Ангел Экстерминатус

— Для Фиренцийца Железная пещера была всего лишь интеллектуальной забавой, но я увидел, как ее можно использовать в целях защиты так, чтобы противник, ничего не подозревая, решился на необдуманный штурм — и оказался пленником ее топологии.

— Впечатляет, — признал Кроагер. — А существуют другие такие лабиринты?

— Да, есть еще один, — с почти явной неохотой ответил Пертурабо.

Форрикс удивился, хотя и не подал вида. Он не знал, что Пертурабо построил второй лабиринт, но с другой стороны он вообще мало что знал о делах, которым посвятил себя примарх в этот сумбурный период, начавшийся после побоища с братскими легионами.

— Где он? — спросил Фальк. — На Исстване-V?

— Нет, он находится на борту космического скитальца, который Восьмой легион превратил в тюрьму. Я построил копию этого лабиринта, чтобы мой брат из этого легиона мог позабавиться в нем с одним… скажем так, на удивление изобретательным пленником.

— И кто же это? — уточнил Форрикс.

Этот вопрос Пертурабо проигнорировал и пошел дальше по хитроумному переплетению коридоров, следуя невероятному маршруту, который, однако, вел их все ближе к потаенному центру. Форрикс глядел в спину примарху и размышлял о том, что же это за пленник, для которого понадобилась столь замысловатая темница.

Спустя некоторое время (которое хронометр в доспехе Форрикса не смог точно определить) освещение в туннелях начало меняться. Мерцание факелов перешло в мягкое сияние свечей, которое отмечало центр лабиринта. Еще один поворот — и они оказались у цели.

Форрикс, в отличие от остальных, знал, какое зрелище их ждет, и потому с удовольствием наблюдал, с каким удивлением они осматривают обитель примарха. Голг как-то назвал здешнюю обстановку «организованным хаосом», Харкор же сказал короче: «бардак». Но Форрикс понимал, как обманчив этот беспорядок, в котором чертежные доски теснились рядом с инструментами для создания макетов, рейсшинами и рамами для пергаментов, а поверх всего громоздились горы рукописных свитков.

Эти вещи не появились здесь случайно, накапливаясь со временем, словно осколки былых времен; нет, это была скрупулезно упорядоченная коллекция, собранная гением, не уступавшим Магнусу или Жиллиману. Центральный сводчатый зал казался скромным по сравнению с масштабом и замысловатостью самого лабиринта, но по размерам не уступал промышленному цеху. Стены были облицованы потрескавшимся камнем, который, судя по его виду, извлекли из каких-то погребенных руин, после чего кропотливо восстановили кладку как можно ближе к оригиналу. Одну стену украшали фрески с изображениями существ, похожих на огромных птиц; на другой была частично осыпавшаяся глиняная мозаика, показывавшая панорамную сцену, на которой группа мужчин и женщин стояла вокруг фигуры с нимбом из золотистого света.

Были здесь и картины, чьи поблекшие краски защищали мерцающие стазисные поля: на одной — полуобнаженный мужчина в пустыне и лев у его ног; на другой — неоконченной — сидящая женщина с ребенком на руках, окруженная восторженными почитателями, и огромный храм, который восстанавливают строители, и сражающиеся всадники.

Тут и там стояли массивные столы, заваленные свитками пергаментов, чертежными угольниками, деревянными транспортирами и измерительными линейками. Рядом с инструментами инженера и математика расположились инструменты воина, полководца, анатома и государственного деятеля. На больших кульманах были закреплены архитектурные чертежи для грандиозных павильонов, великолепных амфитеатров, огромных промышленных комплексов и жилых ульев, неприступных цитаделей и изысканных дворцов, которые могли бы соперничать с горной твердыней самого Императора.

Питер Эгон Момус прослезился, когда увидел эти чертежи, и стал умолять Пертурабо позволить ему воплотить их в жизнь. Ни один терранский архитектор никогда не дерзал мечтать о таком великолепии, ни один строитель, даже самый смелый, не задумывался о том, как создать такие волшебные здания в реальности. Не стоило удивляться тому, что их спроектировал Железный Владыка, но все же трудно было представить, что столь потрясающие творения были созданы тем, кто так глубоко погряз в разрушении.

Гениальность Пертурабо воплощалась не только в чертежах: на других столах и верстаках стояли сотни искусно сделанных механизмов и разнообразных безделушек, изящных и хрупких — и тем не менее созданных этим гигантом. Серебряная лира в форме лошадиной головы, позолоченные яйца, ажурные клетки, в которые никто бы не решился посадить живых птиц, и миниатюрные машины войны теснились рядом с механическими моделями животных и техники, людей и ксеносов. Среди них выделялась модель «Пса войны», и у Форрикса при виде панциря титана, раскрашенного в красный, черный и желтый цвета, возникло гнетущее предчувствие.

Этот зал был настоящей сокровищницей, искусственная атмосфера которой сохраняла в неприкосновенности все эти чудесные творения и артефакты из древнейшей истории Старой Земли. Никто, кроме Трезубца, не знал о его существовании, что Пертурабо вполне устраивало. Пусть все и дальше считают, что после стольких лет военного строительства он превратился в простого ремесленника, и не подозревают о таких художественных наклонностях.

Пертурабо отослал Железный Круг в свободную часть зала и двинулся сквозь творческий беспорядок к гололитическому столу с бронзовой окантовкой, который своей непритязательностью выделялся среди прочих вещей. На его поверхности светились, сменяя друг друга, курсовые векторы, отметки геостационарных стоянок и пунктиры траекторий. Вместе они составляли карту неба этого мира, где огромный железный флот замер в ожидании приказа Пертурабо уйти с орбиты и отправиться на следующую кампанию магистра войны. Железные Воины вообще остановились на этой планете лишь потому, что появился шанс нанести урон легиону, который они презирали — люто и абсолютно заслуженно. Планета пострадала именно из-за того, что Дорн так хвалился превосходством своих Имперских Кулаков, и сыны Пертурабо с удовольствием использовали эту возможность унизить его легион.

К тому же после того, что случилось на Фолле, убивать воинов VII-го было приятно вдвойне.

Пертурабо окинул взглядом картину на дисплее, и через секунду изображение сменилось, показывая теперь совершенно другую планету, однако Форрикс успел заметить, что на предыдущей голограмме было гораздо больше кораблей, чем числилось в их флоте. Корабли Железных Воинов застыли без движения, а эти новые суда очерчивали переплетающиеся дуги в опасной близости от них.

— Третий легион уже здесь? — спросил он.

— Да, — подтвердил Пертурабо. — Но насколько я знаю своего брата, он не объявит о прибытии, пока не скоординирует все совершенным образом, а на это уйдет не один час.

— А мы знаем, зачем Фениксиец вообще назначил эту встречу? — поинтересовался Фальк.

— Не знаем, — Пертурабо не скрывал любопытства. — Фулгрим пока не соизволил сообщить причину, только сказал, что она фантастична.

Форрикс прищурился:

— Фантастична?

— Это его слова.

— Я так и понял, — сказал Форрикс, на что Пертурабо криво улыбнулся.

— Мой брат всегда был склонен к излишней театральности, а теперь, когда мы встали на сторону магистра войны, эта черта только усилилась.

Железный Владыка не был особенно близок с остальными примархами, но стремление Фениксийца добиваться совершенства во всем стало той общей почвой, на которой эти два сверхвоина могли общаться если не как любящие братья, то хотя бы как соратники. Для Детей Императора путь к идеалу заключался в постоянном развитии, для Железных Воинов — в строгой дисциплине и тщательном планировании; однако оба пути, пусть и столь несхожие, вели к одной цели.

Пертурабо вывел на экран схему очередной солнечной системы с наложенными на нее варп-коридорами, где также были показаны последние имметеорологические прогнозы формирующихся штормовых фронтов. Изображение сфокусировалось на красной планете, поверхность которой почти полностью покрывали металлические наросты — пятна блестящей стали и ядовитых газов.

— Марс? — уточнил Фальк, опираясь на край проекционного стола. Непринужденность, с которой он держался, заставила Форрикса пожалеть, что этого воина не включили в состав Трезубца раньше.

— Верно подмечено, Фальк, он самый, — ответил Пертурабо, бросив в сторону Форрикса многозначительный взгляд. — Хорус не может начинать наступление на Терру, не обезопасив себя со стороны Марса, так что, полагаю, Фулгрим прибыл заручиться нашей поддержкой, чтобы захватить храмы-кузницы. Если я прав, то нам нужно заранее приготовить соответствующий план.

— Но разве нам не поручено собственное задание? — удивился Кроагер. — Неужели крашеные болваны Фулгрима будут указывать, что нам делать?

— Задание у нас было, — прорычал Пертурабо так, что стало понятно: дальнейшие расспросы, которые опять вернут всех на Фолл, продолжать не следует. — Теперь мы ждем от магистра войны новых приказов, а пока их нет, я пойду навстречу Фулгриму и послушаю, что он хочет сказать.

