Умри, ведьма!

По норочкам спят ласточки, По гнездышкам — касаточки, На дереве спят соколы, Под деревом спят соболи.

Потом песня переменилась, и языки пламени послушно вытянулись, заиграли в полную силу.

Говорит куна куне: — Это кто там во гнезде? Это кто там во гнезде, Во глубоком во дупле? — Во глубоком во дупле Сидит семеро птенцов. Сидит семеро птенцов, Серых семеро совят. Уж как трех-то мы съедим, Трех-то детям отдадим, У седьмого, у последнего, Только крылья объедим! То не семеро совят — Семеро бесенят. Семеро бесенят, Они тоже есть хотят. Они кун-то подождут Да на части разорвут!

На последних словах шеламцы разом хлопнули в ладоши, огненное кольцо разорвалось на четыре части, зашипели, извиваясь, последние языки пламени и пропали в рукавах колдунов.

— Вот и поделили Силу-то, — сказал довольный Кир. — Ты где хорониться надумал, Гис, ежели не тайна?

— Да какая там тайна? Я и не думал толком. Неловко как-то. Будто на похоронах за вдовой ухлестывать. Можно к выкупным маркграфам податься. Они на своей земле хозяева, королевская воля им не указ. Опять же, не первый год с дивами воюют, знают, как шеламца приветить.

— За… Забудь ты про маркграфов! Король им не указ, но против островных магов и они не попрут. Мы вот с Густом надумали за Шелам уйти.

— Наскрозь? — не без ехидства поинтересовалась женщина.

— А, бодай тебя! — огрызнулся Кир. — Закрайком, как все добрые люди. В Зашеламье небось королевствов-то много. А колдуны везде нужны.

— Да помолчи ты, огрызок шеламский! — бросил Густ сердито. — Шуршит навроде что-то в кустах!

Кали замер, но, когда два колдуна, разводя руками подлесок, стали приближаться к нему, понял, что обнаружен, и бросился в бега.

Не тут-то было! Они в момент догнали его, скрутили и потащили назад к костру.

— Пацаненок какой-то подглядывал за нами! — закричал Кир.

— Пацаненок, говоришь? — Гис усмехнулся. — Да у него, верно, у самого пацанята по двору бегают. Нет, таких гостей к нам еще не жаловало. Небось сидел в кустах да прикидывал, сколько за наши четыре головы солдаты дадут.

— За шеламцев? Ты что сдурел, Гис?

— Это не я, это время сдурело. Королевский указ забыл? Что только делать с ним теперь? Лица наши он видел.

— А то их без него мало народу видело? — спокойно возразила женщина. — Вот только метку ему на память о нынешней ночи оставлю.

Она размахнулась и ударила Кали по лицу. Он взвыл по-звериному. На его щеке ясно отпечатались четыре точеных пальчика — будто раскаленным железом приложило.

— Отпустите его, ребята, — велел Гис, поморщившись. — Он ведь сейчас весь Шелам перебудит.

Шеламцы разжали руки, и Кали с воем, не разбирая дороги, бросился в ночную темноту.

— Зря ты так, Десс, — сказал Густ. — Теперь о нас еще хуже думать будут.

— А тебе что за разница? — возразил Гис. — Худо, хорошо ли, а нынче тебя всякий ловить будет. Ты теперь — верный доход, кусок хлеба для детишек.

— В Зашеламье уходить надо, — повторил Кир.

— Уходите, — тихо и зло сказала женщина. — Пусть будет так. У кого ничего здесь нет — уходите. А я останусь с Клаймом. И если кто-нибудь хоть горсть земли с его могилы возьмет… — Она отвернулась от людей, прижалась лицом к стволу дерева и заплакала.

— Неладно получилось, — пробормотал Густ. — Ну да всяко уходить надо, рассветет скоро. Прощай, Гис. Прощай, Десс.

— Прощай, Гис, — повторил Кир.

Они растаяли в темноте.

Гис положил руки на плечи женщины и тихо стал ее уговаривать:

— Полно, Десси, полно, не убивайся. Осень придет, горе водой унесет.

— Осень… — Женщина шмыгнула носом, высморкалась в пальцы. — Осенью, верно, у каждого тут горе будет. Не меньше, чем мое…

Часть первая

БЕЛЫЙ ЗАМОК

Лето

Ты скажешь: «Ладно, они берут числом, у них толстые стены, пушки, солидные запасы стрел, что ни говори — они сильнее. Ну, пусть. Я боюсь, порядком боюсь! Так! Ладно! А теперь, кода я отбоялся как следует, вперед!» А те так удивятся, что ты не боишься, что сами сразу начнут бояться, и ты одержишь верх! Потому одержишь, что ты умнее, у тебя больше воображения, потому что ты свое уже отбоялся заранее. Вот и весь секрет.

