Угрешская лира. Выпуск 3

«Мама, милая мама…»

Мама, милая мама

С добрым-добрым лицом,

Был я в детстве упрямым,

Озорным сорванцом.

Я хотел быть отважным,

Разбивал нос и рот,

И с дружками однажды

Влез в чужой огород.

Ты меня не ругала,

Только я до сих пор

Помню, как ты вздыхала,

Гладя жёсткий вихор.

Словно дивную сказку,

Вспоминаю я вновь

Твою нежную ласку,

Доброту и любовь…

Вдалеке от деревни

Средь колхозных полей

В тихом кладбище древнем

Холмик мамы моей.

«О Боже, как я Вас любил…»

О Боже, как я Вас любил,

Как долго был лишён покоя!

И чувство светлое земное,

И Вас душой боготворил.

Я был, как в сказочном бреду:

Тоской и нежностью томимый,

Смиренно нёс свою беду,

Взаимно Вами не любимый.

Какая чудная напасть

Младое сердце пламенила,

Какая девственная страсть

И ум, и душу полонила!

С мечтой о Вас встречал рассвет,

С надеждой встретить днём томился,

Без Вас грустил. И много лет

Всё по ночам Ваш образ снился.

Уж не во сне ли это был

Мой всплеск тоски и восхищенья?

Ещё не ведавший забвенья,

О Боже, как я вас любил…

«Теперь во сне лишь только снится…»

Теперь во сне лишь только снится

Родная прелесть деревень,

Где по утрам в окно стучится

Росой омытая сирень,

Тревожит душу цвет черёмух

И пенье первых петухов,

Когда идёшь с гулянья к дому,

Изведав счастье женихов.

Теперь во сне лишь только снится

И отчий край, и отчий дом,

Уже не мне в окно стучится

Весна сиреневым кустом.

Борис Щербатов

Борис Николаевич Щербатов – известный поэт, член Союза писателей России, автор 4-х сборников стихов. Первый сборник «Над Непрядвой-рекой» опубликовал в 1983 году. В четвёртую книгу «Плач соловьиный» (2006) вошли избранные произведения и стихи последних лет.

Чудо

Из множества чудес библейских

особо памятно одно:

на свадьбе в Кане Галилейской

Он воду претворил в вино.

Всё впереди – и подвиг веры,

Голгофа, и огонь Креста.

То чудо было самым первым

в земной истории Христа…

Наверное, осудят люди:

мол, Бога всуе не тревожь.

Но ты поэт! И в этом чуде

ты чем-то на Него похож.

Ведомый волею небесной,

весь вдохновением горишь,

когда ты из воды словесной

вино поэзии творишь!

Рябина

Я помню день, когда его убили,

далёкий день в пороховом дыму.

Я – дерево, я – старая рябина,

и нет предела горю моему.

Когда в паучьих свастиках солдаты

пошли на приступ серою стеной,

он прикипел к прикладу автомата,

ко мне качнувшись жаркою спиной.

Мне никуда от памяти не деться,

она сжигает медленней огня.

А пуля, что его пробила сердце,

ржавеет в сердцевине у меня.

Но я живу. Деревья, мы живучи,

мы рождены и в старости цвести.

Но как горчит неслыханная участь —

в гудящих жилах кровь его нести!

Влетевшая на кончике металла

в тугую плоть, густа и горяча,

она в тяжёлых гроздьях запылала

непобедимым цветом кумача!..

Остановитесь! Здесь его убили.

Далёк тот день в пороховом дыму.

Я дерево, я старая рябина,

но с той поры – я памятник ему.

Февраль

В трубе февраль, как филин, ухал,

рыдали сосны на ветру.

Давай, мой друг, загоним в угол

непроходимую хандру.

Из этой хижины прокуренной

бежим, нахмуренная, прочь,

туда, где бесы бедокурили

всю нескончаемую ночь!

Звенят по насту лыжи лёгкие,

летят с откоса на откос.

