Помоги проекту - поделись книгой:
В середине этого огромного леса, где нет ни одного города, но который надо пересечь, чтобы переехать из одной страны в другую, нет почти ничего того, что необходимо из жизненных удобств.
Здесь напрасно будешь искать пороков и добродетелей и того, что мы зовем нравами. Здешние обитатели лишены амбиций и, не имея возможности получить верное представление о положении вещей в мире, они порождают его в виде чудовищ, происходящих из природы, наук и возможностей людей, которые, по их понятиям. заслуживают названия мудрецов. Достаточно быть физиком, чтобы сойти у них за астролога и даже мага. Однако Арденны довольно населены, потому что меня заверили, что там имеется двенадцать сотен колоколен. Люди там добрые, даже любезные, особенно молодые девушки; но в основном женский пол там некрасив. В этом обширном кантоне, пересекаемом поперек рекой Мёз (Маас), находится город Буйон, настоящая дыра, но в мое время это было самое свободное место в Европе. Герцог де Буйон настолько дорожил своей властью, что предпочитал ее прерогативы всем почестям, на которые мог рассчитывать при дворе Франции.
Мы остановились на день в Метце, где не делали никаких визитов, и в три дня достигли Кольмара, где оставили м-м д’Аше, которую я совершенно очаровал. Ее семья, которая была вполне обеспечена, встретила мать и дочь с большой нежностью. Мими очень плакала, покидая меня, но я ее утешил, пообещав скоро увидеться. М-м д’Юрфэ, которую я предупредил об этом расставании, не очень переживала, и я также расстался с ними достаточно легко. Поздравляя себя с тем, что осчастливил мать и дочь, я преклонялся перед глубокими тайнами Провидения.
На следующий день мы переместились в Сульцбах, где барон де Шомбург, который знал м-м д’Юрфэ, оказал нам добрый прием. Я скучал в этом грустном месте без игры. Мадам, нуждаясь в компании, в разговоре ободрила Кортичелли, посулив, что к ней вернется мое хорошее отношение, и ее, соответственно, тоже. Эта несчастная, которая сделала все возможное, чтобы мне навредить, видя, с какой легкостью я разрушил ее проекты и до какой степени я ее унизил, поменяла свою роль; она стала нежной, услужливой и покорной. Она надеялась вернуть, хотя бы частично, кредит, который столь полно утеряла, и полагала, что близка к победе, когда увидела, что м-м д’Аше и Мими остаются в Кольмаре. Но больше всего ей терзало душу не отсутствие дружбы, моей или маркизы, а ее шкатулка, которую она не осмеливалась больше у меня просить и которую больше не должна была увидеть. Своими застольными заигрываниями, чудачествами, заставлявшими много смеяться м-м д’Юрфэ, она смогла вызвать у меня некоторые слабые любовные поползновения, но любезности в этом роде, которые я ей оказывал, не могли уменьшить мою суровость; она спала постоянно со своей матерью.
Восемь дней спустя после нашего прибытия в Сульцбах я передал м-м д’Юрфэ барону де Шомбург и направился в Кольмар, где надеялся развлечься. Я ошибся, так как нашел и мать и дочь на пути к замужеству.
Богатый торговец, который любил мамашу восемнадцать лет назад, теперь, когда увидел ее вдовой и еще красивой, ощутил возврат своих первоначальных желаний, попросил ее руки и был встречен благосклонно. Молодой адвокат нашел Мими в своем вкусе и предложил руку и сердце. Мать и дочь, которые опасались последствий моей нежности, сочли, впрочем, эти партии подходящими и поторопились дать свое согласие. Меня принимали по-семейному, и я ужинал в многочисленной и избранной компании, но видя, что могу лишь принести беспокойство этим дамам и скучать в ожидании некоторых случайных милостей, я сказал им адьё и на другой день вернулся в Сульцбах. Я нашел там прекрасную страссбуржанку по имени Зальцманн и трех или четырех игроков, которые говорили, что приехали на воды и привлекли за собой нескольких сотрапезников женского пола, о которых читатель узнает в следующей главе.