Кроагер понимающе кивнул и, сложив руки на груди, стал изучать ареографию красной планеты. Форрикс рассматривал воина еще мгновение, гадая, как быстро его бесхитростная прямота истощит терпение примарха. Если это все-таки случится, то Кроагера найдется кем заменить. Затем Форрикс переключил внимание на поверхность Марса, где были подсвечены разные регионы: фабрики, храмы-кузницы, укрепленные тыловые комплексы. Все они еще оказывали сопротивление силам Механикум, присягнувшим магистру войны.

— До них будет трудно добраться, — резюмировал он, изучая размещение вооруженных сил и границы укрепленных зон вокруг кузниц.

— Это так, — признал Пертурабо. — Но с их захватом нельзя медлить. Южные боевые кузницы Аркадии и линия Лабиринта Ноктис все еще в руках врага. Если они получат подкрепления, то смогут угрожать путям снабжения из арсеналов «Мондус Гаммы» и «Мондус Оккюлум».

— Вы думаете, лоялисты попробуют снова захватить… — начал Кроагер.

Пертурабо ударил кулаком по столу с такой силой, что световые поля голограммы, воссоздававшие топографию Марса, задрожали; задрожал и Кроагер, который не понимал, чем именно провинился.

— Не называй их «лоялистами», — предупредил Пертурабо. — Если они лоялисты, тогда кто мы? Они — враги. В этой битве не будет лоялистов и предателей, только победители и побежденные. Запомни это.

— Я запомню, милорд. Прощу прощения, — сказал Кроагер.

Пертурабо кивнул, мгновенно успокаиваясь. Гнев примарха быстро разгорался, но так же быстро и стихал. Железный Владыка разжал кулак и, забыв о промахе Кроагера, заговорил о первых действиях в кампании против марсианских кузниц, которая, похоже, будет одновременно и дерзкой и грозной. Он только начал описывать блокаду нагорья Тарсис вокруг Лабиринта Ноктис, как его прервала трель вокс-сигнала.

— Что? — спросил Пертурабо, нетерпеливо ткнув пальцем в край стола.

— Милорд, извините, что прерываю, — вежливый голос принадлежал Солтарну Фулл Бронну, Камнерожденному, — но Дети Императора прибыли.

— Знаю. Я вижу, как их флот кувыркается на орбите.

— Нет, милорд, — возразил Камнерожденный. — Они здесь, на поверхности планеты. Уже.

Пертурабо вздрогнул, как будто от удара: ведь флот бывшей 28-й Экспедиции всего несколько минут назад вышел на орбиту, с которой можно запускать трансатмосферные летательные аппараты.

— Не может быть. Фулгрим никогда не начинает высадку без тщательной многочасовой подготовки. Ты, наверно, ошибся.

Даже шипение помех не могло скрыть замешательства Фулл Бронна: Форрикс чувствовал, как тот обдумывает слова, чтобы осторожно возразить примарху.

— Милорд, за входом в долину приземлилось более трехсот десантных кораблей, — сказал наконец Фулл Бронн. — На них символика Третьего легиона, хотя ее не очень хорошо видно под новыми знаками, которые мы пока не можем идентифицировать.

— Фулгрим здесь? — Пертурабо словно не мог поверить в то, что сам говорил, и Форрикс понял, что его генетический отец знает своего брата совсем не так хорошо, как думал.

Какие еще сюрпризы приготовил Фениксиец?

Глава 4

КАЗНЕННЫЙ

КАРНАВАЛИЯ

БЛИЖЕ ЧЕМ БРАТЬЯ

Великая истина, которую рано или поздно должны принять все живые существа, заключается в том, что жизнь конечна, что энергию, которую они черпают во вселенском источнике, однажды придется вернуть. Эту истину апотекарий Фабий считал лишь следствием плохого воображения. Жизнь была такой же движущей силой, как любая другая: как электричество, как варп-огонь, и стоило лишь убрать из уравнения абсурдные понятия морали, добра и зла, как вопрос восстановления этой силы переходил в область обычной биоинженерии.

Его лаборатория на «Андронике» была местом чудес и откровений, — местом, где секреты жизни, и смерти, и тонких границ между ними вскрывались скальпелем и обнажались перед его могучим интеллектом. Она представляла собой лабиринт извилистых проходов, куполообразных залов для вивисекции и герметично закрытых комнат со смотровыми отверстиями из армированного стекла, через которые можно было наблюдать за гротескными кошмарами внутри.

Жизнь здесь создавалась, трансформировалась и уничтожалась. Чтобы иметь возможность проводить эксперименты над живой тканью, еще дышащими существами и трупами, Фабий устроил в своем логове склад опытных образцов человеческого, сверхчеловеческого и ксеносского происхождения. Вооружившись отполированными стальными лезвиями, он мародерствовал на полях сражений недавно зародившегося восстания, и в итоге собрал алхимическую коллекцию из вещей жутких, священных и божественных. Прогеноиды, извлеченные из живых и мертвых на Исстване-V и Призматике, дали Фабию генетические мастер-ключи к семи из императорских легионов — последовательности кодов, которые помогут ему сделать его величайшее открытие.

Разгадать тайны самого Императора.

Криозамороженное тело, лежавшее перед ним, отвлекало от этой задачи, однако и оно было важно. Тело выглядело грубым и нескладным, но Фабий уже работал над ним раньше: перенаправлял синаптические рецепторы, чтобы при малейшем намеке на боль в мозге объекта возникал взрыв удовольствия. Теперь внутреннее устройство тела было столь изящно, что Биологис культа Механикум при виде него зарыдали бы от ужаса и восхищения.

В операционном зале клубился ледяной туман: мощные холодильные установки, пыхтевшие и рычавшие под металлическим настилом, убили все тепло.

Сконструированный специально под него Хирургеон сидел на плечах, словно любопытный наблюдатель, и его причудливые многосуставчатые лапы метались вокруг Фабия, то ушивая кровоточащий сосуд, то прижигая открытую вену, так что казалось, будто они наделены собственным разумом. Эти щелкающие отростки были ловчее его настоящих рук, но он получал удовольствие, ощущая мягкие влажные ткани раскрытого тела под осязательными элементами перчатки.

Фабий был облачен в доспех, подогнанный под его сухопарую фигуру и усиленный в поясе и плечах, чтобы лучше нести вес Хирургеона. В дополнительных отсеках и наручах индивидуальной работы скрывались многочисленные инструменты, предназначенные для пыток и лечения. С плеч спадал длинный грязно-белый плащ, подол которого был заляпан пятнами крови.

Жидкие волосы, бесцветные и безжизненные, висели спутанными прядями, и на исхудавшем от плохого питания лице блестели черные как смоль глаза. Сухой язык, порой пробегавший по безгубому рту, делал его похожим на ящерицу, пробующую воздух.

— Ты до сих пор не закончил? — произнес голос из дальней части лаборатории, но Фабий не обернулся, продолжая работать. — Легион вот-вот начнет сбор для высадки на поверхность.

— Они уже улетели, — сказал Фабий. — Железный Владыка скоро будет принимать в гостях Фениксийца и его безупречное воинство.

— Я должен быть с ними! Ты обещал, что я буду с ними!

Фабий пожал плечами.

— Появились более важные дела, — сказал он. — Будь благодарен, что я вообще тобой занимаюсь. Если бы выбор стоял за мной, я бы позволил тебе умереть.

— Я и умер.

Фабий отмахнулся. Тонкости семантики его не интересовали.

— Жизнь, смерть. Слова. Жизнь — это просто механистический процесс, а тело — машина, которую можно запустить заново, когда ее движущая сила иссякает.

— Тебе легко рассуждать, апотекарий, не ты мертв.

— И не ты. Впрочем, если продолжишь отвлекать меня, я могу это исправить.

— Примарх убьет тебя.

— О, какая ирония: нас казнят одним мечом… — засмеялся Фабий.

Голос умолк, что удивило Фабия, но это давало ему шанс продолжить работу в тишине. Разрез был предельно аккуратен: меч был так остр и ударил с такой силой, что ткань, в сущности, оказалась повреждена только в месте этого разреза. Завершающий удар совершенной точности — такой мог нанести только примарх.

— Почему вообще так долго? — спросил голос, и Фабий заскрипел зубами в ответ на подразумевавшееся обвинение в медлительности. — Разве ты не лучший в своем деле? Или это было просто пустое бахвальство?

Фабий удержался от язвительного замечания и подавил желание выместить раздражение на лежащем перед ним теле. Он просто сказал:

— Все пучки нервов в основании шеи были рассечены, и поверь мне, если я соединю их неправильно, последствия будут отнюдь не приятны.

— Я переживу боль.

— Придется пережить, — пообещал ему Фабий. — Немыслимую боль. Ты узнаешь боль, подобной которой еще не испытывал, и восторг сведет тебя с ума. Каждое мгновение жизни, что я тебе дарю, будет симфонией боли и удовольствия. Полагаю, ты будешь с равной силой ненавидеть меня и боготворить.

— Фабий, знай, что я всегда тебя ненавидел.

