– Мои соболезнования. Заходите. Но у нас только пять минут.

Навстречу им вышел Фацио:

– Машина готова.

– Выезжаем через пять минут. Мне надо поговорить с этим синьором.

Они вошли в кабинет, комиссар предложил врачу стул, сам сел за письменный стол.

– Я вас слушаю.

– Видите ли, комиссар, вот уже около пятнадцати лет я живу и работаю в Валледольмо. Я педиатр. В Валледольмо я и женился. Понятно, что со временем мои отношения с родителями стали менее близкими. К тому же они никогда и не были особенно доверительными. Конечно, мы вместе отмечали церковные праздники и созванивались раз в две недели. Поэтому я очень удивился, когда в начале сентября получил от папы письмо. Вот оно.

Он засунул руку в сумку, вытащил письмо и протянул его комиссару.

Дорогой Нино, я знаю, что это письмо тебя удивит. Я старался, чтобы ты ничего не узнал о переделке, в которую я попал: сейчас она угрожает обернуться для меня настоящей бедой. Но теперь я понимаю, что так не может продолжаться. Приезжай немедленно. И ничего не говори маме. Целую. Папа.

– И что вы сделали?

– Ну, понимаете, через два дня я должен был лететь в Нью-Йорк… Меня не было месяц. Когда я вернулся, сразу позвонил папе, спросил, нужен ли еще ему, и он сказал, что нет. Потом мы виделись, но он не упоминал об этом.

– У вас есть идеи по поводу той опасной передряги, в которую попал ваш отец?

– Тогда я подумал, что он решил снова открыть свою фирму, хотя я был категорически против. Мы даже повздорили. К тому же мама мне рассказала о папиной связи с какой-то женщиной, которая стоила ему слишком дорого…

– Постойте. То есть вы были уверены, что помощь, которой просил ваш отец, заключалась в деньгах. Вы думаете, он хотел просто одолжить у вас?

– Если честно, то да.

– И вы не вмешались, несмотря на тревожный тон письма?

– Ну, видите ли…

– Вы хорошо зарабатываете, доктор?

– Не жалуюсь.

– Удовлетворите мое любопытство: зачем вы показали мне письмо?

– Потому что в свете папиного убийства я иначе взглянул на события. Письмо может быть полезным в расследовании.

– Нет, вряд ли. Возьмите его и бережно храните. У вас есть дети, доктор?

– Да, сын Калоджерино, ему четыре года.

– Желаю вам никогда не нуждаться в его помощи.

– Почему? – Антонио Лапекора был сбит с толку.

– Потому что если яблоко от яблони не далеко падает, то на вас наплюют.

– Да что вы себе позволяете?

– Даю вам десять секунд, и если не исчезнете – я найду повод вас арестовать.

Доктор скрылся в такой спешке, что опрокинул стул, на котором сидел.

Аурелио Лапекора в отчаянии просил помощи у собственного сына, а тот предпочел улететь от него за океан.

Еще тридцать лет назад Вилласета состояла из пары десятков домов, даже лачуг, по десять с каждой стороны муниципальной дороги Вигата-Монтелуза. Во времена экономического бума и строительной лихорадки (на которой, кажется, стоит наше государство; надо бы и в конституции записать: «Италия – республика, основанная на строительных работах»), пришла дорожная белая горячка, отчего в Вилласете ныне пересекаются три шоссе и одна скоростная автомагистраль, а также находится так называемая «развязка» двух провинциальных дорог и трех дорог между провинциями. На некоторых из них неосторожного путешественника поджидает сюрприз: после нескольких километров живописного пути мимо выкрашенных в красный цвет заграждений, означающих, что здесь были убиты судьи, следователи, полицейские, финансисты и даже тюремные охранники, турист оказывается на склоне холма, настолько пустынного, что вряд ли на него когда-нибудь ступала нога человека. Другие дороги обрываются на берегу моря, упираясь в полоску белого мелкого песка. И насколько видно глазу – ни одного дома и ни одного корабля на горизонте, что неминуемо приводит к развитию у заезжего путешественника синдрома Робинзона.

Вилласета, следуя врожденному инстинкту, заставляющему здешних жителей выстраивать дома в ряд по обочине любой дороги, вскоре превратилась в городок с длинными улицами, напоминающий лабиринт.

– Пойди отыщи эту улицу Гарибальди! – взвыл сидевший за рулем Фацио.

– Где самая дальняя окраина Вилласеты? – спросил комиссар.

– На дороге в Бутеру.

– Поехали туда.