Глава IV
Я отправляю Кортичелли в Турин. Посвящение Элен в таинства Амура. Я совершаю поездку в Лион. Мое прибытие в Турин.
Мадам Сакс была создана, чтобы вызывать поклонение влюбленных мужчин; и если бы при ней не было ревнивого офицера, который никогда не терял ее из виду и выглядел угрожающе для любого, кто осмелился бы воздать ей справедливость, пытаясь ей понравиться, вероятно, у нее не было бы недостатка в обожателях. Этот офицер любил игру в пикет, но при этом следовало непременно, чтобы мадам сидела рядом с ним, и делала она это, казалось, с удовольствием.
В послеобеденное время я с ним играл, и это продолжалось пять или шесть дней. Мне, наконец, надоело, потому что стоило ему выиграть у меня десять-двенадцать луи, он поднимался и оставлял меня. Этого офицера звали д’Антраг, он был красивый мужчина, хотя и худощавый, и не был обделен ни умом, ни светскими манерами.
Два дня мы не играли, когда, после обеда, он спросил у меня, не желаю ли я, чтобы он дал мне реванш.
– Мне все равно, – сказал я, – потому что мы игроки разного уровня. Я играю для удовольствия, потому что игра меня забавляет, в то время как вы играете, чтобы выиграть.
– Как это? Вы меня обижаете.
– У меня нет такого намерения; но каждый раз, когда мы с вами встречаемся, вы через час меня покидаете.
– Вы должны мне быть за это благодарны, потому что, будучи не столь сильным игроком, как я, вы наверняка проиграли бы много.
– Это может быть, но меня это не беспокоит.
– Могу вам это доказать.
– Согласен; но первый, кто покинет партию, теряет пятьдесят луи.
– Согласен, но деньги на стол.
– Я по другому и не играю.
Я велю гарсону принести карты и достаю четыре или пять свертков по сотне луи каждый. Мы начали играть по пять луи за сотню, отложив каждый по пятьдесят луи на заклад.
Было три часа, когда мы начали играть, и в девять часов д’Антраг сказал, что мы могли бы пойти поужинать.
– Я не голоден, – ответил я, – но вы можете подняться, если хотите, чтобы я положил сотню луи себе в карман.
Он засмеялся и продолжил игру, но прекрасная дама на меня надулась, при том, что я ее не задерживал. Все наблюдатели пошли ужинать и вернулись составить нам компанию за полночь; но к этому часу мы остались одни. Д’Антраг, который увидел, во что он ввязался, не говорил ни слова, и я раскрывал рот только, чтобы вести счет в игре; мы играли самым спокойным в мире образом. В шесть часов утра любители и любительницы попить воды стали ходить вокруг и выражали нам восхищение нашим упорством, нам аплодировали, а мы сердились на это. Монеты лежали грудой на столе; я проигрывал сотню, но при этом игра склонялась в мою пользу.
В девять часов пришла прекрасная Сакс, и несколько минут спустя – м-м д’Юрфэ с г-ном де Шомбург. Дамы сообща посоветовали нам принять по чашке шоколаду. Д’Антраг согласился первый и, полагая, что я готов кончить, сказал:
– Договоримся, что первый, кто попросит есть и будет отсутствовать более четверти часа или заснет на своем стуле, проиграет заклад.
– Я ловлю вас на слове, – воскликнул я, – и присоединяюсь к любому другому отягощающему условию, которое вам угодно будет предложить.
Шоколад прибыл, мы выпили и продолжили игру. В полдень нас позвали обедать, но мы оба дружно отвечали, что не голодны. В четыре часа мы согласились выпить бульону. Когда настал час ужина, все стали находить, что дело зашло далеко, и м-м Сакс предложила нам присоединиться к пари. Д’Антраг, который выигрывал у меня сотню луи, готов был согласиться с предложением, но я воспротивился, и барон де Шомбург нашел, что я прав. Мой противник мог уступить заклад и выйти из игры; он все равно оказался бы в выигрыше; но жадность снедала его более, чем самолюбие. Для меня же потеря была чувствительна, но сравнительно меньше, чем честь. У меня был свежий вид, в то время как он выглядел как труп, выкопанный из земли, чему способствовала его худоба. Поскольку м-м Сакс настаивала, я сказал ему, что я в отчаянии, что не могу пойти навстречу просьбам очаровательной женщины, которая заслуживает, со всех точек зрения, гораздо большего внимания; но что в данном случае дело идет на принцип, и, соответственно, я решил победить, или, по крайней мере, не уступить победу моему противнику, пока не упаду мертвым.
