Подводные камни

Андрей не отзывался. «Должно быть, нет его», – решил отец.

Александр Матвеевич, старый военный врач, был товарищем Павла Ильича по академии, он жил недалеко, в том же переулке, во флигеле. Момент до его прихода показался Павлу Ильичу вечностью: он растирал руки дочери, склонялся над ее грудью, силясь расслышать дыхание. Он был настолько сражен произошедшим, что вздрогнул, когда в комнату вбежал Александр Матвеевич, взъерошенный, в наспех наброшенном тулупе, с чемоданчиком в руках.

– Дышит, слава Богу, дышит, – заключил врач. – А ну, посвети! Тут так темно, что ничего не вижу.

Прасковья засуетилась и зажгла свечи в канделябре.

– Смотрите! – воскликнул Павел Ильич и показал пальцем на шею дочери. – Что это такое?

На шее были видны синие пятна с синевато-красной окантовкой. Сама Татьяна была настолько бледна, что будто жизнь сомневалась, стоит ли в ней оставаться, и вот-вот покинула бы ее, если бы не врач. Александр Матвеевич уложил Татьяну на диван ровно, осторожно придерживая голову.

– Господи, – крестилась Проша. – Не иначе как перста Диавола! Чур, меня, грешницу! Прости нас, грешных, Господи! Ваше благородие, да что это?

– Ее душили, это синяки. Дайте воды, быстро дайте воды!

– Воды! – добавил шепотом Павел Ильич. – Что, что с моей доченькой? Да скажите же вы, в конце концов!

– Удушье, обыкновенное удушье.

Проша принесла воды и небольшое полотенце. Александр Матвеевич смочил губы Татьяны водой, похлопал по щекам – почти сразу из ее груди вырвался глубокий вдох, она закашлялась.

– Лежи, не вставай, тебе надо лежать, золотце! Тебе надо как следует прийти в себя.

Таня повиновалась. Павел Ильич стоял за спиной и нервно тер лицо руками – от волнения он вдруг забыл, что он врач, неплохой врач, и сам не раз оказывал помощь в таких ситуациях. Но здесь – он, темнота, его собственная дочь, гнетущее ощущение неуверенности и собственного бессилия, сводящее на нет все знания, навыки и опыт.

– Выйдем, – кивнул Александр Матвеевич отцу Тани.

Прасковья захлопотала вокруг, достала откуда-то простыни и большое ватное одеяло и принялась застилать диван, чтобы уложить Таню поудобнее.

– Что произошло? – строго спросил Александр Матвеевич.

– Не знаю, честно не знаю, – подавляя в себе тревогу и излишнее волнение, ответил Павел Ильич, – я вернулся часов в шесть, наверное, между делом отправил Прошу искать потерявшийся фонарь, да вот, нашла ее, сама перепугалась до смерти. Пока вас, любезнейший друг, ждал, сам передумал столько всего! Что могло случиться и сам ума не приложу.

Проша на минуту выскочила из комнаты.

– Ты ничего не слышала? Что тут было?

– Ой, ваше благородие, я легла вчера рано, как только стемнело. Андрюша куда-то спешно уехал, кажется, к Велицким…

При упоминании Велицких Павел Ильич нахмурился.

– Значит, снова он за свое, веселился, значит. Так, что дальше?

– И слышу я сквозь сон, – принялась вспоминать Прасковья, спотыкаясь на каждом слове. – Слышу, как кто-то прокричал на улице, вернулся, значит, Андрей. Потом будто бы Таня вышла его встречать, как обычно. Ах, ваше благородие, если бы я ослушалась и тоже вышла посмотреть, что там! Ах, ваше благородие!

Проша всхлипнула, но быстро взяла себя в руки и уголком шерстяного платка вытерла набежавшие слезы.

– И что, больше ты ничего не слыхивала? Уснула, значит?

– Ну, почему же не слыхивала? Слыхивала, – Прасковья приоткрыла дверь в комнату, Татьяна мирно спала. – Слыхивала, как Таня говорила кому-то, должно быть извозчику, сюда, сюда, несите сюда. Я подумала, что Андрею снова нехорошо, что ему помогают дойти до крыльца.

Александр Матвеевич строго взглянул на Павла Ильича: от этого взгляда тот сделал шаг назад и как-то съежился.

– Картина мне ясна, уважаемые. Извозчик решил воспользоваться ситуацией, тем, что Андрей не может заступиться за сестру и решил обесчестить ее, вероятно, для этого и стал душить, повалил, – спокойно заключил Александр Матвеевич. – Решил, что дитя беззащитное совсем.

Павел Ильич схватился за сердце.

– Но, надо заметить, план свой он так в исполнение не привел, – Александр Матвеевич только сейчас внимательно осмотрел себя с ног до головы в стоявшее в передней зеркало и стеснительно поправил застиранную ночную рубаху.

– Вы точно в этом уверены? – с недоверием переспросил Павел Ильич.

– Не был бы уверен, не утверждал бы, дорогой Павел Ильич, вы ведь знаете меня, – Александр Матвеевич похлопал его по плечу. – Да, этот изверг ее душил, вероятно, с изрядной силой, раз такие синяки, но самого страшного не случилось. Даже белье на ней порвал, но не до конца, остановился, что-то спугнуло его. Кстати, надо расспросить Андрея, ведь он же был рядом.

– Если и был, что… – начал Павел Ильич.

– Идемте, его разбудим, – предложила Проша и направилась из передней к лестнице, освещая путь подсвечником из гостиной. – А фонарь керосиновый, он там, на столике, напротив дивана, и керосина в нем совсем не осталось, Павел Ильич.

– Видел, Проша, видел, – Павел Ильич нервно шарил по карманам, видимо, намереваясь взглянуть на часы, тяжелые, на массивной цепи, с которыми он никогда не расставался.

Но часы остались на кухне: во всей этой неразберихе и в тревогах за дочь он совершенно позабыл про время. Глядя за окно, о нем ничего определенного сказать было нельзя. На улице стоял сумрак, через который не пробивалось ни лучика. Дом на противоположной стороне переулка выглядел большим темным пятном, и если не знать, что там дом, то можно было подумать, что видна какая-то стена, огромная гора песка или окраина леса.

– Александр Матвеевич, любезнейший, прошу вас, как своего давнего друга прошу, побудьте с нами сегодня, присмотрите за дочерью, вы же знаете, как я беспокоюсь за нее, тем более теперь, когда такое случилось, и я не знаю, что и думать, куда себя деть, – засуетился Павел Ильич.

По нему было заметно, как он нервничает, как кусает губу, как старается не обращать внимания на то, что одет совершенно неподобающим образом, что в гостиной и в доме от беготни царит развал.

– Побуду у вас, Павел Ильич, понимаю, обстоятельства складываются в высшей степени непросто, – Александр Матвеевич задумался. – Только, если позволите, я напишу записку, будьте любезны, отправьте за моими вещами, да и без очков я, как без рук, а собираясь к вам, не заметил, никак не мог найти, запропастились куда-то.

– Не беспокойтесь, Александр Матвеевич, – Павел Ильич строго посмотрел на Прасковью. – Проша даст вам бумагу и чернила, сбегает, а вы еще раз, прошу вас, осмотрите дочь. Мне же нужно поговорить с Андреем, и поговорить серьезно.

Он, тяжело ступая, пошел по лестнице наверх, в темноте нащупал дверную ручку, и, кашлянув, повернул ее и толкнул дверь вперед. Шторы на окне не были задернуты – и при потушенном свете Павел Ильич разглядел и разбросанные вещи, беспорядок на столе, и Андрея, закрывшегося одеялом с головой. Подойдя ближе, Павел Ильич ощутил тяжелый запах, исходивший от дыхания сына, и невольно поморщился.

– Андрей! – громко сказал он, – Андрей!

Андрей даже не шевельнулся, лишь слегка посапывал.

– Андрей! – повторил Павел Ильич и, подойдя и сдернув одеяло, с размаху ударил сына по лицу.

Сам он не ожидал от себя такого, да и Андрей меньше всего был готов к тому, что проснется от того, что кто-то бьет его по лицу, так нагло, так вероломно зайдя в комнату.

– Какого черта? – пробурчал Андрей и, потерев щеку, перевернулся на другой бок. – Дайте поспать.

– Да, молодой человек, мне кажется, что вы окончательно обнаглели и рискуете потерять мое доверие раз и навсегда, – совершенно спокойно произнес Павел Ильич, сложив руки за спиной и осматривая комнату. – Что-то мне подсказывает, что…

– Отец? – опомнился Андрей. – Что вы здесь делаете? То, есть, как? Я не слышал, как вы вошли.

От тяжелого сна у Андрея не осталось и следа – мучила только дикая жажда и головная боль, давало знать все выпитое вчера у Велицких.

– У Велицких, значит, вчера веселились, да? – Павел Ильич поморщился, хотя Андрей в темноте и со сна этого разглядеть не мог. – Не надоело? Может, пока за ум взяться?

– Отец, у нас с Василием был важный разговор, мы обсуждаем это… – Андрей замялся. – Планы строим, услышанное на занятиях обсуждаем. Мы много занимаемся.

Это прозвучало настолько нелепо, неправдоподобно, напыщенно, что Андрей сам бы не поверил самому себе, если бы услышал себя со стороны. Павел Ильич нахмурился, отвернулся к окну и спокойно сказал:

– Я повторяю свой вопрос. У Велицких вчера веселился? Когда и как вернулся? Говори, как есть говори.

– А я и сказал вам, как есть, отец. Что мне еще вам сказать?

– Сказать, кто и как привез тебя, пьяного дурака! – Павел Ильич подскочил к сидевшему на кровати Андрею и схватил его за шею. – Говори, с кем и как! По-хорошему говори!

– А что, собственно, случилось, отец? – Андрей невозмутимо сдвинул руку отца с шеи. – Признаться, мне вдруг вчера стало у Велицких так дурно, что я попросил взять мне извозчика и велеть ему довезти меня до дому как можно быстрее. Когда извозчик, наконец, соизволил появиться, мне было уже плохо до такой степени, что я ничего уже не соображал, только просил быстрее привезти меня. А извозчик не спешил, дармоед, пользовался тем, что я не в состоянии на него прикрикнуть, его кляча едва плелась. Доехали, вероятно, уже среди ночи. Ничего, признаюсь, припомнить уже не могу. Вот, какую-то минуту назад вы разбудили.

Павел Ильич щелкнул пальцами: так он делал всегда, когда очень злился и не мог это скрыть. Злиться открыто и, тем более, устраивать скандалы он считал ниже своего достоинства. Звук щелкающих пальцев отца пугал Андрея не хуже розги, со свистом разрезающей воздух. Он ассоциировался с теми редкими моментами, когда отец, пребывая не в духе, вдруг заявлял, что на неделю оставляет Андрея без денег, в которых он так остро и постоянно нуждался.

– Отец, я не понимаю, к чему этот наш разговор? – с едва заметной ухмылкой заметил Андрей. – Я студент, я учусь, я стараюсь делать все, как вы говорите, а маленькие слабости мои, неужели они непростительны?

– Непростительны не твои слабости, а то, к чему они приводят! – хмуро бросил Павел Ильич, не переставая осматриваться в комнате.

– Что произошло? Скажите мне, наконец!

– Сказать ему, видите ли! – Павел Ильич снова подскочил к Андрею, но удержался от того, чтобы дать ему оплеуху или схватить за шею и как следует потрясти. – Рассказать, видите ли, ему, как он мертвецки пьяный приехал на извозчике, а извозчик этим воспользовался и чуть не обесчестил твою сестру. Понимаешь ты это? Понимаешь, что в этом есть и твоя вина, Андрей? Если бы не твоя развязность, если бы не вино, то ничего бы не было! Как это я недосмотрел за тобой?

– Недосмотрели? Отец, я был в обществе, в котором принято немного выпить вина. Если бы я отказался, на меня посмотрели бы как смотрят на детей, которые капризничают. А от вина мне дурно, вы же прекрасно это знаете!

– Вот заладил, дурно ему, видите ли! – Павел Ильич потер переносицу и уже стоя в дверях, добавил: – Ты думаешь, что Тане легче от того, что тебе дурно? Всем нам легче от того, что тебе дурно? Тебе должно быть дурно от того, какой ты ничтожный, от твоей лени и избалованности, будто ты этого сам не чувствуешь! Мой сын! И это мой сын!

Дверь хлопнула, Павел Ильич вышел. Андрей усмехнулся:

– От вас всех мне дурно! Не дано вам понять всего, к чему я стремлюсь. Господи, как тяжело, а вы все суетитесь, без конца суетитесь, аж голова кругом идет от вашего мельтешения!

Андрей кое-как оделся, проскользнул на лестницу, спустился вниз, а оттуда сразу на кухню. Его никто не заметил, все, по-видимому, были в гостиной. На кухне было промозгло, печь не топилась.