Жанна д’Арк — Карлу VII (по свидетельству Жана Ануя)

Глава 1

Радка навалилась на тугую дверь, уперлась плечом и задиком, выставила на крыльцо подойник и ведерко с нагретой водой, выскользнула сама. Зажмурилась, поймав на лицо косые лучи утреннего солнца, зевнула, протерла глаза и ойкнула. Ступенькой ниже сидела и дремала, обняв колени, незнакомая женщина. Вернее, как раз от Радкиной возни и ойканья она и проснулась, протерла глаза, отбросила за спину бледно-рыжую косу.

— Что, не узнаешь? Подурнела сильно? — спросила она, усмехаясь.

И тут Радка ее узнала. Лицо ночной гостьи было ужас как похоже на лицо Радкиной матери, разве что немного моложе, смуглее и суше.

— Тетя Дионисия… — прошептала девочка.

— Так-таки тетя? А может, кто другой? Кто я тебе, Радушка? Тетка?

— Сестрица… — протянула Радка с опаской.

Сестрица не сестрица, еще посмотреть надо, а что лесная девица — это ясно. А из Шелама мало ли что прийти может!

Но женщина уже ласково притянула Радку к себе, чмокнула в висок, обдала запахами солнца, травы и немытых волос.

— Помнишь, — сказала она тихо. — Большая уже стала, а помнишь. Хорошо!

Радка помнила.

Сестрица Десси приходила к ним в гости лет шесть или семь назад, принесла матери шерстяную, в красную и черную клетку дивно-мягкую юбку, а Радке деревянного конька, который умел топать ногами и качать головой.

Если уж совсем честно, то сильней всего запомнился Радке этот самый конек, да еще как мать вдруг спросила:

— А отец-то как?

И Десси ответила:

— Отец тебя забыть не может.

Радка потом много недоумевала, отец тогда и впрямь дня на три уезжал в город, только с чего ему мать-то забывать?

Вернувшись и услыхав от соседей, что Десси была в гостях, он побелел и сказал тихо и страшно:

— Чтоб я больше имени этой твари в своем доме не слышал.

Конька Радка от греха подальше утащила за баню, построила ему конюшню из щепочек и там оставила. Мать дареную юбку тоже ни разу не надевала.

Потому-то Радка и не хотела сразу признаваться сестре, чуяла, что ввязывается в не шибко приятную историю. Она решила поскорее чмокнуть Десси и сбежать, но Десси вдруг сама отпустила ее, насторожилась, прислушалась к чему-то, словно кошка, не ушами, а всем телом.

Радка ухватилась за подойник. Не иначе, отец решил узнать, с чего это дочка устроилась мух половить на крыльце. Точно! Заскрипели в сенях половицы, растворилась дверь. Радка соскочила наземь, но отец ее даже не заметил. Он уставился на сестрицу Десси.

— Ты тут еще откуда взялась? — Голос его не предвещал ничего хорошего.

— Я на постой пришла проситься.

— Что ж, больше некуда было?

— Некуда, — подтвердила Десси. — Если б было куда еще, разве стала б я тебя тревожить?

— Коли просить пришла, так не держи себя, как последняя…

Радка ошарашенно вертела головой. Она чуяла, что отец боится, а сестре весело, хотя должно быть наоборот.

— Март, — из-за плеча отца выглянула мать и осторожно погладила его по руке, — Март, света ради. Не при людях.

Дверь захлопнулась, но Радка услышала, как мать в сенях торопливо говорит:

— Марти, она же все-таки дочь мне…

— Дочь, говоришь? А что она десять лет была солдатской подстилкой, про это забыть прикажешь?

— Марти, ей же вправду больше идти некуда! Что о нас люди говорить будут, если мы ее прогоним?

— А что будут люди говорить, если я начну всякую шелупонь с улицы пускать?

Десси улыбнулась.

— Вот я и дома, — сказала она. — А ты к козам пойдешь?

— Угу.

— Ну так я с тобой. Все лучше, чем эти песни слушать.

* * *

С козами они управились на удивление быстро. Десси обнимала каждую за шею, почесывала ей лобик и промеж рогов, приговаривала что-то ласковое, и рогатые бандитки тут же вытягивались в струнку, не сводя с лесной девицы влюбленных янтарно-желтых глаз. Ни одна ногой не дернула.

На пороге дома сестер поджидал Март. Радка с полным подойником сразу шмыгнула на кухню, а Десси кивнула мужу матери, будто старому приятелю, и сказала:

— Так я в зимней избе поживу пока.

И, не дожидаясь ответа, побрела на нежилую половину.

Март не сдвинулся с места, лишь посмотрел ей вслед и выговорил с ненавистью:

— Рожачка!

Десси остановилась, обернулась, держась за дверную ручку. (Только сейчас Радка увидела, что сестра еле стоит на ногах от усталости.)

Десси ответила отчиму тихо, без угрозы, будто совет давала:

— А ты поостерегись. В спину ведь говоришь — не в лицо…

Глава 2

Десси проснулась за полдень и, не открывая еще глаз, потянулась по старой привычке проверить — тут ли еще Клайм или улизнул потихоньку. Уперлась ладонью в доски и вспомнила наконец, где она и что она.

Обругала себя дурищей несусветной, велела себе не реветь, перевернулась на спину и стала слушать незнакомые звуки. По-иному, не так, как в крепости, хлопали двери, по-иному скрипел ворот колодца. На летней половине шебуршала кочерга, и это тоже было чудно. Чудно, что не она, Десси, стоит сейчас у печного устья и выгребает золу.

Впрочем, если подумать как следует, так это ее, Дессин, единственный прибыток с самой весны. Больше не придется вскакивать ни свет ни заря, чтоб накормить дюжину, а то и больше прожорливых мужиков. Караульщики обожали завалиться поутру всей командой в десятников дом и потребовать у десятниковой дочки угощения. Знаки внимания оказывали, понимаешь ли, прорвы ненасытные! А то им было невдомек, что как насмотришься на их грязные лапы да жующие челюсти, целоваться уже вовек не захочется.

По закрытому ставню что-то снаружи застучало, заскребло. Десси выскользнула из-под одеяла (раздеться она с утра поленилась), распахнула ставни и отшатнулась. В окно нахально — будто к себе домой возвращался — влетел огромный аспидно-черный ворон. Уселся на матицу и искоса глянул на шеламку.

— Ты к добру или к худу? — спросила она.

Ворон не шелохнулся. Сердце Десси подпрыгнуло к самому горлу.

— Клайм, это ты?

Опять тишина.

«Ладно. Значит, просто ворон. Чокнутый ворон, что тут такого?»

Десси порылась в карманах юбки — думала найти монетку, но обрела лишь кусок сухаря, который положила на окошко:

— Вот, откушай, не взыщи. Чем богаты, тем и рады.

Ворон презрительно взъерошил перья и, не удостоив сухарик взглядом, мягко спланировал с матицы на подоконник, а оттуда — назад, в синее небо.

Десси выглянула в окно. Отчим с матерью, как назло, трудились на огороде. Увидев Дессиного гостя, отчим потянулся было за комом земли, но потом раздумал и просто проводил птицу взглядом. Ну все. Теперь разговоров на три дня хватит.

Десси повытряхнула из волос и одежды сено, поспешно спустилась вниз и, кивнув матери, углубилась в заросли сорняков на морковной грядке. Отчим таскал воду из дождевых бочек и, проходя мимо падчерицы, не упускал случая поворчать:

— Ворон-то на дворе — к несчастью, мне дед еще говорил… Приютили ее, гулену, будто путную, так она всю нечисть шеламскую за собой притащила… Скоро небось водяницы в бочках поселятся, в баньке кикимора париться будет… Ну что смотришь, рожачка бесстыжая, не терпится ночью во дворе с нежитью всякой голышом поскакать?..

«Чрево шеламское, да он тоже свихнулся! — подумала Десси, трудясь над грядкой с вдохновением дождевого червя. — Уже всех добрых хозяев помянул да половину из них в гости зазвал. Любому из наших и вдесятеро меньшее не простилось бы. А здешних Шелам, видать, и за людей не считает — оттого они и могут что угодно говорить».

Поймала предостерегающий взгляд матери и кивнула.

«Смолчу, смолчу. Меня здесь вовсе нет — видимость одна. Твой муж, твой дом, делай что хочешь. Одного не могу в толк взять — зачем тебе понадобился этот хмырь? Каково тебе с таким жить — это после отца-то?!»

* * *