Ящик для письменных принадлежностей

— Пытаюсь ответить на твой вопрос, знаю ли я сам, кто я такой.

— Мой вопрос был другой: помнишь ты меня или не помнишь? Я могу напомнить тебе. — Тут я вынула из кармана клубок тёмно-красной шерсти. — Тебе знакомо вот это?

— Никогда в жизни не видел.

— Да неужели?

Тут я размотала клубок, и в самой глубине его оказалась записка с номером телефона, который он мне послал и которым я не захотела воспользоваться,

— Ты знаешь этот номер телефона? Здесь записка с номером твоего телефона. Такой же, как в объявлении, по которому я тебя нашла. Теперь ты признаешься в том, кто ты такой?

Будто бы переломив что-то внутри себя, он наконец сказал:

— Ну что ж, давай попробуем ответить на твой вопрос… Помнится мне, — продолжил он, — в трудные периоды жизни я забывал имена мужчин, женщин и детей, окружавших меня. Тогда я пользовался одной хитростью. Для того чтобы не потерять их навек, я записывал эти имена на воде. Может быть, вода ответит на твой вопрос.

— Вода? Ты издеваешься?

— Вода может научиться говорить. Если застать её врасплох, пока она не спит. Потому что вода умеет и спать, и говорить. Как человек. Или, лучше сказать, как женщина. Я могу научить её выговорить какое-нибудь имя.

— И что же, заговорила твоя вода?

— Нет. Она не может выговорить твоё французское имя. Вода вообще не умеет говорить по-французски. А эта вода не может выговорить и моё имя.

— И что ж ты теперь будешь делать? — спросила я и поцеловала его в плечо.

— Ничего. Я согласился на то, чтобы вода дала тебе другое имя. Какое-нибудь такое, которое она сможет выговорить.

— А твоё? Тебя вода тоже окрестила?

— Да, и сейчас ты это имя услышишь. Я научил воду произносить его.

Тут мы спустились с моста к воде, он сдвинул с места один из камней и сказал:

— Доброе утро, вода моя дорогая!

Вода издала такой звук, будто она лакает, пьёт. Потом пучина внятно произнёсла моё тайное имя, которое стегнуло меня, как запах огня. Вода сказала:

— Европа.

— А твоё имя? — испуганно спросила я Тимофея.

Он сдвинул с места другой камень и прошептал:

Одно око водяное, Одно око огненное — Лопнуло водяное И угасло огненное…

Вода отозвалась и на это. Она составляла слово. Это было совсем ясно слышно. Она пыталась выговорить имя. Его тайное имя.

— Балканы, — сказала вода.

— Что это значит? — спросила я Тимофея.

— Это значит, что свой седьмой урок я выучить не сумел, — ответил он.

И тут Тимофей Медош предстал передо мной таким, будто я увидела его впервые в жизни. Его взгляд зарос лишайником, бурьяном и плесенью. Казалось, ему больно смотреть. Я обнюхала его. От него совершенно ничем не пахло. Ни лицо, ни волосы, ни рубашка — ничто не имело запаха. Не пахло ни потом, ни мужчиной, ни женщиной…

— Прекрасно, душа моя, — сказала я ему, — теперь нам снова ясно, кто есть кто в этой истории. И теперь настал момент, чтобы из этой кровати на три персоны исчез ты, потому что скоро появится ребёнок…

Я твердо знала, что мне делать. Я вернула Тимофею все его подарки, сварила ему суп из пива с травами и покинула его навсегда. Из особняка Врачей я не взяла ничего. Даже свои мелочи и вещицы, которые находились в капитанской шкатулке.

Так закончилась моя «Тропинка в высокой траве». В тот же день я одна вернулась к себе домой в Париж.

Фотография

Если полностью вытащить из ящика для письменных принадлежностей внешний, выдвижной, ящик, засунуть руку в его утробу и нащупать там него, на ощупь напоминающее кусок картона. Извлечённый на свет божий, этот предмет окажется довольно большого размера фотографией, наклеенной на картон и согнутой пополам, в результате чего она почти переломилась. Это фотография молодой женщины в длинном золотистом платье, из-за спины которой выглядывает какой-то ребёнок. Ещё на фотографии имеется довольно длинная надпись, заканчивающаяся именем ????????:

Надпись сделана на оборотной стороне фотографии. Так как там не хватило места для всего, что хотел сообщить подписавшийся, продолжение он перенёс на поля своего текста, двигаясь по кругу в направлении, противоположном ходу часовой стрелки:

Охваченный отчаянием, я поднялся на борт греческого судна, отправлявшегося в длительное плавание, имея при себе лишь капитанский ящик для письменных принадлежностей, хоть я и не капитан. В этом ящике лежат вещицы, принадлежавшие моей самой большой любви. Отправляясь в путь, я кладу туда свой дневник, который когда-то вёл во Франции, пусть он напоминает мне о тех прекрасных днях, фотографию моей любимой с ребёнком и другие предметы, собранные с большим трудом и связанные с ней и моими воспоминаниями. Они будут сопровождать меня в плавании… Одна мысль утешает меня в моих бедах:

«Счастливая любовь одного из потомков может возместить девять несчастных любовных романов предков».

