряснули кости. Вой огласил тайгу, оборвался на высокой ноте и перешел в хриплый, захлебывающийся рев. Зверь упал, судорожно заскреб сырую землю кривыми черными когтями. Мохнатая туша дернулась раз, другой и затихла. Вьюга с торжествующим рычанием кинулась на поверженного врага. Остервенело вцепилась в ляжку, отскочила, подбежала снова, обнюхала окровавленную голову зверя и отошла, часто дыша, высунув язык, поводя тощими боками.

Плетнев сел в сторонке, вытирая рукавом разорванного полушубка мокрое от пота и крови лицо. Трясущимися руками стал набивать табаком трубку, ломая спички, долго не мог закурить. Девять медведей взял Никита на своем веку. А вот этот зверь, что сейчас лежал у его ног, едва не стоил жизни. Подошла Вьюга, потерлась мордой о хозяйские колени. Охотник благодарно глянул на нее — верного и бескорыстного друга.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С полудня из гнилого угла[1] потянул ветер, нагнал тучи. Вот-вот мог пойти дождь. Плетнев пошел быстрее. Первые тяжелые капли глухо застучали по веткам. До избы оставалось версты три. Вьюга убежала вперед, чтобы по обыкновению встретить хозяина у калитки. Едва Никита показался — собака выбежала навстречу, отрывисто лая. Она то и дело поворачивала голову в сторону избы, при этом шерсть на загривке у нее поднималась и в голосе звучала злоба. Поведение лайки насторожило Плетнева. Он шагнул во двор и сразу увидел распахнутую настежь дверь избы. «Был кто-то», — подумал охотник и осмотрелся. На земле никаких следов. В избе все было перевернуто вверх дном. Здесь побывал человек. Он торопился и хватал все, что попадало под руку. Грабитель заглянул и в амбар, унес звериные шкурки, добытые зимой. Рухляди было заготовлено худо-бедно рублей на пятьдесят. На эти деньги Никита рассчитывал сделать запасы на зиму.

Охотник спал плохо. Кто побывал без него в избе?

В тайге свои, неписаные законы. Пришел незнакомый человек в зимовье зверолова, в старательский балаган, к углежогу в землянку — хозяин обогреет его, накормит, напоит и спать уложит. На дорогу припасов даст. Если хозяина дома нет, путник всем сам пользуется. Но уходя, он должен принести воды, пополнить запас дров. В глухом охотничьем зимовье путник и спичек оставит, и провианта из своих запасов, чтобы другой человек, который побывает здесь после него, мог воспользоваться. Только дурной человек не соблюдает таежный закон.

Вот такой незваный гость и побывал в жилище Плетнева, пока он бродил по тайге. «А если он про золото узнал?» — вдруг подумал Никита. Вспомнилось, что уходя, оставил на столе бумажку с золотыми крупинками, найденными в глухарином зобу. Вор мог их увидеть. Не из-за того ли и перерыл все в избе, что искал золото? Плетнев подошел к столу. Бумажки на нем не было.

В этот день охотник не выходил из избы. Чинил одежду, приводил в порядок хозяйство. Спать лег рано, но долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок. Внезапно спавшая у порога Вьюга зарычала и, прыжком распахнув дверь, бросилась в темноту ночи. Никита быстро поднялся, сорвал со стены ружье, выглянул во двор. Ночь выдалась тихая, лунная. Успел заметить, как лайка саженными скачками пересекла двор и понеслась по тропинке. Вдали виднелась фигура бегущего человека. Плетнев вскинул к плечу ружье. Один за другим прокатились по спящему лесу выстрелы. Человек на тропе заметался, юркнул в тень деревьев и словно растаял. Никита знал, что не попал, да и стрелял не для того, просто хотел пугнуть. Постоял в раздумье на крыльце, позвал собаку, подождал, не вернется ли. Но Вьюги не было, ее лай постепенно замер вдали.