Фабий повернулся к говорящему и ухмыльнулся. Это была порочная ухмылка черепа, который знает, что живые скоро станут такими же, как он.

— Ты впустую растрачиваешь на меня свою ненависть, — сказал Фабий. — Меня слишком мало заботит факт твоего существования, чтобы она что-либо для меня значила. И моего внимания требуют куда более важные вещи, чем это лоскутное уродство.

— Когда-нибудь я тебя убью.

— Не убьешь, — сказал Фабий.

— Ты заносчив.

— А ты глуп. Подумай о всех тех ощущениях, что ждут тебя, о зовах плоти и крови, которые предстоит утолить. Представь лучи славы, в которых тебе не доведется искупаться, если выведешь меня из себя и я тебя убью.

— Сам примарх приказал тебе восстановить меня, — произнес голос, почти взмолился.

— В приступе беспричинного раскаяния, — ответил Фабий, вновь склоняясь к своей работе и нетерпеливо щелкая Хирургеоном. — О чем он, должно быть, уже сожалеет. Нет, друг мой, не сомневайся: если ты умрешь здесь, никто не будет по тебе скорбеть. Твои братья-капитаны уже плетут интриги, рассчитывая занять твое место…

— Я вернусь, став сильнее и могущественнее, чем когда-либо!

— Вернешься, — согласился Фабий, поворачиваясь спиной к источнику голоса. — А теперь замолчи и дай мне спокойно поработать.

В дальнем углу темной лаборатории на закрепленных вертикально хирургических спицах, питательных трубках, кровяных насосах, электрокортикальных стимуляторах и охлаждающих спиралях, не дававших мозгу умереть, восседала отрезанная голова.

Голова и тело должны были быть едины, но их разделило одним ударом золотого меча, принадлежавшего Фулгриму.

Отрезанная голова смотрела, как Фабий работает над ее мертвым телом, и мечтала о том, каким разнообразным мучениям подвергнет апотекария.

Возле места высадки Детей Императора, в трех километрах от входа в долину, должно быть, одновременно начался триумфальный парад и поднялось восстание. Это было единственное разумное объяснение приближавшимся шумам, цветам и движениям. Десять тысяч смертных шли в авангарде Третьего Легиона — безумная орда кричащих мужчин и женщин, несших развевающиеся знамена и издававших нестройный грохот с помощью инструментов, которые просто не могли быть созданы психически здоровым музыкантом.

Перед ордой плыли клубы цветного пахучего тумана, раздуваемые осоловевшими огринами, чьи подогнанные по фигуре доспехи были приколочены к шкуре острыми шипами. Форрикс со смесью гнева и ужаса взирал на приближающуюся толпу, на этот карнавал, чествующий все извращенное и низкое, что было известно человеку.

Старшие офицеры Железных Воинов собрались у барбакана на южной части контрвалационной стены, чтобы поприветствовать Фениксийца и его лордов-коммандеров, и чем же их встречали? Карнавалией и сумасшествиями? Форрикс перевел взгляд на Пертурабо, ожидая увидеть перемену в настроении, вызванную этим оскорбительным зрелищем, но примарх сохранял непроницаемое выражение лица — спокойный как камень, равнодушный, как механические воины Железного Круга, выстроившиеся за ним полукругом. Форрикс стоял по правую руку Пертурабо, и его тяжелая броня блестела несмотря на то, что у сервов-оружейников был минимум времени на приведение ее в порядок. Примарх вывел их из Железной Пещеры и объявил сбор легиона, едва Фулл Бронн сообщил о прибытии Детей Императора. За их спинами гудело сто два «Лэнд рейдера» с золото-черной символикой, и в небо приветственно вздымались вытянутые бронзовые дула тяжелых артиллерийских орудий. Орудия поменьше были выстроены аккуратными рядами в честь встречи двух полубогов, и их наводчики красовались в красно-коричневых плащах Стор Безашх.

В тени монолитных стен десятки тысяч торакитов, сгруппированных в роты, метались под ударами электрокнутов, которыми надзиратели загоняли их в строй. Перед ними располагались двести гранд-батальонов Четвертого легиона, пятьдесят тысяч воинов в янтарно-вороненых доспехах — словно ряды статуй варварского царя, страшащегося встречи с душами тех, кого его армии отправили в загробный мир.

Столь могучего и великолепного зрелища не видели со времен резни на черных песках Исствана. Это воинство предназначалось для покорения звезд и перекраивания галактики; однажды оно заставит Императорский Дворец на Терре содрогнуться до основания. И это воинство было лишь одним из многих в армии магистра войны.