POST SCRIPTUM

Я, тот самый человек, который когда-то купил ящик для письменных принадлежностей, однажды снова встретил того, кто мне его продал. Дело было этой зимой в Которе. Дул «юго», принёсший сумрак более долгий, чем ночь; дождь не давал никуда выйти после ужина. Я сидел в холле, когда послышалась музыка. Кто-то поставил кассету с песней «В рубашке тихой завтрашних движений…». Я вспомнил, что и в ящике для письменных принадлежностей эта мелодия предвещает «юго». Привлечённый песней, я встал и подошёл к стойке бара. Передо мной стоял официант из Будвы. Лицо его было серебряным и неподвижным. Теперь он работал здесь.

— Добрый вечер, Ставро, ты меня помнишь? Сможешь ли ты смешать для меня вино с водой по-гречески? Только смотри, чтобы воздух не попал в бокал, пока наливаешь!

Ставро, казалось, обрадовался шутке, он сказал:

— Добрый вечер, господин М. Добро пожаловать! Какая непогода! Сегодня ночью даже рыбы плачут… Сейчас я вас обслужу.

И поставил на стол бокал белого вина, смешанного с водой.

— Могу ли я у тебя кое-что спросить, Ставро?

— Я не запрещаю. И Бог через купину спрашивал, да мы не ответили.

— Скажи мне, как к тебе попал ящик для письменных принадлежностей, тот, который ты мне продал?

На лице Ставро заиграла твёрдая мужская улыбка. Некоторые улыбки могут подолгу жить на лицах мужчин и женщин, не исчезая столетиями. Они даже достаются в наследство следующим поколениям. Улыбка на лице официанта насчитывала по крайней мере несколько веков.

— У меня и сейчас найдётся кое-что на продажу, — процедил он. — Лекарство от старости. Вам могу дать в кредит.

— Что это за лекарство от старости, Ставро?

— Все мы больше печёмся о желудке, чем о душе. Поэтому каждый вечер нужно встать возле открытого окна, чтобы изгонять из себя дьявола. По десять раз. Это нетрудно, просто надо уметь. Носом вдохните столько, сколько сможете, — на каждую Божью заповедь по одному вдоху, а потом выдохните ртом весь воздух из всего тела, до самого желудка. Когда у вас изо рта выйдет какой-то незнакомый, тяжёлый запах, дело сделано. Это запах дьявола. Значит, он выходит. Его изгнали прекрасные запахи Божьих заповедей. Вот так выдыхайте каждый вечер десять раз, пока не появится запах дьявола, и получите жизни на десять лет больше…

— Прекрасно, Ставро, но мне по-прежнему очень хотелось бы узнать, откуда ты взял тот ящик.

— Эх, господин мой, в жизни всегда знаешь, где посеял, и не знаешь, где пожнёшь. Но клянусь Господом, дело было не так, как вы, господин, думаете.

— А откуда ты знаешь, что я думаю?

— Мне ли не знать, где чёрт женится? Это моя работа, подливать и угадывать, что клиент думает.

— И что же я думаю, Ставро?

— Господин думает, что я не умею смешивать вино с водой по-гречески. Ведь так, скажите откровенно?

— Да, Ставро, именно так я и думаю. Не умеешь. Но это не беда. И всё-таки, скажи мне, ты знал владельца того ящика? Не родственник ли он тебе?

Губы у Ставро покраснели, и на них заиграла роскошная женская улыбка. Ещё более старая, чем та, мужская. Он оскалил все зубы и ещё один в придачу и жалобным голосом сказал:

— Нет у меня больше ни родных, ни близких. Всех, господин М., всех унесла война. Время потекло вспять, и пришли последние годы, злые и опасные.

— Так откуда ты знал хозяина?

— Как откуда, господин М.? Как мне его не знать, когда я ещё в Боснии хотел застрелить его? Но не попал.

— Промахнулся?

— Я никогда не промахиваюсь, господин М. Я стрелял через воду, вот пуля до него и не долетела. Его спасла вода.

— А ящик, он к тебе как попал?

— Из воды, господин М. И меня вода удостоила чести — жизнь спасла, вот откуда. Я плавал барменом на греческом судне «Исидор», и однажды вместе с этим ящиком на борт к нам поднялся его хозяин. Был он, я бы сказал, со странностями. Из тех, что на свадьбу приходят со своим куском хлеба. Он умел только три вещи: в себя, на себя и под себя. А как судно бросит якорь, обует сапоги — один красный, другой чёрный — и сходит на берег гулять и на деньги играть. Он на небе видел такие звёзды, что нам и не снились. Слышал я и его последние слова, да только не понял их. Он сказал: «Это падший ангел! Нам конец». Когда наше судно разбилось, его чем-то ударило, и он исчез в волнах, а я вцепился в какой-то деревянный предмет. И только когда волны выбросили меня на берег, я увидел, что держу капитанский ящик. Со временем я постепенно узнал и кому он принадлежал, и некоторые другие подробности, которые можно было узнать…

Тут улыбка на лице Ставро неожиданно снова изменилась. Вместо женской вернулась та самая, твёрдая, мужская, как будто выкованная из серебра, и он добавил:

— Вы, господин М., наверняка сейчас думаете, что пришло время расплатиться за вино.

— Точно, Ставро.

— Э-э, видите ли, господин М., это не так. Я ваш должник, а не вы мой.

— Как это?

— Кто победил, тому и венец. Когда я в прошлый раз продал вам ящик, вы, верно, подумали, уж вы меня извините, что я вас обобрал, взял гораздо больше, чем следовало. Ну, скажите по душам, ведь так?

— Да, Ставро, я именно так и подумал: «Уж больно много он с меня содрал».

На эти слова Ставро вытащил из кармана пятьсот марок и над моим бокалом протянул их мне.

— Это ваше, господин М. То лишнее, что я с вас взял. Я брал в долг. Теперь возвращаю долг и мы квиты… — Заметив на моём лице удивление, он добавил: — Хотите, я вам скажу, что вы сейчас думаете, господин М.? Сейчас вы думаете, что теперь вы ободрали меня как липку. Ну, так и думаете?

— Точно, Ставро, именно так.

— И опять это неверно.

— А что же верно, Ставро?

— Вот, послушайте. Недавно приезжала в Котор одна дама с маленьким ребёнком, разузнавала про то кораблекрушение. Иностранка, молодая, но совершенно седая, мне показалось, француженка. По-нашему не знает ни слова; если бы не умела по-французски, пришлось бы ей мычать или блеять. Её послали ко мне вместе с переводчиком. Она пожаловалась, что к ней в сон залетают птицы, и заплатила мне за ящик пятьсот марок.

— А что же ты ей ящик-то не продал?

— Она дала мне деньги не потому, что хотела купить его, а для того, чтобы я передал его вам.

— Заплатила за то, чтобы ты передал ящик мне?

— Да, она сказала, что покойный хозяин ящика знал о вас.

— И что же ты сделал, Ставро?

— Взял деньги и пообещал ей выполнить то, что она просила, но это мне не удалось.

— Почему?

— Потому что он уже и так был у вас. К тому моменту я вам его уже продал. А теперь возвращаю вам и эти женские деньги.

— Но как вы с ней, с разных концов света, именно меня нашли себе в покупатели?

— Что значит как, господин М.? Просто нам известно, что вы думаете, вот как.

— Что же я думаю, Ставро?

Улыбка на лице Ставро изменилась ещё раз. Теперь вместо мужской, более молодой, и женской, более старой, на нём заиграла какая-то третья, бесполая, и он сказал:

— Ну, господин М., вероятно, думает и о ящике, и обо всём этом что-то написать…

ВИШНЯ С ЗОЛОТОЙ КОСТОЧКОЙ

(Дополнительная глава из романа «Ящик для письменных принадлежностей»)

«Чтобы всякая вещь была один раз услышана, ее надо сказать дважды».

Это, насколько нам известно, последние слова Тимофея Медоша.

Мне, из той эры, которая больше не его эра Рыб, остаётся только догадываться, при каких обстоятельствах была произнесена эта фраза в прошлом, XX веке, и прошлом тысячелетии. В то время, беспокойное и противоречивое, вести о судьбе Тимофея Медоша приходили из необузданных источников и бывали всё реже. По одной из них, Тимофей не утонул, но вода выбросила его на сушу. На узком пограничном перешейке он попал в засаду, был взят в плен, похищен или каким-то третьим способом принуждён в известное время опять оказаться в Боснии. Я до сих пор не знаю, на чьей территории его заставили находиться — мусульманской, хорватской или сербской. Кто он, установить было легко. И вся дальнейшая история выглядит как испытание, которому подвергла Тимофея некая мощная организация. Было, как было; всё, что сейчас, после столь долгого времени, можно предугадать о его дальнейшей участи, таково.

Его поместили в доме, по которому он мог свободно двигаться, накормили его сыром и орехами. О нём заботились двое слуг с бубенцами вместо серёг в ушах. Его провели в комнату, где он будет жить. Это была треугольная комната. На северной стене находился балкон.

В доме, кроме него самого и сторожей, был ещё кое-кто. Малюсенькая «карманная» собачка. Она была ещё совсем щенком, но постоянно чуяла опасность. В комнате, кроме балконной и входной дверей, была и третья, маленькая. Щенок особенно боялся этой третьей двери. Словно от неё исходила та греческая «высшая степень страха».