…Вьюга вернулась перед утром, грязная, прихрамывала на левую заднюю лапу. Что было на тропе ночью? Догнала ли она незнакомца? Похоже, что человек и собака боролись, рана — от ножа. Лайка, поскуливая, виновато смотрела на хозяина. Никита погладил собаку.

— Где пропадала, Вьюжка? Удрал подлец-то?

Плетнев сходил к тому месту, где ночью видел человека. На сырой земле хорошо отпечатались следы: крупные, широкие.

Хуже всего, что вор унес рухлядь. Придется продать самородок. Другого выхода нет. На эти деньги можно купить и муки, и пороху, и все прочее. Никита отобрал самый маленький самородок, а остальные завязал в тряпицу, в углу избы ножом выкопал ямку, положил в нее узелок с золотом и заровнял землей.

* * *

С тех пор как Плетнев покинул Зареченск, утекло много воды. Но поселок изменился мало. Те же кривые улицы, заросшие чертополохом и крапивой, те же потемневшие от времени дома и бараки, та же церковь, и тот же отец Макарий справлял в ней службу. Старенькие домишки скособочились, вросли в землю, а новых появилось не больше десятка. Мало кому из старателей пофартило в последнее время. В запустение пришел не только поселок, но и сам прииск. С каждым годом золота добывали все меньше. Новых разведок не делали, не устанавливали машин, работали по старинке. После бойни, устроенной на площади есаулом Вихоревым, Атясов сразу же уехал в Златогорск. Поговаривали, что он повредился в уме. Всю власть на прииске окончательно взял в свои руки Евграф Емельянович Сартаков. Многие уволенные старатели забрали семьи и ушли из Зареченска куда глаза глядят. Оставшиеся перебивались с хлеба на воду: кто подрабатывал извозом, кто плотничал, а кто пошел в услужение к богатому старателю.

Каждый раз, когда Плетнев приходил на прииск, его охватывало тяжелое чувство. Вспоминалось пережитое, тосковала по людям душа. Никому и в голову не приходило, что суровый таежный добытчик тяжело переносит одиночество. В Зареченске Плетнева звали Иваном Гавриловым, а за глаза — Ведмедем.

— Вот, опять Ведмедь из тайги вылез, — говорили о нем. — Рухляди, сказывают, ворох приволок. Удачливый, заешь его мухи…

Охотник останавливался у Степана Дорофеевича. После бегства Никиты в тайгу, счастье опять отвернулось от Ваганова. Суеверный старатель окончательно уверовал в то, что племянник принес ему удачу, а ушел он, ушло и счастье. Степан Дорофеевич бросил старательство, жалуясь на слабое здоровье, и жил на те сбережения, что припрятал на черный день. Дети в семье подрастали. Двух старших сыновей — Семена и Порфирия — Ваганов отправил в Златогорск учиться. Окончив два класса, Семен, не спросив родителя, пошел работать на завод, а Порфирий после гимназии уехал в Москву продолжать образование.

С годами Феня из угловатого подростка превратилась в красивую девушку. Вместе с другими поселковыми ребятами ссыльный Дунаев научил ее читать, писать и считать, а потом стал давать кое-какие из своих книг. Тихая, задумчивая, не по летам серьезная, Феня не ходила на вечеринки, забыла дорогу в церковь, чем особенно был недоволен Степан Дорофеевич. Потихоньку он ругал «политического» за то, что тог сбил с пути его дочь. Не раз старики Вагановы заговаривали о том, что пора бы Фене и свою жизнь устраивать, но девушка отвечала отказом. Повздыхают Степан с Глашей, обидно им, что дочь упрямится, но мирились, думали: не пробил еще ее час.

За последние годы Глаша сильно состарилась, располнела, ходила тяжело — отекали ноги. В иной день не могла подняться с постели, но за хозяйством по-прежнему следила, и везде у нее был образцовый порядок. Поддался годам и Степан Дорофеевич. Без батожка не выходил из дому. Любил Ваганов попариться в бане, а потом сесть за стол с кипящим самоваром и без конца пить чай, утирая красное вспотевшее лицо полотенцем. Зимой старик забирался на жарко вытопленную русскую печь, туда же залезали и соседские ребятишки, любившие бывать у Вагановых. Поглаживая вихрастые головенки, Степан Дорофеевич начинал сказку:

— А было это, сударики вы мои, за морями, за горами, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве.

И «сударики», шмыгая носами, слушали страшную, но интересную сказку. В другое время старик просил Феню почитать библию. Девушка неохотно выполняла просьбу, но обижать отца не хотела, читала до тех пор, пока Ваганов не говорил:

— Довольно, Фенюшка. Пойди отдохни, меня что-то на сон повело. Да посмотри-ка, что с матерью деется. Ночью-то она шибко стонала.

Больше одного-двух дней Плетнев в Зареченске не оставался. Родственников навещал украдкой. Приходил ночью. Его появление всегда вызывало переполох в доме Вагановых. Окна тотчас плотно завешивались, ставни запирались на болты, а болты затыкались гвоздями. Дядя и тетка с каким-то жадным любопытством разглядывали своего Никитушку, слушали его рассказы о таежном житье, а потом выкладывали зареченские новости. Угощали племянника всем лучшим, что находилось в доме, помогали достать припасы и перед утром с оглядкой выпроваживали опасного гостя. Изредка Никита оставался ночевать. Тогда его прятали в дальней комнате, и хозяева вздрагивали от каждого стука калитки. Степан Дорофеевич советовал племяннику уехать куда-нибудь, готов был и денег дать, и бумаги нужные достать, но Плетнев не соглашался.

— Как знаешь, — качал головой старик. — Жалко мне тебя. Авось, на чужой стороне сызнова бы жить начал.

— Не могу, дядя, привык я к тайге и никуда не пойду.

— Д-да, — задумчиво тянул Степан Дорофеевич, — только один ты всегда, а страшно это, когда человек один.

— Спасибо на добром слове, — уклончиво отвечал племянник.

* * *

Совсем стемнело, когда Плетнев подошел к Зареченску. Кое-где в домах и лачугах замигали огоньки. Изредка хлопала калитка, брехала сонная собака или с тягучим скрипом тащилась повозка, и опять наступала тишина. Но вот с соседней улицы донесся нестройный говор подгулявших приисковых парней. В звуки гармошки влез дребезжащий тенорок:

Ох ты, милушка, баска,           Да не ходи на прииска, Там тяжелая работушка,           Немытые песка.

На самой высокой ноте голос сорвался, гармонь взвизгнула. Но певец тут же откашлялся и бодро продолжал:

Одолит тебя тоска,           С тоски не будешь ты баска…

Голоса удалялись, будя тишину задремавших улиц, раздражая собак, лаявших из подворотен на пьяную компанию.

Никита спустился к реке, огородами вышел к лачуге, стоявшей на отшибе, не огороженной даже частоколом. В окнах виднелся желтоватый свет. Охотник постучал в крайнее окно, завешенное тряпкой. В сенях залаяла хрипло собака. Вьюга ощетинилась, готовая ответить товарке, но хозяин прицыкнул на нее. Никто не вышел на стук. Плетнев постучал снова. За занавеской метнулась тень: видимо, хозяин лачуги давно подсматривал в щелку за поздним гостем. В сенях скрипнула дверь, старческий голос шепелявя ругнул метавшегося со злобным лаем пса, и немного приоткрыл наружную дверь.

— Куда ходил?

— Закир Юсупович, я это, Гаврилов Иван.

Дверь приоткрылась еще, высунулась голова старика.

— А, Гаврилка! Мало-мало давай постой. Собака прятать будем. — Старик завозился в сенях, гремя цепью, сердито выговаривая что-то собаке. Наконец дверь распахнулась: — Айда изба.

Никита пошел за хозяином. Старик провел его в грязную тесную комнатушку. В углу сидела на корточках старая Халима — жена Ибрагимова. Увидев гостя, она поднялась и молча вышла.