– Проша! – тихо позвал Андрей.

Никто не отозвался – это было удивительно, потому что Прасковья всегда ждала, когда Андрей проснется, чтобы принести ему воды для умывания, помочь одеться или напоить молоком со свежим белым хлебом. Он прислушался к разговорам в гостиной, доносившимся через коридор. Голоса Прасковьи он не расслышал, зато доносились причитания Александра Матвеевича. Андрей знал его с детства. Александр Матвеевич лечил Андрея и Татьяну, когда они болели: Павел Ильич считал, что он, как отец, не может этого делать, это противоречило его убеждениям о том, что чувства не могут совладать с разумом и знаниями, которые и требовалось применить в таких ситуациях. По правде говоря, Александра Матвеевича Андрей терпеть не мог, хотя и старался не показывать виду, чтобы, не дай бог, не потерять расположение отца.

«Ну вот, и этот старикан здесь, сплошное занудство», – подумал Андрей, кое-как умылся и показался в передней. В гостиной на диване, укрытая двумя одеялами, лежала Татьяна, рядом сидел Александр Матвеевич, растрепанный, одетый по-домашнему, и щупал у Татьяны пульс, за его спиной стоял отец. Вся эта их растрепанность, жалкий вид сестры, одеяла контрастировали со скромным, но все-таки убранством гостиной, с огромным персидским ковром, пианино, зеркалом и золочеными канделябрами.

– Сестра? – Андрей силился рассмотреть, что с ней, но из-за плеча Александра Матвеевича не было видно совсем ничего. – Нигде не могу найти Прошу, она уже вернулась из церкви?

– Проша сегодня не ходила никуда, – спокойно ответил Павел Ильич, даже не оборачиваясь к Андрею. – Неужели только тебя не заботит здоровье Татьяны? Она же твоя сестра, или ты позабыл?! Или позабыл, что все это произошло из-за тебя?

– Заботит, отец, вот, я пришел узнать, как она, и понять, что случилось, – Андрей немного попятился назад. – Проклятый извозчик, найти бы, да наказать, как следует, на каторгу таких! И все же, где Проша? На кухне ее нет, а вы говорите, что не ходила никуда.

– А тебе все Проша, прислуга ему нужна, сделать то, другое, третье, – не унимался Павел Ильич, проглатывая от обиды и волнения слезы. – Не прислужница она тебе, не крепостная! Ты забываешься…

– Умоляю вас, Павел Ильич, не нужно этого сейчас, нижайше вас прошу о тишине, ей нужен покой, – засуетился Александр Матвеевич и привстал.

«А что, если она сейчас возьмет и скажет, в самый неподходящий для этого момент? Скажет все как на духу? Нет, я оправдаюсь, скажу, что она бредит. Точно, бредит. Душевные терзания, воспоминания о произошедшем ночью. А если все-таки укажет на меня? Конечно, укажет! Я был рядом с ней, но мне было дурно, ведь я совершенно ясно об этом сказал! Да, перебрал я вчера, не отрицаю. Впрочем, так ей и надо, подвернулась под руку в самый неподходящий момент», – Андрей про себя улыбнулся, но тотчас же спохватился и, сделав вид, что ему невыносимо больно, закрыл руками лицо.

Павел Ильич нервно мерил шагами комнату, переходя из угла в угол и поглядывая в то самое зеркало, в котором восемью часами ранее Татьяна искала глаза Андрея, но так их и не нашла.

– Может, велеть звать полицию? – предложил вдруг Андрей. – Может, удастся разыскать того извозчика?

– Исключено, совершенно исключено, – прошептал Александр Матвеевич.

– Простите, что вы сказали? – переспросил Андрей и подошел ближе.

Конечно, это была его бравада. От ощущения безнаказанности периодически накатывала радость, даже смех, хотелось рассмеяться, но Андрей сдерживался, понимая, что он может дать волю настроению где-то еще. А сейчас играть свою роль, жить ею, чтобы ни у кого не закралось даже тени сомнения в том, что он, Андрей, искренне желает разобраться в том, что случилось, желает своей любимой сестре только лучшего. Трагичное и сосредоточенное выражение лиц отца и Александра Матвеевича только подстегивало Андрея невозмутимо скрывать ненависть и изображать сострадание.

