Ящик для письменных принадлежностей

— Я не знаю сербского, — лаконично ответил я по-итальянски и положил трубку. Тут я снова подумал о тебе. Набрал твой номер в Париже. Услышал звонки телефона на Rue des Filles du Calvaire и вот оставляю тебе ещё одно устное послание.

Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются? Стоит им сняться с места, и они начинают медленное и долгое движение в поисках места получше. Охотнее всего они отправляются в путь осенью… Как птицы. Или как человек…

ШЕСТОЙ УРОК

Я был в пути несколько дней и наконец однажды вечером добрался до Парижа. Тут я услышал, что в бывшей Югославии сербы проиграли ту самую войну, которую лично я проиграл в Боснии гораздо раньше.

Я снова позвонил тебе, и мне так повезло или, наоборот, не повезло, что ты наконец-то подняла трубку, ты, вероятно, и сама помнишь это. Но всё оказалось напрасно. Ты не захотела встретиться со мной. Ты сразу сказала одну-единственную фразу, что-то вроде «Абсолютно невозможно» или нечто похожее. И попросила меня, — помнишь? — чтобы я не занимал автоответчик своими бесконечными исповедями о Боснии, Италии и Провансе. Но так произошло только потому, что мне не удалось до конца усвоить краткий курс «Как быстро и легко забыть сербский». Я решил продолжить занятия и дал себе слово не звонить тебе до тех пор, пока не овладею материалом уверенно и в полном объёме. Пока не выучу и седьмой урок.

После этого я отправился на Place de la Republique и в магазине «Chez deux maris» купил клубок тёмно-красной шерсти. Засунул в него бумажку с номером телефона, на тот случай, если ты захочешь найти меня. Клубок я забросил через открытое окно в твою квартиру так, как забрасывают гранату во вражеский окоп.

Я чувствовал себя таким усталым и старым, как будто родился до всемирного потопа, когда ход звёзд ещё был слышен на Земле. И я подумал: «В душе не существует пространства, в сердце не существует времени…»

Не знаю, известно ли тебе, что леса переселяются?

13 — 14. Ящички для золотых монет и колец

Ящичек для золотых монет и колец открыть труднее всего. Чтобы добраться до него, следует нажать на стенку отделения для драгоценностей (12). При этом соседняя стенка отскакивает на пружине и открывает два выдвижных ящичка, снабжённых ручками из слоновой кости. Верхний — настоящий, он предназначен для бумажных денег, а нижний — фальшивый. Если потянуть за ручку из слоновой кости, выдвинется деревянный кубик, в котором имеется шесть правильных цилиндрических углублений разного диаметра для хранения золотых монет и колец. На верхней стороне этого кубика надпись на английском языке: «Тот, кто всегда думает только о врагах, обретет их, но погубит друзей».

Верхний ящичек в настоящее время пуст.

В нижнем, фальшивом, ящичке в одном из углублений для металлических денег и колец лежит мелкая серебряная монета, которую, судя по всему, носили на шее, потому что ближе к краю она продырявлена. Монета сильно потёртая, и на ней с трудом можно различить надпись «Этрусцилла»… В соседнем углублении находится серебряное женское кольцо, из тех, что женщины летом носят на большом пальце босой ноги.

15. Внешний выдвижной ящик

Если открыть замок ящика для письменных принадлежностей и поднять его крышку, то с помощью латунного кольца можно выдвинуть внешний ящик. Он довольно длинный. Трудно предположить, что именно хранил в ней капитан Дабинович или кто-то другой в те времена, когда этот предмет плавал с ним по морям. Может быть, складную подзорную трубу? Сейчас в ящике находится книга. Точнее, это пятьдесят три страницы, вырванные из какой-то книги. Переплета нет, так же как нет и титульного листа. Не видно и имени автора, хотя можно без труда прочитать название издательства и кое-какие другие данные, а именно: «Графическое ателье Дерета», Белград, 1998 год, второе издание и т. д. В текст, отпечатанный типографским способом, внесены дополнения, вписанные от руки. Эти рукописные вставки легко объяснимы. Хозяин ящика для письменных принадлежностей считал, что в книге описана его жизнь. Поэтому везде, где это казалось ему необходимым, он сделал свои дополнения и исправления. Всё вместе приводится далее без каких бы то ни было купюр.

Пятьдесят три страницы, вырванные из какой-то книги

1

Наконец-то, по прошествии целого года, я решила дать знать о себе. Ты наверняка догадалась, что всё это время меня не было в Париже. Со мной происходили невероятные вещи. В мае прошлого года я нашла в своём почтовом ящике на Rue des Filles du Calvaire вырезанное из газеты объявление. В нём было написано:

ИЩУ БРЮНЕТКУ,

ПРЕПОДАВАТЕЛЯ МУЗЫКИ (ГИТАРА)

Желательный уровень подготовки:

рост около 1 м 70 см, объём груди и бёдер примерно одинаковый.

После этого невероятного текста шёл адрес, по которому следовало обращаться. И номер телефона.

«Gare Montparnasse», — догадалась я по номеру. Автор объявления проживал в шестом округе. Тогда у меня ещё не было никакого предчувствия. Но ты знаешь, в тот свой год я любила всё самое сладкое, мужскую косметику «Van Cleef», липкий осенний виноград, а в начале лета черешню, наклюнутую птицами. Уже с начала января мне всегда удавалось на лету подхватить выроненную вещь, до того как она упадёт, и я была счастлива, что наконец-то выросла и могу теперь спать с мужчинами.

Я машинально положила вырезку в карман, как обычно, взяла свою гитару и спустилась по лестнице. Что-то не давало мне покоя. У меня тёмные волосы, рост и остальные параметры соответствуют требованиям объявления. Ты же помнишь, как мне трудно устоять перед объявлением. Кроме того, моя мышеловка всегда была проворнее меня. И сейчас она тоже уже всё знала. Как всегда, она знала всё раньше меня. Заранее.

Было утро. Открыв дверь подъезда, я не увидела улицы Filles du Calvaire. От Зимнего цирка по направлению к Сене тёк туман, по всей своей длине поделённый на тенистую и светлую стороны. Моя улица исчезала, а рождающееся из тумана солнце прошло через все времена года.

В этот момент из тумана вынырнул автобус номер девяносто шесть. Он медленно приближался к остановке, находившейся прямо возле моего дома. На автобусе, вдоль всего борта, были написаны названия остановок его маршрута:

PORTE DES LILAS — PYRENEES — REPUBLIQUE — FILLES DU CALVAIRES — TURENNE — HOTEL DE VILLE -ST. MICHEL — GARE MONTPARNASSE.

Автобус остановился передо мной, его дверь медленно открылась. Как будто меня заманивали. Искушение оказалось непреодолимым. Я вошла в автобус и поехала на Montparnasse, прямо по адресу, указанному в газете. Так началась моя «Тропинка в высокой траве», если ты помнишь эту картину Ренуара.

На двери не было никакой таблички с фамилией; правда, ни имени, ни фамилии не было и в объявлении — только адрес и номер телефона. Дверь открыл молодой человек приблизительно одного со мной роста. Я с трудом узнала его. Бледность лица казалась старше его самого по крайней мере на четыре-пять поколений. И в этой бледности витало нечто напоминавшее шрам. Но у меня не было сомнений в том, кто он такой. Мой любовник с белым быком. После многих лет разлуки он опять расписался на мне той самой своей улыбкой, что оставляет грязный след. Это был Тимофей с золотой, будто виноградная лоза, бородой. В первый момент я решила уйти, но не ушла из-за того, что по его поведению невозможно было даже предположить, что мы с ним давно знакомы. Он вёл себя так, будто это не он учил меня гадать по стоящему члену. Он вёл себя и даже в некоторые моменты выглядел так, будто передо мной сейчас кто-то другой. Более того, он учтиво спросил, как меня зовут, и потом всё время держался так, будто никогда раньше не слыхал этого имени. И это было так убедительно, что я решила остаться.

— Вы преподавательница? — спросил он, пропуская меня в квартиру. От него повеяло каким-то незнакомым мне приятным запахом, напоминавшим шафран, может быть, правда, слишком сладким, густым, как масло. Это не был запах «Azzaro» — Eau de Toilette, которой он пользовался раньше… Он провёл меня в центр большой комнаты и с головы до пят смерил взглядом, как будто видел меня впервые в жизни.

— Похоже, вы подойдёте, — процедил он задумчиво. — Цвет волос у вас свой?

— Чем вас не устраивают мои волосы? Это натуральные чёрные волосы. Цвет бельгийский чёрный… Разве не такими были условия в вашем довольно грубом объявлении? — решила я принять его игру и сделать вид, будто это не мы начинали заниматься любовью, стоило только упасть первым каплям дождя.

Ты, Ева, знаешь, что волосы у меня становятся кудрявыми, стоит мне полностью расслабиться или влюбиться, и делаются прямыми и повисают, когда случается сесть голым задом в крапиву. Бросив мимолетный взгляд в ближайшее зеркало, я убедилась, что моя причёска просто африканская. Меня охватил настоящий подъём. Назвав цену за один урок, я предупредила его, что прекращу занятия, если после пятого урока не увижу заметных результатов. После этого посадила его рядом с собой на канапе, взяла аккорд и начала:

— Прежде чем мы перейдём к упражнениям, я расскажу вам кое-что о пальцах, это пригодится, когда вы начнёте играть. Большой палец правой руки — это вы, а левый большой палец — ваша любовь. Остальные пальцы — это окружающий мир. Два средних пальца означают следующее: правый — это ваш друг, левый — враг, безымянный палец на правой руке — ваш отец, а на левой — ваша мать, мизинцы — это дети, мальчики и девочки, а указательные пальцы — предки… Во время игры помните об этом.

— Если это так, — произнёс он, — то, имея в виду, что музыку из струн я извлекаю левой рукой, получается, что её будут создавать моя любовница, моя мать, мой враг, моя бабушка и моя будущая дочь, если я заслужу её. Короче говоря, это будет женская музыка, особенно если моим главным врагом вдруг окажется тоже женщина. А вы, — роль преподавателя на некоторое время перешла к нему, — если повредите палец, вспомните о том, что мне говорили. Не считайте, что эта рана ваша. Раны на пальцах предсказывают болезни и опасности для ваших близких или для тех, кто вас ненавидит…

После этого замечания я начала урок, обращаясь к нему на «вы», так же как, впрочем, и он ко мне. Я показала ему расположение пальцев в первом аккорде, и он без труда усвоил это. Но правой рукой он даже не притронулся к струнам. Ни во время первого урока, ни позже. Он запомнил распределение пальцев левой руки и начал с их помощью довольно точно и уверенно воспроизводить первую мелодию, которую я ему задала, при этом, несмотря на все мои требования, правой рукой он по-прежнему не пользовался. Эти занятия были хорошо оплачиваемыми безмолвными уроками музыки, во время которых я пришла к выводу, что мой parfum spray «Molineux» кажется ненадёжным рядом с неизвестным мне запахом, который он носил теперь. В один из следующих дней я надушилась «La Nuit», Eau de Parfum от Расо Rabanne.

— Почему бы нам не начать упражняться и правой рукой? — спросила я его. — Кстати, хочу напомнить, что завтра пятый урок. И нам придётся расстаться, если вы будете продолжать эту запинающуюся игру.

— Бог ты мой, как же вы одеты! — прервал он меня, недовольно вставая. — Я ничему не смогу научиться, глядя на вас в таком виде…

Я оторопела. Он взял меня за руку, как маленькую девочку, мы спустились вниз и вышли на улицу. Там мы зашли в несколько бутиков. С неожиданной ловкостью и безошибочным вкусом он купил мне изумительную юбку, клетчатые чулки и шотландский берет с помпоном в такую же клетку, плащ, который можно носить на две стороны, и блузку с эмалированными пуговками. Тут же, в магазине, он заставил меня одеться во всё купленное. И распорядился, чтобы одежду, которую я сняла, положили в пакет и вынесли в контейнер для мусора. Всё моё негодование тут же улетучилось, стоило мне посмотреться в зеркало.

— Так, теперь можно продолжить урок,— сказал он удовлетворённо, и мы вернулись в его квартиру.

Здесь я хотела бы заметить, что меня уже не на шутку беспокоило то упорство, с которым он делал вид, что мы до сих пор никогда не встречались. Я взяла гитару и собралась продолжить занятие, однако он к своему инструменту даже не притронулся. Неожиданно он подошёл ко мне со спины, обнял, и не успела я рвануться, как он взял первый аккорд на моей гитаре, продолжая держать меня в объятиях. Аккорд был хрустально ясным, правая рука делала своё дело безошибочно, и он тихо, хрипловатым голосом, запел какую-то старинную песню. Через каждые два слова он целовал меня в шею, и я глубоко вдыхала запах его необыкновенных духов, подобного которому я никогда раньше не встречала. Слова его песни не были французскими, это был какой-то странный, незнакомый мне язык:

В рубашке тихой завтрашних движений Недвижим Прирос глазами я к твоей груди Хочу насытить сердце

— Это сербские слова? — спросила я его.

— Нет, — ответил он, — с чего вы это взяли?

Не докончив песню, он оборвал её на полуслове и начал медленно раздевать меня. Сначала шапочку и туфли, затем кольца и пояс с перламутровой пряжкой. Потом через блузку он расстегнул на мне лифчик. Тогда и я принялась снимать с него одежду. Дрожащими пальцами рвала на нём рубашку, а когда с этим было покончено и мы остались нагими, он швырнул меня на постель, сел рядом, задрал вверх свою левую ногу и начал натягивать на неё мой шёлковый клетчатый чулок. Затем на правую ногу натянул второй. Я с ужасом заметила, что эти только что снятые с меня чулки выглядят на нём гораздо лучше, чем на мне, то же самое можно было сказать и о моей новой юбке и блузке, которые так же пришлись ему впору. Тимофей, великолепно выглядевший в одежде, которую он только что купил для меня, опустил руки, обул мои туфли, причесался моей расчёской, небрежно натянул на голову мою шапочку, быстро накрасил губы и торопливо вышел из дома…

Я осталась без слов и без одежды, одна в пустой квартире, и у меня было лишь два выхода — выбраться отсюда в его мужской одежде или же ждать. Тут мне пришло в голову поискать, не найдётся ли случайно в квартире женских вещей. В каком-то сундуке я обнаружила чудесную старинную блузку, расшитую серебряными нитками, с монограммой «А» на воротнике. И юбку со шнуровкой. На изнанке я обнаружила вышитое слово «Roma». Эти старые вещи были привезены из Италии. «Ими не пользовались целую вечность, но что мне за дело до этого», — подумала я. Размер мне подошёл, я оделась и вышла на улицу. Он сидел в ближайшем ресторане, ел гусиный паштет и пил «Сотерн». Когда он увидел меня, глаза его сверкнули, он встал и поцеловал меня гораздо более страстно, чем это пристало бы двум высоким девушкам, приветствующим друг друга вечером на улице. Во время этого поцелуя моя губная помада на его губах приобрела странный запах, и мы торопливо вернулись в его квартиру.

— Как идут тебе вещи моей тётки, — прошептал он и начал ещё на лестнице раздевать меня. Влетев в квартиру, мы даже не успели закрыть дверь, а он был уже на мне, вытянувшись в струну, подобно прыгуну в воду, — ладони сомкнуты над моей головой, ступни с оттянутыми носками соединены друг с другом. Прямой, как копьё, чей полет продолжается и тогда, когда самого копья уже нет. Больше я ничего не помню…

Быстрее всего человек забывает самые прекрасные моменты своей жизни. После мгновений творческого озарения, оргазма или чарующего сна приходит забытьё, амнезия, воспоминания стираются. Потому что в тот миг, когда реализуется прекраснейший сон, в миг творческого экстаза — зачатия новой жизни человеческое существо на некоторое время поднимается по лестнице жизни на несколько уровней выше, но оставаться там долго не может и при падении в явь, в реальность, тут же забывает миг просветления. В течение нашей жизни мы нередко оказываемся в раю, но помним только изгнание…

***

Наши уроки музыки превратились в нечто совсем иное. Он, казалось, был околдован мною. Как-то раз сказал, что хотел бы показать мне свою мать и тётку.

— Но, — добавил он, — для того, чтобы их увидеть, придётся отправиться в Котор, в наш фамильный дом, который я только что получил в наследство. Это в Черногории. Война там закончилась, так что можно съездить.

И показал мне старинный позолоченный ключ с головкой в виде перстня. Затем надел его мне на палец как будто обручился со мной. На руке этот ключ выглядел как кольцо с прекрасным дорогим камнем сардониксом. В тот же миг со мной произошло что-то странное. Я как наяву вдруг увидела его дом, правда не снаружи, а изнутри, причём всего лишь на основе веса ключа, воображение нарисовало передо мной какую-то раздваивающуюся лестницу. Тем не менее я ничего не ответила на его предложение…

2

Когда мы приехали в Котор, стояла тихая, безветренная погода. Лодки покачивались над своими перевёрнутыми отражениями, и казалось, будто моря нет вовсе. По белым склонам гор скользили чёрные тени облаков, похожие на быстро перемещающиеся озёра.

— Вечером здесь достаточно вытянуть руку, и ночь упадает тебе прямо в ладонь, — сказал он.

— Не говори, где твой дом, — сказала я, надев головку ключа на палец, — мне кажется, я сама найду дорогу к нему, ключ приведёт меня прямо к замочной скважине.

Так оно и получилось. Следуя за вытянутым ключом, я оказалась на небольшой площади. Это была, как выяснилось, «Салатная площадь», именно на ней стояло обиталище его предков — которский особняк Врачей. На нём был номер 299.

— Что значит Врачей? — спросила я его.

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— Не знаю. Это по-сербски, а я не знаю сербского.

— Не валяй дурака! — сказала я.

На миг мы задержались под фамильным гербом. Над нашими головами два каменных ангела держали ворону на золотой перекладине.

— Настоящая древность, — сказал он мне о доме, — в нём обитают звуки, которым более четырёхсот лет. После Второй мировой войны, при коммунистах, дом был национализирован. Недавно здешние власти вернули его в собственность нашей семьи. Я знаю, что в четырнадцатом веке дом принадлежал вдове Миха Врачена, госпоже Катене. Катеной звали и мою мать…

Стены дома были отделаны штукатуркой кирпичного цвета, в неё была добавлена дробленая крошка. Но меня заинтересовало не это. Я сгорала от нетерпения увидеть дом изнутри. Повернула ключ в замке. Во дворе стоял каменный колодец. Огромный, ещё более старый, чем дом, он был наполнен звуками из тринадцатого века. Как только мы вошли, на меня повеяло запахами, которые пережили века, и я подумала, что враждебный запах любого обиталища может на самом пороге отпугнуть женщину и не дать ей войти. Дом был невероятно запущенным и грязным. Тут же я увидела расходящуюся на две стороны лестницу. Я её сразу узнала. Лестница была украшена бледной настенной живописью с подписью какого-то итальянского художника по имени Napoleon D'Este. Впрочем, вовсе не это было самым важным. На верхней площадке, где сходились обе лестницы, висело по прекрасному женскому портрету в полный рост.

— Их я и хотел тебе показать,— сказал Тимофей. — Вот эта, справа, темноволосая — моя тётка, а другая — мать.

В позолоченных рамах я увидела двух красавиц, одна из которых была изображена с изумительными зелёными серьгами на фоне волос цвета воронова крыла, вторая, может быть даже более красивая, была совершенно седа, хотя так же молода и стройна, что и первая. На руке её был нарисован перстень с дорогим сардониксом, в нём я узнала головку того самого ключа, который сейчас находился у меня на пальце. Оба портрета были подписаны одним художником — Марио Маскарелли.

Между тем нас никто не встречал. Напрасно я с нетерпением оглядывалась, ожидая увидеть его мать, госпожу Катену, или хотя бы тётку. Нет, никто не появился. Мозаичный пол из дерева и кости и инкрустированные двери привели нас в комнату на втором этаже, а потом в маленькую домашнюю церковь, которая находилась над входом в дом. В полумраке церкви, стоя на коленях, молилась какая-то старуха. Я подумала, что, может быть, это его мать или тётка, но, когда спросила его об этом, он сладко улыбнулся:

— Да нет, это Селена, наша старая служанка.

В третьей комнате я увидела поясные портреты тех же двух красавиц, чрезвычайно похожих друг на друга. На тёткином портрете была изображена гитара, а на портрете матери одна из церквей Котора. На заднем плане и того и другого портрета виднелись сценки которского карнавала. Тут он сказал, что тётка завещала его будущей избраннице свои драгоценные серьги.

— Правда, при одном условии, — добавил он, — моя возлюбленная должна уметь играть на гитаре. Судя по всему, серьги предназначаются тебе.

Тогда я спросила:

— Где они?

Он ответил, что они давно мертвы. 

— Разве серьги могут умереть? — удивилась я, на что он опять улыбнулся и вынул из кармана пару чудесных серёг итальянской работы, похожих на две зелёные слезы. Это были те самые серьги, которые я видела на портрете его тётки на лестнице.

— И мама, и тётка давно умерли, — добавил он. — Мать я едва помню, а тётка была мне вместо матери. Ты видела, как красивы были обе…

Я принялась извиняться, он вдел серьги мне в уши, поцеловал меня, и мы продолжили осматривать дом. В одной из комнат я обнаружила две постели — мужскую и женскую. Мужская постель была повернута в сторону севера, женская — в сторону юга. Мужская была узкой койкой, взятой, видимо, с какого-то судна. Женская представляла собой огромную кровать из кованого металла, опиравшуюся на шесть ножек и украшенную латунными шарами. Она была такой высокой, что на ней можно было накрывать ужин, как на столе. Зелёные серьги у меня в ушах вдруг начали источать аромат. Он немного напоминал тот самый его сладковатый немой аккорд.

— Что это за кровать? — спросила я его, показывая на предмет из кованого железа.

— Это кровать на три персоны. Третья персона всегда её покидает.

— Как так?

— Очень просто. Когда женщина забеременеет, из её кровати исчезает муж. Когда ребёнок подрастет, он покидает постель, и в неё возвращается муж или приходит любовник. Если постель покинет жена, туда вселяется любовница. И так далее…

У одного из столов мы стоя перекусили. С невероятной проворностью пальцев и скрытой быстротой движений он подал мне «мицву» — еврейский сыр в форме карандаша, завернутого в серебряную фольгу, и медовую ракию, которая пахла воском.

Утро в Которе всегда солёное, светает здесь после завтрака… Почти ежедневно он довольно рано отправлялся в то или иное учреждение разбираться со своими документами на право собственности. Вёл он себя совершенно непредсказуемо. С жителями Котора говорил по-итальянски или же брал с собой старую Селену, чтобы она переводила. По вечерам в маленьких ресторанчиках заказывал ужин по-итальянски. Каждое воскресенье мы ходили в церковь. Селена и я в католический кафедральный собор Святого Трифона, а Тимофей в православный храм Святого Луки. Потом мы все вместе шли пить кофе в кофейню на Оружейной площади. Как-то раз он отвёз нас на другой берег залива в Столив, где стояла церквушка, одна половина которой относилась к восточно-христианскому обряду, а другая принадлежала римско-католической церкви. В тот день я нашла в доме веер его матери. На веере было написано мелким почерком:

«Так же как у тела есть члены, есть они и у души. Таким образом, мы приходим к двойственной реальности. Божественная добродетель (интуиция), человеческая добродетель (мысль, в которой божество не нуждается), сон (каковой также есть существо), фантазия, знания, воспоминания, чувства, поцелуй (каковой есть невидимый свет), страх и, наконец, смерть — всё это суть члены души. У души их десять — вдвое больше, чем чувств у тела. С их помощью душа движется по миру, который содержит в себе…»

Как-то утром мы вдвоём с Селеной сидели за завтраком. Она подала на стол немного угря, зажаренного на молоке, и зелёный салат, на который дала упасть единственной капле солнца, имевшейся у нас в доме. На руках её были старые чулки, которые она носила вместо перчаток. Из них высовывались пальцы.