— Давай садись, Гаврилка! Ай, как давно Зареченск не гулял. Все тайга живешь? Зверя бьешь? Много шкурка добывай, много денег карман клади?

— Какие там деньги, — отмахнулся Плетнев. — Нынче совсем плохая охота. Мало зверя в тайге стало.

Плетнев давно знал Ибрагимова. Татарин занимался скупкой тряпья у старателей, давал под заклад деньги, охотно брал рухлядь. Раньше Закир жил богато, торговал скотом, в Оренбурге имел два больших дома, но потом разорился.

Поглаживая бороденку в несколько седых волосков, старик выжидательно смотрел маленькими подслеповатыми глазами на охотника. В прошлые годы он не раз покупал у Плетнева рухлядь, думал, что и сейчас таежник пришел по такому же делу.

— Чай ашать будем, Гаврилка? Фамильный чай. Якши.

Халима поставила на стол кипящий самовар, сахар, молоко и, мягко ступая, вышла, оставив мужчин. Хозяин и гость, не торопясь, пили крепкий чай. Выпив три чашки чаю, Никита опрокинул свою чашку вверх дном, положил на донышко оставшийся кусочек сахару.

— О деле хочу поговорить с тобой, Закир Юсупович, — доставая из кармана сверточек, начал он.

— Давай, давай, Гаврилка, — живо откликнулся старик, с детским любопытством следя за гостем.

— Рухляди у меня нынче нет. Зато другое покажу. Вот, — и протянул на ладони желтый камешек.

— Ай, ай! — воскликнул татарин, широко раскрывая глазки и осторожно, двумя пальцами беря самородок, словно то был горячий уголь. Ибрагимов пододвинул лампу, долго рассматривал золотой камешек и наконец со вздохом вернул его хозяину.

— Якши. Парамошка таскай.

— Это почему? — удивился Плетнев. — Тебе хочу продать. Ты ведь, Закир Юсупович, тоже золотом не брезгуешь.

— Ай, не нада, не нада, Гаврилка, — замахал руками старик. — Зачем моя золото? Деньга такой нет. Закир бедный, сам гляди. Откуда деньга брать? Парамошка гуляй, Парамошка.

Охотник сумрачно посмотрел на него. Показывать золото Парамонову он не хотел: прицепится старый волк — не отвяжешься. Рассчитывал на Закира, а он отказывается. Что же теперь делать? Плетнев медленно завертывал самородок в бумажку.

— Почем? — вдруг спросил Ибрагимов, следя блестевшими как у кошки глазами за пальцами Никиты.

— Что почем?

— Самородка почем?

— Недорого, Закир Юсупович, деньги мне нужны.

— Деньга всем нада. Какой жизнь без деньга? Пропадай.

Татарин опять взял самородок, то подносил к самым глазам, то отодвигал на вытянутую руку, скреб ногтем, даже понюхал и наконец объявил цену.

— Мало даешь, Закир Юсупович. Накинь, может и срядимся. А скупиться будешь, видно, и впрямь к Парамонову пойду.

— Зачем Парамошка. Я покупай.

— Тогда набавь, Закир Юсупович.

— Ай, ай, Гаврилка! Твоя мало, моя шибко много.

Поспорили, погорячились и ударили по рукам. Татарин ушел в другую комнату. Халима что-то сердито закричала на мужа. Ибрагимов вынес три смятых бумажки. Плетнев знал, что Закир его надул — на самородке получит хороший барыш, но взял деньги.

Было далеко за полночь. Вызвездило. С гор потянул холодный ветер. Ни души на улицах Зареченска. Охотник медленно шел по спящему поселку. Задами пробрался во двор Вагановых. Племянника встретил Степан Дорофеевич. Обнялись, расцеловались. До петухов просидели за самоваром. Несмотря на недомогание, в горенку притащилась и Глаша.

— Вот и еще привел бог свидеться, — говорила старушка, утирая концом платка непрошеные слезы. — Не чаяла уж и дожить до такого дня. Васет-то совсем плохо со мной было.

— Что вы, тетенька, зачем такие слова. Жить вам да жить.

— Полно, Никитушка, отжила я свое. Одной-то ногой давно в могиле стою.

— Частенько Глаша здоровьем скудается, — заметил Степан Дорофеевич, заботливо поглядывая на жену. — Славно мы с ней пожили, дай бог каждому. Да, видно, зажились, старые кости на покой просятся.

За семейными разговорами время пролетело незаметно. В третий раз прокричал петух. Спать племянника уложили в боковушке. Никита отвык от пуховиков и долго не мог уснуть: душно в маленькой комнатушке, раздражают тонкие лучики света, бьющие из щелей ставня в лицо, мешают голоса за стенкой. Но усталость взяла свое — охотник проспал до вечера. Ваганов закупил для племянника все необходимое. Плетнев нагрузил котомку припасами и стал прощаться. Ни слова не сказал дяде о золоте. Степан Дорофеевич бросил старательство, а ненароком может обмолвится. Нужды Вагановы не знают, не стоит и тревожить их золотом. Глаша перекрестила Никиту дрожащей рукой и заплакала.

— Чует сердце, в последний раз вижу тебя, Никитушка.

Племянник еле успокоил тетку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лето незаметно переходило в осень. Покраснел лист на осине, позолота украсила ветки березы. Некошеные травы полегли, но поздние цветы еще тянулись к солнцу, будто старались больше захватить тепла. Отзвенели птичьи голоса — пернатые собирались в теплые края. Ветер гнал тонкие серебристые нити паутины, обрывал желтые листья.

Почти все лето Плетнев прожил на берегу озера. Ставил сети на разжиревших карасей, что лениво копошились в илистых заводях. Вечерами раскладывал небольшой костер, варил уху и здесь же на берегу ел. А потом при свете звезд тянул из кружки горячий чай и смотрел, как в озере купается луна, протянув серебристую дорожку к берегу. Попыхивал трубкой, слушал, как перекликались в камышах утки, как плескалась рыба, как шипели маленькие волны, набегая на мокрый прибрежный песок. Вьюга лежала рядом с хозяином и тоже слушала, и тоже смотрела и на озеро, и на звезды, и на луну. Лайка за лето отъелась, снова стала белой, как первый снег. О золоте охотник вспоминал редко. Сходил к той яме, где боролся с медведем, подложил под уступ хороший заряд пороху и подорвал глыбу пудов на сто. Когда пыль улеглась, подошел к яме. Всю ее засыпало вровень с краями. Золотой клад укрыт надежно. В речке Плетнев устроил завалы из камней и сухого леса.

…Однажды утром Никита проснулся от лая Вьюги. Дверь избы была распахнута. Собака бегала вдоль изгороди, тревожно подавая голос. Плетнев натянул на босу ногу сапоги, схватил ружье и вышел на крыльцо. Чуткое ухо сразу поймало непривычные звуки: конское ржанье и людской говор. Увидев хозяина, Вьюга, как и в ту лунную ночь, одним махом перескочила изгородь. На тропу выехали два всадника. Охотник оперся руками на стволы ружей, молча разглядывая людей.

Впереди ехал высокий плотный старик с обрюзгшим лицом, квадратной нижней челюстью и седыми бакенбардами. На нем был поношенный казачий мундир. На вороном жеребце всадник держался легко и уверенно. Второй всадник выглядел лет на десять моложе первого, одет был в простой костюм, как одевались большинство служащих на приисках, и старомодную шляпу, сдвинутую на затылок. Его глаза прикрывали большие очки, под мясистым носом чернели коротко стриженные усы, и сразу же от нижней губы начиналась темная короткая бородка. Серая лошадь под ним плясала, шла боком, перебирая тонкими ногами, всхрапывая и задирая голову. Оба всадника были вооружены карабинами, а позади седел у каждого виднелись объемистые тюки.

С громким лаем Вьюга бросилась навстречу чужим, запрыгала перед мордами лошадей. Старик взмахнул плеткой, но собака увернулась от удара. Плетнев пытливо оглядел всадников. Они его тоже заметили, тот, что был помоложе, сказал:

— Кажется, мы имеем удовольствие видеть хозяина? Бонжур, монсиньер, — он снял шляпу и шутливо поклонился. — Принимай гостей, таежный князь.

— Кто такие будете? — не отвечая на приветствие, спросил Плетнев. Ему не понравилось кривляние очкастого.

— Смиренные путешественники, любители природы.

— Убери собаку, черт бы ее побрал, — крикнул старик. — Она покусает лошадей. Но прежде я исполосую ее шкуру.

— Легче, господин хороший, — нахмурился Никита. — Не больно махайся-то, — и позвал Вьюгу. Лайка нехотя повиновалась, взбежала на крыльцо и оттуда рычала, не спуская глаз с пришельцев. Всадники спешились, привязали лошадей к изгороди и вошли с хозяином в избу. Вьюга, рыча, легла у порога.

— А вы, мон шер, не очень приветливо встречаете путешественников, — заговорил человек в очках, мельком оглядывая жилье охотника. Он вытянул онемевшие от долгой езды ноги, снял выгоревшую на солнце шляпу и обмахивал ею потное лицо.

— В тайге живу, — коротко ответил Плетнев. — Здесь всякий народ попадается.

— Он прав, — поддакнул старик, в котором нетрудно было и без мундира узнать бывшего офицера. Все движения его — резкие и четкие, выдавали старого служаку, а говорил он громко, отрывисто, словно командовал ротой. — Знаю и я таежных бродяг. Народец — оторви да брось.

— Убедили, согласен, и довольно об этом, — прервал человек в очках. — Я философию на пустой желудок плохо воспринимаю. Лучше давайте позаботимся о завтраке.

Никита растопил печь, поставил на нее закопченный чайник. «Откуда взялись такие? — думал он. — Зачем приехали?». Пока он возился у печи, приезжие внесли свои тюки и распаковали их. На столе появились консервы, колбаса, рыба и бутылка с вином. Бывший офицер достал два серебряных стаканчика, нож и вилки. Все это он хозяйственно разложил на чистой салфетке, открыл банку с сардинами и обратился к товарищу:

— Начнем. И ты, хозяин, садись.

— Благодарствую, — отказался Плетнев. — Не привычен к вину.

— Садись, садись, — настойчиво приглашал очкастый. — За знакомство нельзя не осушить по единой чаре.

«За стол уселись, а лбы не перекрестили», — неприязненно подумал охотник. Он сел сбоку стола, искоса поглядывая на гостей.

— За знакомство, — человек в очках поднял стаканчик с вином. — Смею заверить, прекрасный коньяк. Кстати, позвольте представиться, — он шутливо поклонился. — Горный инженер Андрей Антонович Сомов. А это (поклон в сторону спутника) — Николай Александрович Вихорев. Есаул в отставке. А тебя как зовут, хозяин?

— Иван Гаврилов, — пробормотал смутившийся охотник.

Старик, нетерпеливо барабаня пальцами по столу, ждал, когда инженер сядет.

— Знакомство состоялось. Господи благослови, — Сомов чокнулся с есаулом. Все выпили и принялись есть. Никита закашлялся, побагровел, у него дух захватило от крепкого вина. Сомов и Вихорев расхохотались. Горный инженер снова наполнил стаканчики.

— По второй, — провозгласил он.

— Не буду, — Плетнев решительно отодвинул свою кружку и прикрыл ее ладонью. — Не могу.

— Отказываться?! — блеснул очками Сомов. — От божьего дара отказываться? Да знаешь ли ты, о несчастный, что это за вино? Его выжимали из лучших сортов винограда, годами держали в дубовых бочках. А виноград сам бог вкушал. Ergo — ты обижаешь отказом бога.

— Не буду, — еще решительнее повторил Никита.