Какой огонь влетает в лёгкие,

как локон выпушил мороз!

В твоём роду две крови поровну

смешали Север и Кавказ.

Меня смущают бровь упорная

и синь архангельская глаз.

Но я гоню остатки робости!

Мгновение, остановись!..

И две судьбы у края пропасти,

как две лыжни, пересеклись.

Когда наступит время каяться,

простим же, плача и смеясь,

всех, чьи пути пересекаются,

одним путём не становясь.

Степь

Здесь ветра сабельное пенье

и белый жар солончака.

Одеты в золото забвенья

и степь, и дымные века…

Ловя чужой тревожный запах,

от скачек и от крови пьян,

он здесь стоял лицом на запад —

пропахший потом басурман.

Не ты ли, ветер, в дни разгула

орды свирепой, как гроза,

огра́нил каменные скулы

и сузил Азии глаза?..

А нынче степь – моя дорога.

Простор и воля впереди!

Но почему тогда тревога

растёт и ширится в груди?

И вдруг в лицо дохнуло прошлым,

когда ветрам наперерез,

наметив жертву, рухнул коршун

звездою чёрною с небес!

Закон сохранения

Вчерашний мальчишка,

бумажный солдат

сегодня впервые стреляет.

Как рвётся из рук боевой автомат,

как больно в плечо ударяет!

Сегодня учёба, а завтра – война.

И он не последний в шеренге,

кто в жаркой работе познает сполна

закон сохраненья энергий…

Там всё по-другому, забыт полигон.

У южных окраин отчизны

главенствует древний звериный закон —

закон сохранения жизни.

Там – в землю заройся, испачкай лицо,

стань деревом, камнем, травою…

Их шестеро было. Их взяли в кольцо

в «зелёнке» рассветной порою.

И не было дела огромной стране,

оглохшей от демонстраций,

что здесь погибают – спиною к спине! —

вчерашние новобранцы.

От крови горячей багрова трава.

Далёкая мысль о невесте…

Но всё отступает! Вступает в права

закон сохранения чести.

Его окружили, склонились над ним,

гортанны, чёрны, бородаты.

Всего и осталось – движеньем одним

рвануть под собою гранату…

Мальчишки, мальчишки,

в позорные дни

отпели вас райские хоры.

А правду о вас знают горы одни,

седые кавказские горы.

«Гроза будила среди ночи…»

Гроза будила среди ночи.

Над крышей небо накреня,

гроза в испуганные очи

метала всполохи огня.

Росла невиданная туча,

как необъятный материк.

И тени корчились в падучей

и умирали через миг.

И открывался мир без грима,

в избытке ярости и сил.

Нам волосы рукой незримой

горячий ветер шевелил.

Огнём распятые небесным,

на самом верхнем этаже

стояли мы.

Какие бездны

мы смутно чуяли в душе!

И цепенея в этом шквале,

с колючим холодом в груди,

мы потрясённо прозревали

свои грядущие пути.

Выбор

Пилат был болен, некрасив.

Власть принимая, как отраву, —

– Кого помилую? – спросил.

И люди выбрали Варавву.

Вершись, кощунство из кощунств,

уродуй человечьи лица!

– Кого, – спросил, – вам отпущу?

И люди выбрали убийцу.

Какие муки и огни

сравнятся с мукою Господней?

– Распни его, – кричат, – распни!

И бесы стонут в преисподней…

Христос распят.

На небесах

горит Его святая слава.

А в наших грязных городах,

в безвестных весях и лесах —

повсюду! —

царствует Варавва.

«Когда дневное скроет ночь…»

Когда дневное скроет ночь

и обнажит миры иные,

молюсь: дай, Боже, превозмочь

пути земные,

когда слабеющей стопой

опоры не найду над бездной,

продли, Господь, мой путь земной

путём небесным.

Любовь Щипанова

Любовь Ивановна Щипанова – прозаик, её произведения печатались в газете «Угрешские вести», альманахе «История Угреши», журнале «Славянка» и других изданиях.

Цезарь

Валентина устала. В квартире всё блестит, стол уже накрыт, сладко пахнет куличом – мужнин день рожденья пришёлся в этот раз аккурат на Пасху. Причёску Валя сделала, макияж навела, супруга отправила за выпивкой – в этом мужики разбираются лучше. Осталось нарезать салат. Вчера вроде решила сделать цезарь, да последний лиловый вилочек цикория прямо из-под рук какая-то фифа выхватила в супермаркете, занимавшем весь первый этаж длинной унылой многоэтажки, что выстроена в годы социалистического застоя на месте нескольких дворов родной деревни Гремячево.

Без цикория выйдет не цезарь, а подделка – Валя такое едала. Гордо так преподносят, хотя толком приготовить-то не умеют, в Италии не были. Она тоже не была, но точно знает, что кладут в этот салат.

Как просто было раньше: намешала тазик оливье по-советски – с дешёвой варёной колбасой – и гости довольны. Теперь все исхитряются, чем бы гостей удивить, хотя за стол садятся кушать, а не удивляться заморским салатам…

Валина бабушка Катерина Николаевна – Царствие ей Небесное – говорила, что на столе главное – хлеб да соль. И права была. А уж как пекла! – ни с чем не сравнить. Всё Валино детство – это сладкие воспоминания о её кухонном творчестве…

На Новый год сидели они, внуки, кучей малой за отдельным от взрослых столом и лакомились вкуснейшей бабушкиной кулебякой со сладким чаем. Наевшись, бежали на улицу, гроздью наваливались на большие дровяные сани, катались с горы, с разгона падая в снег и визжа от счастья. Детское-то счастье независтливое, простое! Сыты дети, любят их – и рады…

Ох, как здорово было на масленицу прийти к бабушке на блины! На столе мёд, сметана, варенье всякое. Катерина Николаевна несёт стопку тонких кружевных блинов – такие у Вали не получаются. Садятся бабушка с дедом рядышком и смотрят, как внуки, краснощёкие с мороза, метут всё дочиста. Дед ворчит: «Пореже, пореже, это вам не каша…»

А к Пасхе готовились всю Страстную неделю. Сначала бабушка делала в марлевом кульке жирный творог, плотно наполняла им старинную липовую пасочницу и ставила на холод в сени, наказав внукам следить, чтоб там кошка не шастала. Яйца красили только в луковой шелухе: по-другому бабушка не признавала, брезговала. Наконец, в пятницу ставилось тесто на куличи. Тут Катерина Николаевна начинала волноваться, потому что пекла не один кулич, а каждому домочадцу по одному. Сначала она сажала в печь главный дедов кулич, с которым надо идти в церковь, а потом остальные. Пеклись они в старых кастрюльках и кружках. Куличик самому маленькому – Лёньке – бабушка пекла в консервной баночке. Внучата, её семя, толклись в крошечной кухоньке. Сердиться было грешно, и бабушка старалась куда-нибудь их выпроводить. Да не тут-то было! Каждый ждал свой кулич: его ж надо украсить и самому поставить на хрустящее полотенце под киот с теплящейся лампадкой.

В субботу утром Катерина Николаевна, наплевав на атеистическую «совецку власть», надевала плюшевую жакетку и праздничный набивной платок, укладывала главный кулич, пасху и яички в сумку и шла их освящать за Москву-реку в церковь села Беседы: Николо-Угрешский монастырь был уже давно закрыт. А в воскресенье чистое и нарядное потомство Катерины Николаевны с аппетитом кушало свои куличи, пило чай с пасхой и терпеливо ждало, когда дед станет дарить всем денежки. Это были копейки, конечно, но зато для детей – свои, кровные. Трать себе на что вздумается!

Потом начиналось лето, а с ним появлялись на столе пышные бабушкины пироги с луком и яйцами, щавелевые с крапивой щи, вареники с вишней, шипучий ядрёный квас с пухлыми изюминками. Следом наступала пора варки варенья с огромным количеством пенок, липких пальцев, подзатыльников. И так до первой квашеной капусты, белой и маслянистой, твёрдого пупырчатого солёного огурца, скользкого маслёнка, ухи из судака, добытого зятем-рыболовом, пельменей, налепленных всей семьёй…

Да много ещё чего было памятного! Однажды Валя, покачивая на коленях своего годовалого сынишку, спросила у бабушки, чем та кормила деток – вдруг стало ей интересно. Ушла Катерина Николаевна в кухоньку и, немного погремев посудой, принесла и поставила на стол миску. В ней были кусочки чёрного хлеба с накрошенным луком, залитые водой и слегка приправленные постным маслом.

– Это мы звали мурцовкой. Попробуй, очень вкусно, особенно когда присолишь…

Стоит Валентина, забывшись, и качается в воспоминаниях, как в зыбке. Нет, не будет она делать заморский салат! Просто нарежет свежие овощи и выложит на блюдо. Едоки сами разберутся.

Валя подняла хрустящее полотенце на куличе, вдохнула запах. Хорош! Цезарь – это у них, в Италии! А у нас – на Руси – хлеб да соль, пирог да кулич!

Юная муза Угреши

Анастасия Ангелярова

Анастасия Сергеевна Ангелярова (Иванова) в 2012 г. окончила РГГУ (факультет истории, политологии и права), стихи пишет с 10 лет. В 2007 г. стала лауреатом 1-го городского конкурса юных литераторов «Юная муза Угреши» (лучший результат в номинации «Поэзия»). Её произведения публиковались в газете «Угрешские вести», альманахах «Угрешская лира», «История Угреши».

Противоречия

Больно. Настолько больно,

Что даже слов нет описать…

Остановись! С меня довольно!

Мне надоело всё прощать.

Я так хочу быть вольной птицей,

Забыть про всех и ввысь лететь,

Но высота мне только снится,

Ведь недостаточно хотеть.

Я никого не упрекаю,

Не вижу тут ничьей вины.

Ты лишь скажи мне: «Отпускаю!» —

И я достигну вышины.

Дотронусь крыльями до неба

И камнем брошусь к тебе вниз.

Каким бы ты у меня ни был,

В одном тебе вся моя жизнь!

Метро

Слишком жарко, слишком тесно,

Слишком долго, слишком громко…

И совсем неинтересно

Для души прозрачно-тонкой.

В уши – плеер музыкальный,

Чтоб не слышать перебранки.

Этот шум индустриальный —

Хрип заржавленной шарманки.

Надоедливо пестреют

Всюду скучные гримасы.

Эх, глаза б закрыть плотнее,

Чтоб не видеть серой массы…

«Мы уходили с тобой в никуда…»

Мы уходили с тобой в никуда,

Не зная, что будет дальше.

Искали мы новые города,

В которых ни лжи, ни фальши.

Мы уходили, не зная, зачем

Бросали привычную жизнь.

Мы уходили с тобой от проблем,

От скучных зеркал, тусклых призм.

Мы уходили от взглядов косых,

Никчёмных и праздных слов

Туда, где на солнечных мостовых

Ждала нас с тобою любовь…

«Мы уходили с тобой в никуда…»

Она посвящала ему стихи —

Так сильно его любила.

И, слушая ночью его шаги,

С ним мысленно говорила.

Она раскрывала ему мечты

И вся выливалась в строки.

Любовь достигла такой высоты —

Слезами искрились щёки.

Она берегла его от невзгод,

Безмерно во всём доверяла…

И вместе встречала с ним Новый год.

И верною спутницей стала.

Но вдруг оказалась ему чужой,

Беда чёрной тенью нависла…

Неужто случилось это со мной

И я тебе ненавистна?..

«Ночь. На улице темно…»

Ночь. На улице темно.