– Откуда вы знаете, что улица Гарибальди в тех краях?

– Не спорь.

Он знал, что не ошибется. Будучи очевидцем «экономического чуда», он помнил, что незадолго до него улицы в центре любого городка назывались в честь долгой памяти отцов объединенной Италии (Мадзини, Гарибальди, Кавура), в честь старых политиков (Орландо, Соннино, Криспи) и классиков (Данте, Петрарки, Кардуччи, реже – Леопарди). После бума топонимика изменилась: отцы основатели, старые политики и классики переселились на окраину, в центре теперь расположились Пазолини, Пиранделло, Де Филиппо, Тольятти, Де Гаспери и непременно Кеннеди (имелся в виду Джон, а не Боб. Хотя в одном городишке, затерянном в горах Неброди, Монтальбано случилось побывать на площади «Братьев Кеннеди»).

Комиссар оказался прав, но лишь отчасти. Он угадал, что на дорогу в Бутеру выселили из центра исторических знаменитостей. Но просчитался, потому что улицы в этом, с позволения сказать, квартале были названы не в честь отцов основателей, а, бог знает почему, в честь Верди, Беллини, Россини и Доницетти. Отчаявшись, Фацио решил спросить дорогу у старика, правившего груженной хворостом повозкой. Тащивший ее осел не соизволил остановиться, и Фацио пришлось, поравнявшись с ним, ехать на минимальной скорости.

– Извините, а где здесь улица Гарибальди?

Старик, казалось, ничего не слышал.

– Улица Гарибальди? – повторил Фацио громче.

Старик обернулся и зло уставился на приезжего:

– Улица Гарибальди? Вы произносите имя Гарибальди, когда на нашей земле такой бордель? Какая там улица! Вот бы сам Гарибальди вернулся и надрал задницу этим ублюдкам!

Глава шестая

Улица Гарибальди в конце концов нашлась: она граничила с желтым необработанным полем с редкими зелеными вкраплениями завядших грядок. Дом семьдесят оказался лачугой из неоштукатуренного песчаника. Всего две комнаты: в нижнюю вела низенькая дверь рядом с окном, во вторую нужно было подниматься по наружной лестнице. Фацио позвонил в дверь, и вскоре ему открыла старушка в поношенном, но чистом халате. Увидев гостей, она выпустила длинную очередь арабских слов, часто прерываемую кивками.

– И вам добрый вечер! – ответил Монтальбано, теряя терпение (на небо вновь набежали тучи).

– Постойте, постойте, – сказал Фацио, выставив вперед ладонь – этот жест понятен на любом языке. Старушка поняла и сразу замолчала.

– Ка-ри-ма? – выговорил Фацио и, побоявшись, что недостаточно четко произнес имя, повилял бедрами и погладил себя по воображаемым длинным волосам. Старуха рассмеялась.

– Карима! – сказала она и пальцем указала на верхнюю комнату.

Они поднялись по наружной лестнице: впереди Фацио, за ним Монтальбано, старушка замыкала шествие, выкрикивая непонятные слова. Фацио позвонил, но никто не ответил. Старушка заговорила еще громче. Он снова позвонил. Старушка решительно отодвинула комиссара, прошла вперед, оттеснила Фацио от двери и, подражая ему, повиляла бедрами, пригладила волосы, жестом показала, что женщина ушла, а потом опустила правую ладонь, показывая кого-то невысокого, растопырила пальцы, и повторила жест «ушел».

– У нее был ребенок? – удивился комиссар.

– Она ушла с пятилетним сыном, если я правильно понял, – подтвердил Фацио.

– Мне нужны подробности, – сказал Монтальбано. – Позвони Страньери в Монтелузу, пусть пришлет кого-нибудь, кто говорит по-арабски. Как можно скорее.

Фацио стал спускаться по лестнице, старуха, продолжая что-то ему вещать, пошла следом. Комиссар присел на ступеньку, закурил сигарету и замер, словно ящерица на солнышке.

Бускаино, полицейский, знающий арабский, так как родился и прожил в Тунисе до пятнадцати лет, подоспел минут через сорок пять. Старушка поняла, что приехал человек, говорящий на ее языке, и незамедлительно изъявила желание помочь.

– Она говорит, что хочет все рассказать дяде, – перевел Бускаино.

Сначала ребенок, теперь еще какой-то дядя!

– А это кто? – недоуменно спросил Монтальбано.

– Дядя, хм… это, наверное, вы, комиссар, – объяснил полицейский, – это у них уважительное обращение. Она говорит, что Карима пришла домой вчера около девяти утра, забрала сына и в спешке убежала. Говорит, вид у нее был возбужденный, испуганный.

– У нее есть ключ от верхней комнаты?

Бускаино перевел вопрос и ответил:

– Да.

– Пусть даст его нам, пойдем посмотрим.

Пока они поднимались по лестнице, старушка продолжала тараторить, и Бускаино едва успевал переводить. Сыну Каримы было пять лет, мать оставляла его старухе, когда уходила на работу; парнишку звали Франсуа, она родила его в Тунисе от какого-то заезжего француза.

Комната Каримы была безупречно чистой, здесь стояла двуспальная кровать, за занавеской – кроватка для малыша, столик с телевизором и телефоном, стол побольше с четырьмя стульями, комод с четырьмя выдвижными ящиками и платяной шкаф. Два ящика набиты фотографиями. В углу за скользящей пластиковой дверью уместились туалет, биде и раковина. Сильно пахло теми духами, запах которых комиссар почувствовал в кабинете Лапекоры и затем нашел у него в конторе – «Volupte». Кроме балкончика, здесь было еще окно, выходящее на задний двор с ухоженным палисадником.

Монтальбано взял одну из фотографий: красивая тридцатилетняя женщина, смуглая, с большими глазами, держит на руках ребенка.

– Спроси у нее, это Карима и Франсуа?

– Да, – ответил Бускаино.

– Где они ели? Здесь не видно плиты.

После оживленных переговоров со старухой полицейский пояснил: мальчик всегда ел у нее, Карима тоже по вечерам с ними ужинала, когда бывала дома.

– К ней приходили мужчины?

Едва услышав перевод, старуха явно возмутилась. Карима была почти что «джинн» (святая женщина, на полпути между смертными и ангелами), она никогда не занималась «харамом» (всякими мерзостями), зарабатывала на жизнь, горбатясь на других, убирая за ними. Она была славная и щедрая: давала денег, чтобы ребенка кормить и дом содержать в порядке, всегда больше, чем надо, и никогда не отбирала остаток. Дядя, то есть Монтальбано, конечно, знает толк в людях, как же он мог такое подумать о Кариме?

– Скажи ей, – попросил Монтальбано, разглядывая фотографии, – что Аллах велик и милосерден, но если она нас обманет, Аллах обязательно ее накажет. Те, кто водит за нос правосудие, потом горько жалеют.

Бускаино добросовестно перевел, и старушка замолчала, как будто в ней кончился завод. Потом внутренний ключик повернулся, и она снова принялась трещать без передышки. Дядя – мудрый человек, он, конечно, угадал: в последние два года к Кариме наведывался молодой мужчина, он приезжал на большой машине.

– Спроси, какого цвета.

После долгих и сложных переговоров переводчик сообщил:

– Кажется, серый металлик.

– Что делали этот мужчина и Карима?

То, что делают мужчина и женщина, дядя. Старуха слышала, как этажом выше скрипела кровать.

Он оставался на ночь?

Только однажды. А утром отвез ее на своей машине на работу. Но это был плохой человек. В ту ночь они очень шумели. Карима кричала и плакала, а потом плохой человек ушел. Старуха поднялась к Кариме – та сидела на полу голая, вся в синяках, и всхлипывала. Хорошо хоть Франсуа не проснулся.

Плохой человек случайно не приезжал в среду вечером?

Как дядя догадался? Да, приезжал, но они с Каримой ничего такого не делали, он посадил ее в машину и увез.

В котором часу?

Около десяти вечера. Карима привела к ней Франсуа, сказала, что не будет ночевать дома. И правда, утром она приехала около девяти и снова ушла вместе с ребенком.

Ее привез плохой человек?

Нет, она приехала на автобусе. Плохой человек появился спустя пятнадцать минут после их ухода, а как узнал, что их нет, вскочил в машину и помчался их искать.

Карима говорила, куда едет?

Нет, ничего не говорила. Старуха видела, как они пошли в старый город – там останавливаются междугородние автобусы.

Она взяла с собой чемодан?

Да, очень маленький.

Пусть старуха взглянет, все ли на месте в комнате.

Она открыла шкаф – по комнате сразу распространился сильный запах «Volupte», – выдвинула ящики, порылась в них.

В конце концов она сказала, что Карима взяла с собой пару брюк, рубашку, трусики – бюстгальтер она не носит. Еще она прихватила сменную одежду и белье для ребенка.

Пусть смотрит внимательно. Еще чего-нибудь не хватает?