– Исключено ввиду того, что извозчика мы вряд ли отыщем, а вот огласки прибавится, – Александр Матвеевич перешел на шепот. – Я отправил Прасковью к себе за одеждой и очками и дал поручение сходить до того в аптеку за успокоительными каплями.

– Светлейший, Александр Матвеич, дорогой мой, позвольте возместить вам ваши расходы… – начал Павел Ильич, но тут же осекся.

Татьяна открыла глаза и судорожно принялась крутить головой.

– Доченька моя, – Павел Ильич бросился к ней и упал на колени. – Как ты, доченька?

Казалось, Татьяна вот-вот что-то скажет, но она лишь посмотрела на отца и расплакалась, беззвучно, едва слышно всхлипывая.

– Доченька, мы с тобой, слышишь? – Павел Ильич принялся растирать ей руки, как растирал тогда, когда она была без чувств. – Тебе надо просто лежать, беречь себя, поспать немного, и все пройдет, я обещаю тебе. Тебе хочется чего-нибудь? Только скажи, и я велю тотчас же послать.

«Видите ли, тотчас же он пошлет! Ради кого это все? Ради нее? А ради меня с чего никогда не посылал? Когда я болею, мне так хочется пирожных из кондитерской на углу, да и хорошего кавказского не помешало бы, не того дешевого, что подают в трактирах», – со злостью подумал Андрей.

Из передней послышался стук двери и шаги. Обычно Прасковья никогда не ходила через парадный вход, для этого со стороны двора была небольшая дверца, закрывавшая массивным ключом.

– Скорее, скорее, прошу вас, – Александр Матвеевич бросился к ней и буквально выхватил их рук Проши свой чемоданчик, свернутые вещи и бумажный пакетик, который она осторожно несла в руках. – Вот, голубушка, и успокаивающие капли, здоровый сон в вашем состоянии как нельзя лучше…

Татьяна закричала. Никто не ожидал от нее такого. Александр Матвеевич на ходу замолчал и замер, словно не слышал никогда, как кричат больные то ли от страха, то ли от боли, то ли от происков собственного рассудка.

Проша побледнела. Павел Ильич просто стоял в паре шагов, открыв рот и выпучив глаза. А Татьяна все кричала, лишь на мгновение, замолчав, сделав глубокий, свистящий вдох. Крик гулко отзывался где-то в потолке и в углах гостиной. Если бы Павел Ильич взглянул в окно, то разглядел бы, как редкие прохожие останавливаются, оглядываются на их окна, выходящие в переулок, и сразу же, прибавляя шаг, стремятся поскорее уйти.

Но Павел Ильич просто смотрел на дочь.

– Уйди, прочь, прочь отсюда! – Павел Ильич вдруг сообразил, что Татьяна кричит, устремив свой обезумевший взгляд на брата, который всем своим видом не выражал ни малейшего сочувствия сестре. – Убирайся! Ты что, не слышишь?

– Отец, вы…

– Прочь! – повторил Павел Ильич и, схватив за рукав, вытолкнул Андрея в переднюю.

Андрей повиновался, но внутри он смеялся безудержно. Нет, смех в такой ситуации был бы явно не к месту, он отлично это понимал. Едва Андрей скрылся из виду, Таня перестала кричать. Легкая дрожь в руках выдавала волнение Александра Матвеевича, отсчитывавшего капли из пузырька в миниатюрную фарфоровую чашечку.

– Андрюша, такое несчастье с твоей сестрой, Павел Ильич расстроен, ты бы погулял, – заискивающим шепотом произнесла в передней Проша.

– Сам знаю, не маленький! – огрызнулся Андрей, про себя вдруг решив: «Ну, я это, положим, так не оставлю. Сейчас отец, конечно, бросится фрукты да сладости ей покупать, а у меня же деньги на исходе, совершенно на исходе. Не знаю, как так получилось. Впрочем, немного еще есть. И вправду, поеду, проведаю Велицких, проветрюсь после всего этого балагана. Да, перебрал я вчера. Откуда Велицкие берут это вино, интересно? С ног сбивает, ей богу».

Андрей сбегал наверх, в комнату, спешно засобирался. В кармане весело, но с какими-то нотками безысходности позвякивали монеты. Андрей запустил руку в карман.

– И как я покажусь в обществе с такой суммой? – он присвистнул. – Как может отец так со мной поступать? Дал слабину я, раз уж собрался, надо было довести задуманное до конца!