Говоря так, я преследовал две цели: запугать д’Антрага своим решением и ожесточить его, внушив ему ревность; известно, что ревнивец видит все в преувеличенном виде, и я надеялся, что его игра от этого пострадает и, получив пятьдесят луи заклада, я не испытаю огорчения, потеряв сотню из-за превосходства его игры.
Прекрасная м-м Сакс метнула на меня негодующий взор и ушла, но м-м д’Юрфэ, которая считала меня непогрешимым, отомстила за меня, сказав г-ну д’Антраг тоном глубокого убеждения:
– Боже мой, месье, как мне жаль вас!
Общество, поужинав, не вернулось; нас оставили решать наш спор тет-а-тет. Мы играли всю ночь, и я наблюдал за лицом моего противника больше, чем за игрой. По мере того, как оно искажалось, он делал все больше ошибок; он путал карты, плохо считал и сбрасывал часто неправильно. Я был изнурен отнюдь не меньше него; я чувствовал слабость и каждую минуту надеялся увидеть, что он упадет замертво, в опасении, что я сам буду побежден, несмотря на мое сильное телосложение. Я получил свои деньги на рассвете, когда д’Антраг вышел, и я объявил его побежденным, прождав более четверти часа. Этот пустой спор его подкосил, а меня пробудил – естественный результат разницы темпераментов, игровой тактики и предмет изучения для моралиста и психолога, и моя хитрость мне удалась, потому что не была известна, и потому, что ее нельзя было предугадать. Речь не идет, другими словами, о генералах армии, военная хитрость должна родиться в голове у простого капитана, благодаря случаю и привычке быстро использовать отношения и противостояния людей и вещей.
В девять часов пришла м-м Сакс; ее любовник был в проигрыше.
– Теперь, – обратилась она ко мне, – от вас зависит уступить.
– Мадам, в надежде доставить вам удовольствие, я готов вернуть мой заклад и отказаться от остального.
Эти слова, произнесенные тоном нарочитой галантности, вызвали ярость у д’Антрага, который заявил язвительно, что, в свою очередь, он покинет игру только тогда, когда один двоих упадет мертвый.
– Вы видите, любезнейшая дама, – сказал я, ласково глядя на нее, – кто, в моем положении, является более неуступчивым.
Нам принесли бульону, но д’Антраг, который находился в последней стадии истощения, выпив его, испытал настолько сильный приступ дурноты, что, зашатавшись на своем стуле и весь покрывшись потом, лишился чувств. Его поспешили унести и я, дав шесть луи маркеру, который бодрствовал в течение сорока двух часов, и положив мое золото в карман, вместо того, чтобы идти спать, отправился к аптекарю, где принял легкое рвотное. Улегшись затем в постель, я поспал несколько часов и к трем часам обедал с наилучшим аппетитом.
Д’Антраг вышел только назавтра. Я ожидал какой-то ссоры, но ночь принесла успокоение, и я ошибся. Увидев меня, он подошел ко мне, обнял меня и сказал:
– Я согласился на глупое пари, но вы дали мне урок, который я запомню на всю жизнь, и я благодарен вам за это.
– Я очень рад, если только это напряжение не сказалось на вашем здоровье.
– Нет, я чувствую себя очень хорошо, но мы больше не будем играть.
– По крайней мере надеюсь, что не против друг друга.
Через восемь-десять дней я доставил м-м д’Юрфэ удовольствие, проводив ее, вместе с поддельной Ласкарис в Базель. Мы остановились в знаменитом отеле Имхоф, в котором с нас содрали шкуру; но «Три Короля» – лучшая гостиница города. Я уже говорил и повторю, что одна из странностей города Базель в том, что здесь полдень приходится на одиннадцать часов, – абсурдное положение, происходящее из-за одного исторического факта, который князь де Порантруи мне объяснил, но который я забыл. Базельцы говорят, что они подвержены некоторого рода безумию, от которого их избавляют воды Сульцбаха, но которое вскоре снова возвращается, вынуждая прибегать вновь к этому средству.
Мы бы остались на некоторое время в Базеле, если бы не произошло некое событие, которое заставило меня ускорить наш отъезд. Нужда заставила меня в какой-то мере простить Кортичелли, и когда я возвращался домой рано, поужинав с этой ветреницей и с м-м д’Юрфэ, я проводил ночь с ней; когда я возвращался поздно, что случалось довольно часто, я спал один в своей комнате. Плутовка спала одна в кабинете, примыкающем к комнате матери, и следовало пересечь эту комнату, чтобы пройти к дочери.
Вернувшись как-то в час после полуночи и не желая спать, переодевшись в пижаму, я взял свечу и пошел проведать мою красотку. Я был слегка удивлен, найдя дверь комнаты синьоры Лауры приоткрытой, и в момент, когда я собирался пройти, старая протянула руку, взяла меня за пижаму, умоляя не ходить к ее дочери.
– Почему? – спросил я.
– Она очень плохо себя чувствовала весь вечер, и ей надо поспать.
– Ладно. Я тоже буду спать.
Говоря так, я отталкиваю старуху, вхожу к дочке и вижу ее лежащей с кем-то, кто прячется под одеяло.
Оценив картину, я принимаюсь смеяться и, усевшись на кровать, спрашиваю, кто этот счастливый смертный, которого я вынужден буду заставить выпрыгнуть в окно. Я вижу рядом на стуле одежду, штаны, шляпу и трость этого персонажа, но, имея добрые пистолеты в кармане, знаю, что мне нечего опасаться; однако я не желаю делать шума.
Дрожащая, со слезами на глазах, она хватает меня за руку, умоляя ее простить.
– Это, – говорит она мне, – молодой синьор, имени которого я не знаю.
– Молодой синьор, имени которого ты не знаешь, негодница! Ладно! Он сам мне его скажет.
Говоря эти слова, я беру пистолет и твердой рукой раскрываю этого голубя, который не смеет нести яйца в моем гнезде. Я вижу молодое лицо, мне незнакомое. Голова закутана в платок, но все остальное голое, как у маленького бесстыжего Адама. Он поворачивается ко мне спиной, чтобы взять свою рубашку, которую он забросил за кровать, но, схватив его за руку, я не даю ему двинуться с места, потому что ствол моего пистолета говорит самым неотразимым языком.
– Кто вы, прекрасный сударь, будьте любезны?
– Я граф Б., Базельский каноник.
– Вы здесь собираетесь заняться церковными делами?
– О нет, месье! Прошу вас извинить меня, как впрочем и мадам. потому что только я здесь единственный виноват.
– Я не об этом вас спрашиваю.
– Месье, мадам графиня здесь совершенно не виновата.
Я был в самом счастливом положении, потому что, совершенно не гневаясь, с трудом удерживался от смеха. Картина в моих глазах представилась пленительная, будучи одновременно комической и соблазнительной. Сочетание этих двух обнаженных, присевших на корточки, было воистину сладострастно, и я созерцал их добрую четверть часа, не произнося ни слова и пытаясь подавить желание возлечь вместе с ними. Я победил его только из опасения встретить в лице каноника дурня, неспособного сыграть с достоинством роль, которую на его месте я исполнил бы превосходно. Что до Кортичелли, для которой переход от слез к смеху ничего бы не стоил, она сыграла бы свою восхитительно; но если, как я опасался, я имел дело с дураком, я был бы унижен.
Уверенный, что ни тот ни другая не поняли, что творится у меня внутри, я поднялся, велев канонику одеться.
– Это дело, – сказал я ему, – должно умереть в молчании, но мы двое отойдем немедленно, шагов на двести отсюда, и будем стреляться в упор на этих пистолетах.
– Ах, месье! – воскликнул сударь, – вы отведите меня, куда хотите, и убейте меня, если вам угодно, потому что я не рожден, чтобы сражаться.
– На самом деле?
– Да, месье, и я стал священником именно для того, чтобы избавиться от этой фатальной обязанности.
– Вы, стало быть, скот, который готов подвергнуться ударам палкой?
– Все, что вам угодно; но вы поступите как варвар, потому что меня ослепила любовь. Я вошел в этот кабинет всего четверть часа назад, мадам спала, и ее гувернантка тоже.
– Далее, лжец.
– Я успел только снять рубашку, как вошли вы, а до того я никогда не встречался с этим ангелом.
– Что касается этого, – живо добавила мерзавка, – это так же верно, как евангелие.
– Знаете ли вы, что вы оба бессовестные лжецы? А вы, прекрасный каноник, городской совратитель, вы заслуживаете того, чтобы я вас поджарил, как маленького Св. Лаврентия.
Между тем несчастный каноник натянул свои одежды.
– Следуйте за мной, месье, – сказал я ему ледяным тоном и отвел его в свою комнату.
– Что вы сделаете, – спросил я, – если я вас прощу и дам вам выйти из дома без позора?
– Ах, месье! Я испарюсь и вы меня больше здесь не увидите; везде, где вы сможете меня в будущем увидеть, вы найдете во мне человека, готового все для вас сделать.
– Очень хорошо. Уходите и помните, что вы должны в будущем быть осторожней в ваших любовных авантюрах.
После этого похода я отправился спать, очень довольный тем, что видел, и тем, что сделал, потому что это полностью развязывало мне руки по отношению к распутнице.
На другой день, как только я поднялся, я направился к Кортичелли, которой заявил тоном спокойным, но повелительным, чтобы она собирала свои вещи и не смела покидать свою комнату вплоть до момента, когда будет садиться в коляску.
– Я скажу, что больна.
– Как тебе угодно, но никто не будет обращать внимания на твои речи.
Не ожидая других объяснений, я направился к м-м д’Юрфэ и, рассказав ей ночную историю и расцветив ее забавными подробностями, заставил ее смеяться от всего сердца. Это было как раз то, что мне следовало сделать, чтобы склонить ее консультироваться с оракулом по поводу этого очевидного доказательства совращения юной Ласкарис черным гением, переодетым в священника. Оракул ответил, что мы должны выехать завтра же в Безансон, что оттуда она поедет со своими горничными и слугами ожидать меня в Лионе, в то время как я провожу юную графиню и ее гувернантку в Женеву, где распоряжусь отправить их на их родину.
Добрая фантазерка была обрадована этим распоряжением и увидела в нем знак благоволения к ней доброго Селениса, который обеспечивал ей, таким образом, счастье увидеться с малышом д’Аранда. Что до меня, мы решили, что я присоединюсь к ней весной следующего года, чтобы совершить великое превращение, которое должно возродить ее в образе мужчины. Она считала это превращение неизбежным и абсолютно реальным.
Все было готово к следующему дню, и мы уехали. М-м д’Юрфэ и я – в берлине, Кортичелли и ее мать, с двумя горничными – в другой коляске. По прибытии в Безансон м-м д’Юрфэ покинула меня со своими людьми, а я на следующий день взял путь на Женеву вместе с матерью и дочерью. Я, как всегда, остановился в «Весах».
Во время всего пути я не только не обратился к своим спутницам ни словом, но даже не удостоил их ни единого взгляда. Я усаживал их есть вместе со слугой из Франш-Конте, которого я решил взять по рекомендации г-на де Шомбург.
Я пошел к моему банкиру, чтобы попросить найти мне надежного возчика, который отвезет в Турин двух женщин, о которых я должен позаботиться. Я передал ему также пятьдесят луи, чтобы он выдал на них обменный вексель на Турин.
Вернувшись в гостиницу, я написал шевалье Рэберти, отправив ему этот обменный вексель. Я предупредил его, что три или четыре дня спустя после получения этого письма он увидит пришедшую к нему болонскую танцовщицу с матерью и с рекомендательным письмом. Я просил поместить их в пансион в приличный дом и оплачивать за мой счет. Я сказал ему в то же время, что он меня весьма обяжет, если сможет устроить так, чтобы она танцевала, пусть даже задаром, во время карнавала, и предупредить ее, что если, при моем приезде в Турин, я услышу о ней сомнительные истории, я от нее отвернусь.
На следующий день порученец от г-на Троншена пришел представить мне возчика, который сказал, что готов ехать сразу после обеда. Подтвердив его договоренность с банкиром, я вызвал Кортичелли и сказал возчику:
– Вот две персоны, которых вы отвезете, и они вам заплатят, когда вы отвезете их в Турин, в безопасности, вместе с их багажом, за четыре с половиной дня, в соответствии с контрактом, имеющимся у вас, дубликат которого находится у них.
Час спустя он явился грузить вещи в коляску.
Кортичелли утопала в слезах. У меня не хватило жестокости проводить ее без некоторого сочувствия. Она была в значительной мере наказана за свое дурное поведение. Я усадил ее пообедать со мной и, передав рекомендательное письмо к г-ну Рэберти и двадцать пять луи, из которых восемь следовали на текущие расходы, я пересказал ей то, что написал этому месье, который, согласно моему распоряжению, позаботится обо всем. Она попросила у меня чемодан, в котором у нее были три платья и превосходное манто, которое подарила ей м-м д’Юрфэ, когда она еще вела себя хорошо; но я сказал ей, что мы поговорим об этом в Турине. Она не посмела заикнуться о ларце и ограничилась слезами, но сочувствия у меня не вызвала. Я оставил ее гораздо более в порядке, чем она была при приезде, потому что у нее были прекрасные наряды, белье, украшения и прекрасные часы, что я ей дал. Это было больше, чем она заслуживала. В момент отъезда я проводил ее в коляску, скорее не для проформы, а чтобы еще раз рекомендовать ее возчику. Когда она уехала, я, почувствовав освобождение от тяжкой обузы, пошел проведать моего синдика, которого читатель еще не забыл. Я не писал ему со времени моего пребывания во Флоренции; он не должен был ничего обо мне знать, и я собирался насладиться его изумлением. И действительно, оно было велико; но после первого момента удивления он бросился мне на шею, расцеловал, проливая слезы радости и сказал наконец, что потерял надежду меня увидеть снова.
– Что поделывают наши дорогие подружки?
– Они чувствуют себя прекрасно. Вы – постоянный сюжет их воспоминаний и нежных сожалений; они сойдут с ума от радости, когда узнают, что вы здесь.
– Надо поскорее им сообщить об этом.
– Не сомневайтесь, я тотчас пойду их предупредить, что мы ужинаем сегодня вечером все вместе. Кстати! Г-н де Вольтер уступил свой дом «Отраду» (Délices) г-ну герцогу де Вилару и переселился в Ферней.
– Мне это безразлично, так как я не собираюсь повидать его в этот раз. Я останусь здесь две или три недели, и полностью посвящу их вам.
– Вы нас осчастливите.
– Прежде чем уходить, прошу вас, дайте мне возможность написать три или четыре письма; я займусь этим до вашего возвращения.
Он оставил в моем распоряжении свое бюро, и я написал сразу моей гувернантке, м-м Лебель, что проведу двадцать дней в Женеве, и что если буду уверен, что увижу ее, охотно приеду в Лозанну. К своему несчастью, я написал также в Берн этому Асканио Погомас, или Джакомо Пассано, генуэзцу, плохому поэту, противнику аббата Кьяри, с которым я познакомился в Ливорно. Я сообщил ему, чтобы он ехал в Турин, ждать меня там. Я написал в то же время моему другу г-ну Ф., которому я его рекомендовал, передать ему двенадцать луи на дорогу.
Поделиться книгой: