Лес сану

Тну ответил ему лишь взглядом.

— Порядок! — проворчал старик.

Вся спина Тну была исполосована ножом.

— Давай, показывай, где коммунисты!

— Развяжите сначала, — негромко сказал Тну, — освободятся руки — покажу.

Солдаты развязали ему одну руку. Он положил ладонь на собственный свой живот:

— Вот он, коммунист.

Снова нож полоснул его по спине — маленькой еще, шириною с заплечную сумку, оставленную ему матерью. Из пореза засочилась темная кровь; на старых ранах кровь с утра запеклась, темно-багровая, как смола сану.

Когда солдаты собрались тащить его дальше, Май бросилась к нему, обняла и зарыдала.

— Чего плачешь! — сказал он, вроде сердясь на нее. — Замолчи! Учись, старайся. Если умру, тебе быть подпольщиком…

Прошло три года, и Тну бежал из каторжной тюрьмы в Конгтуме. Раны на спине у него зажили. Дойдя до высокого дерева на опушке, он встретил Май. Она взяла его за руки и, держа их в своих ладонях, заплакала.

А он изумлялся: вот уж не ждал, что она так выросла. Май повела его в деревню. В ту ночь, как сегодня, вся деревня собралась в доме у старого Мета. Точь-в-точь как нынче ночью…

Гулкий голос старика звучит, будто эхо той давней поры.

— Слышите, точь-в-точь как нынче ночью. Здесь, здесь в моем доме, у этого очага. Так же сеялся с неба мелкий дождь. Я сидел на том же месте. Тну уселся тут. А Май — вон там, где теперь села Зит… Верно ведь, Тну?

Да, верно! Верно, так оно все и было. Вот так же размеренно шелестели в листьях смоковницы дождевые капли, плясал огонь в очаге над сучьями сану и у околицы шумела в ночи вода, падая из бамбукового желоба. Соседи всем миром сошлись в доме у старого Мета — отпраздновать возвращение Тну после побега из конгтумской тюрьмы. Напротив него сидела Май, на него смотрели те же глаза, затененные густыми бровями, умерявшими их блеск, только взгляд их, пожалуй, был не так строг, полон нежности и любви, но тоже спокоен и тверд. Правда, старый Мет тогда ничего не рассказывал. Он лишь попросил:

— Май, дай-ка бумагу товарища Кюйета, а ты, Тну, прочитаешь ее вслух всей деревне.

После того как Тну схватили каратели, товарищ Кюйет перебрался вскоре в уезд Бай и там погиб. Вместе со своими спутниками он угодил в засаду, был тяжело ранен, его унесли в лес, и там он умер. Перед смертью он послал в деревню Соман это письмо. Тну взял листок в руки и при свете пылавших в очаге веток сапу прочитал:-«Милые мои Тну и Май, земляки из деревни Соман. Я умираю. Пусть все, кто остались в живых, готовят колья, пики, секиры, тесаки, самострелы. Прячьте получше их в лесу, чтоб враги не нашли. Наступит день, когда все это пойдет в ход. Ну а ты, Тну, учись хорошенько, будешь вместо меня подпольщиком…»

Да, народу тогда набралось — точь-в-точь как сегодня. И старый Танг, и брат Про с сестрицею Блом, тетушка Брой, старый Ленг… Из всех нет сегодня одной лишь Май.

Тну дочитал письмо, и тотчас, хоть за полночь дождь зарядил всерьез, все до единого с факелами из смолистых веток сану отправились в лес вслед за старым Метом — забрать из тайника копья, пики, секиры, тесаки, припрятанные там сразу, как пришло письмо от товарища Кюйета. Потом Тну три дня и три ночи добирался до горы Нгоклинь и столько же шел обратно, только за плечами у него была теперь не сумка, полная белых камней, как три года назад, а корзина с точильными кремнями. Хвала горе Нгоклинь, на ее вершине целая залежь этих кремней — хватит и на сотню восстаний.

Ночами деревня Соман не спала, люди точили оружие. А днем они, предводительствуемые старым Метом, снимали на лесных делянках урожай водяных бананов «ном-тю» и копали маниок, одевший своей зеленью окрестные склоны…

Весть о том, что в деревне Соман точат колья, дошла до слуха врагов, засевших в форте Дакха. Они нагрянули в Соман в самый разгар уборки риса — целое отделение. У Май и Тну как раз в ту пору родился на свет первенец. За главного у карателей был Зук. Он расхаживал всюду в кроваво-красном берете.

— Опять Тну прет на рожон, больше некому! — орал он. — Не убьем этого тигра, он всю округу взбунтует!

Старый Мет и Тну увели молодежь в лес. Но уходить далеко они не стали, попрятались в зарослях, в пещерах тут же, рядом с деревней, следя за каждым шагом карате-лей. Четверо суток враг не уходил из Соман. Их плетки никого не миловали. Деревня сотрясалась от криков и плача.

— Каждого, кто посмеет выйти за околицу и попадет к нам в руки, — кричал Зук, размахивая пистолетом, — пристрелю на месте!

Выбраться из деревни так и не смог никто. Лишь маленькая Зит, проворная и юркая, с наступлением сумерёй умудрялась проползти вдоль бамбучин водовода и отнести рис засевшим в лесу старому Мету, Тну и парням с девушками. На рассвете четвертого дня каратели схватили Зит, возвращавшуюся из леса. Они поставили ее посреди двора, зарядили магазины своих «томпсонов» и открыли пальбу одиночными выстрелами. Нет, они не целили в девочку, пули свистели у ее висков, обжигали ей волосы, взметали землю вокруг ее узеньких ступней. Юбка ее была растерзана в клочья. Сначала она громко плакала, но после десятого выстрела вытерла слезы и умолкла. Молча стояла она, окруженная солдатами, тоненькая фигурка ее вздрагивала при каждом выстреле, но глаза смотрели на врагов с удивительным спокойствием — ну прямо-таки взгляд секретаря партячейки, сидевшей напротив Тну.

Ничего не добившись от нее, Зук решился на последнее средство. Он велел схватить Май.

— Заполучим тигрицу с тигренком, и тигр сам сюда пожалует.

Тну слышал все, от слова до слова. Он скрывался, прильнув к дереву, рядом с водоводом, у самой околицы. Оттуда прекрасно видна была деревенская площадь. Солдаты — он насчитал их ровно десять — вывели Май на середину площади; Тну судорожно стиснул ствол руками. За спиною у Май крепко спал припеленутый полотнищем малыш, ему еще не было и месяца. Он, твердили все в один голос, был вылитый отец. Тну так и не сходил в Конгтум за материей, пришлось разорвать надвое его накидку и сделать жене широкую перевязь, чтобы носила сына за спиной.

— Ну ты, тварь, коммунистка! — закричал Зук. — Где твой муж?

Май повела плечами, поправляя свою ношу, большие глаза ее глядели на Зука в упор.

— Онемела, сука! — гаркнул он и велел солдатам: — Поставьте-ка ее вон туда!

Один из солдат, самый здоровенный и толстый, покосился на Зука, взял длинный железный прут и подошел к Май. Потом облизал губы и медленно поднял прут. Май вскрикнула. Разом распустив перевязь, она едва успела спрятать ребенка на груди, как железо с силой обрушилось на ее спину.

— Где Тну, скажешь?

Второй удар был нацелен в грудь, но ей удалось перебросить малыша за спину. Солдат опять ударил ее по спине, и снова она грудью прикрыла сына. Железный прут мелькал, удары сыпались градом. Крики Май смолкли. Лишь мальчик коротко всхлипнул и тотчас умолк. Больше ничего не было слышно, кроме тяжелых ударов прута.

Тну отпрянул от дерева. Это была смоковница. Безотчетным движеньем он сорвал с ветки плод, за ним другой, еще и еще. Потом изготовился к прыжку. Вдруг чья-то рука ухватила его за плечо.

— Не надо, Тну! Постой, лучше я… — Голос старого Мета звучал натужно и глухо.

Тну отвел ого руку. Старик повторил:

— Тну!..

Он обернулся. Старый Мет не узнал его. Вместо глаз на лице Тну пылали два сгустка огня. Старик отпустил его плечо.

Раздался яростный крик. Тну одним прыжком очутился среди карателей. Он не помнил себя. Только потом увидал он толстого солдата, валявшегося на площади, и Зука, удиравшего к общинному дому. Вокруг Тну защелкали затворы. Потом Май, не выпуская ребенка, прижалась к его груди, могучие руки прикрыли ее, точно два широких крыла.

— Эй, вы, людоеды! Убийцы! Я здесь! Это я, Тну!

Но спасти от смерти Май он не смог…

— Да, спасти от смерти Май и их сына Тну не смог. — Голос старого Мета звучит так же низко и гулко. Неловким движеньем он утирает слезу. Голос его вдруг обретает новую силу: — Тну не спас ни жену, ни сына. Вечером Май умерла. Ребенок умер еще раньше. Жирный солдат ударил его железным прутом поперек живота, мать, упавшая наземь, уже не могла прикрыть его собой. Помнишь, Тну? Ты был бессилен спасти Май. А тебя они схватили, ведь ты пошел на них с голыми руками. Они связали тебя. Ну, а я, я стоял за стволом смоковницы. Я видел, как они вязали тебя лианами. Но не бросился к тебе на помощь. Я и сам был безоружен. Нот, я не вышел на площадь, я повернулся и кинулся в лес — искать наших парней, девушек. Они ушли подальше в лес за спрятанным там оружием. Вы слышите, дети мои? Слышите? Запомните все это. Но забывайте. А когда я умру, расскажите своим детям и внукам: у врагов были автоматы, а у нас копья!..

Они крепко связали Тну лианами, отнесли в общинный дом, бросили в углу и пошли пировать в дом Броя, где они забили свинью.

Тну лежал в углу у самой стены. Вокруг сгущался мрак. Он все думал и думал, изумляясь собственному спокойствию. «Сын умер, Май тоже, наверно, умерла, скоро умру и я. Кто же станет подпольщиком, партийцем? Когда Партия отдаст приказ выступать, кто возглавит деревню Соман и поведет людей на врага? Дедушка Мет уже стар. Что ж, разве нет у нас молодежи? А там и Зит подрастет. Девочка эта будет посмелей да потверже сестры. Ничего… Шаль только, я не доживу до заветного дня, когда деревня возьмет в руки оружие и восстанет…»

Зук не стал сразу убивать Тну. Он разжег в очаге общинного дома большой огонь и велел согнать весь деревенский люд. Потом развязал Тну и сказал, обращаясь к собравшимся:

— Слыхал я, вы тут наточили тесаки и копья. Правда это? Что ж, ладно. Только пусть все, кому невтерпеж взяться за оружие, глянут сперва на Тну да на его руки.

Он мотнул челюстью, подавая знак жирному солдату. У них все было готово заранее. Солдат открыл патронташ, вытащил пук ветоши, пропитанной смолою сану, и обмотал ею по отдельности каждый палец на руках у Тну. Потом взял горящий факел.

— Давай сюда! — Зук выхватил у него факел.

Тну не вскрикнул, не проронил ни звука. Выкаченными от ярости глазами смотрел он на Зука. Тот захохотал. И сунул горящий факел чуть не в лицо Тну:

— Гляньте-ка, экая рожа у вашего коммуниста! А туда же — хватается за оружие. Да вы, ублюдки, не для того на свет родились, чтоб брать оружие в руки. Даже не мечтайте об этом! Слыхали?!

У Тну загорелся палец. За ним другой, третий. Ничего не горит жарче, чем смола сану. Огонь вспыхнул разом. Десять пальцев превратились в десять пылающих факелов.

Он зажмурился, потом снова открыл глаза, готовые выскочить из орбит.

«О небо! О милосердные мои отец с матерью!» Ему чудилось, будто огонь не пальцы его жжет, а выжигает нутро. Он искусал губы до крови, от нее стало солоно во рту. Но он даже не вскрикнул. Товарищ Кюйет говорил: «Коммунист никогда не просит пощады…» И Тну не унизится, не закричит. «О небо! Огонь пожирает мое тело! О товарищ Кюйет! Я горю! Нет, Тну! Нет, ты не закричишь!»

Зук захохотал. Старики ринулись было к нему. Солдаты оттеснили их. Вдруг снаружи послышались крики, топот бегущих ног. Кто там?

Тну закричал. Один-единственный раз. И этот крик его раскололся на множество громких яростных голосов. «Бей их! Бей насмерть!» Топот ног уже у самого общинного дома. Слышатся отчаянные крики солдат. Похоже, сквозь шум прорезается рокочущий голос старого Мета. «Руби их! Всех до единого!..» Да, так и есть, это он. Вот он стоит с длинной секирой в руке. Рядом валяется Зук. О, да здесь вся деревенская молодежь, у каждого тесак. Лезвия тесаков блестят, их острили на точильных кремнях, принесенных Тну с вершины горы Нгоклинь..

— Тну… Тну… — Голос Броя удивительно спокоен, — Ну как, пришел в себя? Видишь, мы перебили их, ни одни не ушел. Вот они, все десятеро! Копьями, тесаками… Смотри!

Огонь над пальцами Тну угас. Но толстые ветки сану еще краснеют в очаге посреди общинного дома. Вокруг горящего очага разбросаны трупы, их ровно десять.

— Ну, — говорит старый Мет, опершись на секиру, — главное дело — начать. Зажигайте огни! Теперь все, от мала до велика, мужчины и женщины берите копья, пики, тесаки. Режьте бамбуковые колья для волчьих ям — не меньше пяти сотен. Зажигайте огни!

И громыхнули модные гонги.

Даже на поросших сану холмах у большой воды слышен был шум и волненье в чащах близ деревни Соман. Огни полыхали по всему лесу…

Заслушавшись, никто не замечает, что время давно уже перевалило за полночь. Дождевые капли становятся все тяжелее.

Старый Мет поднимает голову и обводит взглядом собравшихся. Он тяжело дышит, грудь его вздымается и опадает.

— Вот вам и весь сказ, — говорит он. — С той самой ночи деревня Соман взялась за оружие. А вскоре ушел Тну. Едва пальцы зажили, он и ушел. Благо еще, на каждом пальце обгорело лишь по одной фаланге, так что он мог держать в руке нож и стрелять из ружья. Тну пошел искать Революцию. Говорят, за горой Нгоклинь тоже есть свои зуки, и люди там тоже восстали. Поэтому наша деревня послала Тну искать Революцию. Он ушел тогда и только сегодня вернулся… Проклятье! Тну, где пропадал ты так долго? Вон сколько девушек подросло, а за кого прикажешь им выходить замуж!.. Ладно, я свой рассказ закончил. Теперь твой черед. Расскажи землякам, не опозорил ли чем за эти три года на чужбине пашу деревню Соман? Что делал, сынок? Сколько убил проклятых янки и псов Зьема?

Тну встает. Подходит к очагу, долго стоит и молчит. Попробуй догадайся, о чем лучше рассказать людям? Сердце его переполняет любовь и нежность.

— Дедушка Мет! — говорит он наконец. — Земляки! Я… я все-таки встретился с Зуком…

— Как, с Зуком? Где?

— Да в одном форте.

— А ты убил его?

— Ясное дело, убил.

— Так. Угостил его, небось, пулей?

— Нет.

— Почему же?

Сняв с плеча автомат, Тну кладет его рядом.

— Дело было так. Взяли мы форт. Солдат перебили всех…

— До последнего?

— До последнего. Один командир их остался, в подвале засел. Окликали его, не вылезает ни в какую. Стали гранаты бросать, а он, гад, в боковом ходе прячется. Тут командир наш спрашивает: «Кто туда спустится?» Я полез. Темно, ни зги не видать. Нашел я его ощупью. Он выстрелил. Я вырвал у него пистолет. Бросился он на меня, стал валить. Да я его пересилил. Повалил, стал коленом на грудь ему и фонариком в лицо посветил. «Что, — говорю, — Зук, узнаешь меня?» Он головой мотает: нет, мол, не узнаю. «Глянь-ка, — говорю, — на руки мои. Может, вспомнить? А оружие-то я могу держать!» У него даже глаза побелели. «Видишь, — говорю опять, — есть у меня автомат, есть кинжал. Только жаль на тебя пулю тратить, и кинжал марать неохота. Слышишь, Зук? Я прикончу тебя беспалыми руками своими, придушу, и вся недолга!»

— Что, придушил? — невозмутимо спрашивает Зит.

— Придушил.

— И это, говорить, был тот, прежний Зук?

— Он самый…. Да все они зуки.

Старый Мет встает и снова кладет тяжелую, как железо, руку на плечо Тну:

— Порядок! Ха-ха…

Ему вторят громкие голоса и смех, разом переполнившие дом.

Пушки из вражеского форта бьют по поросшим сапу холмам за большой водой; но никто их не слышит, людские голоса заглушают гул канонады.

* * *

Поутру Тну уходит. Старый Мет и Зит провожают его до леса, что у большой воды. Четверо или пятеро великанов сану повалены снарядами. Смола, вытекшая из ран, застывает, поблескивая на летнем солнце. А вокруг высятся юные деревца. Иные и вовсе только что проклюнулись из-под земли, как острия штыков.

Все трое, остановившись, глядят вдаль. А вокруг, насколько хватает глаз, виден лишь лес сану, волнами убегающий к самому окоему.

1965 г.

БИБЛИОТЕКА ВЬЕТНАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

БИБЛИОТЕКА ВЬЕТНАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: