Плыви, кораблик!

Кореньков ничего не ответил и вышел из раздевалки. В коридоре возле четвёртого «А» Борис Авдеев, вертя головой и размахивая руками, увлечённо рассказывал мальчишкам о событиях вчерашнего дня.

– … Мы вдвоём, а их трое. Ну, я одному – раз, другому – подножку, он брык. А Корешок третьему приёмчиком. Да вот он сам скажет! – радостно закричал Борис, увидев Коренькова.

Рассказ Бориса был далёк от истины, но Кореньков не стал опровергать его и сам рассказывать тоже ничего не стал, пошёл в класс и сел на своё место. Мальчишки с почтением посмотрели на его синяк. Зато у Ирины Александровны синяк под глазом Коренькова не вызвал никакого восторга. Напротив, тут ему припомнилось всё: и не стриженная до сих пор голова, и контрольная по русскому, за которую было выставлено три с минусом, и все прочие грехи и прегрешения. Кореньков слушал, что говорила Ирина Александровна, а сам думал, как всё-таки всё на свете несправедливо. Конечно, он мог бы попытаться объяснить Ирине Александровне про пирата, ни за что ни про что напавшего на совершавший плавание фрегат. Что он, Кореньков, мог поделать с этим здоровым лбом? Хорошо ещё, что прохожий заступился. Но не мог же он всё это рассказывать Ирине Александровне, тем более при ребятах, да ещё после того, как Борька Авдеев тут столько всего наплёл. А ещё Ирина Александровна, считал Кореньков, была не очень справедлива, упоминая о контрольной по русскому. Ну и что же, что с минусом? Всё равно ведь тройка, а не двойка. А главное, почему она не упомянула про пятёрку, которую он совсем недавно получил по рисованию? Андрей Викторович разрешил им рисовать кто что хочет. Кореньков рисовал корабли. И Андрей Викторович поставил ему пятёрку – не за талант художника, а за любовь, как он выразился, к изображаемому предмету. И когда Ирина Александровна сказала, что, по её мнению, давно уже наступила пора повидаться ей с матерью Коренькова, Кореньков полностью разуверился в справедливости. А неприятности его на этом не прекратились. Закончив объяснять новую тему, Ирина Александровна внимательно изучила список в журнале, а потом, не поднимая головы, сказала:

– Ну, вот что, Кореньков, иди отвечай. Расскажи, что ты знаешь о пути варяг в греки, о котором мы говорили на прошлом уроке.

– Путь из варяг в греки – это путь, по которому везли… везли товары… – неуверенно начал Кореньков и замолчал.

– Покажи на карте этот путь и скажи, какие товары везли из Руси и на Русь, – задала наводящий вопрос Ирина Александровна.

Кореньков взял указку, подошёл к карте.

Хотя Ирина Александровна вывешивала эту карту уже не в первый раз, Кореньков как-то мало обращал на неё внимания. А сейчас посмотрел и удивился. До чего же чудная карта! Городов на ней мало – можно пересчитать по пальцам. И от этого она кажется пустой и просторной. Но ещё удивительней другое: всё на этой карте как-то непривычно. Обычно, глянешь на географическую карту и первым делом найдёшь взглядом Москву. Ещё бы! Ведь Москва – главная, главней всех городов. А в Москве главней всего – Кремль. Кремля на карте нет, но это и так известно. Они даже стихи такие учили: «Начинается земля, как известно, от Кремля». В прошлом году они с Евгенией Фёдоровной ходили на экскурсию в Кремль. Больше всего Коренькову понравилась Царь-пушка. Коренькову очень хотелось заглянуть в её жерло. Но оно было высоко. Конечно, можно было вскарабкаться наверх и заглянуть, и Кореньков уже намеревался это сделать. Но Евгения Фёдоровна, едва только Кореньков подумал об этом, догадалась. Она часто догадывалась, о чём думают ребята. Вот и тогда Кореньков только разок и успел подумать, как бы взобраться на Царь-пушку, а Евгения Фёдоровна посмотрела на него и сказала: «И не подумай!» Отец Игоря Агафонова – очень похожий на самого Игоря, такой же худой и в очках, – стал рассказывать: «Такие пушки заряжали через жерло. Сначала набивали порохом, потом загоняли пыж, потом вставляли ядро. Через маленькое отверстие в стволе факелом поджигали порох, и пушка стреляла». Мальчишки заспорили, докуда можно выстрелить из Царь-пушки. Но в это время отец Игоря Агафонова сказал: «Из этой пушки никогда не стреляли». И Коренькову стало скучно. Почему-то сейчас, стоя у карты, он вспомнил про Царь-пушку и Кремль. Может быть, потому, что даже Москву увидел на карте не сразу. На самом видном месте, обозначенный большим кружком, выделялся город Киев. Выше него, рядом с таким же широким кружком, красовался посреди пустынных просторов Чернигов, какой-то Переяславль, повыше – Смоленск и совсем наверху – Новгород. А Москва… Москва, написанная маленькими буквами, неприметно маячила где-то с краю.

– Ну, так как же проходил путь из варяг в греки? – повторила свой вопрос Ирина Александровна.

– Кореньков не очень уверенно провёл указкой по карте. Относительно товаров он замялся, но зато сказал:

– Их везли на ладьях. – И тут Коренькова словно прорвало. Быстро и увлечённо он стал говорить: – Корабельщики плавали на ладьях – насадах. Насад так назывался потому, что у него борта насажены, чтобы прикрывать гребцов от волн. А сверху лубяная крыша – от дождика. Пусть льёт, им не страшно. А впереди на носу резное чудище с рыбьим хвостом – водяной царь. Они верили, что он поможет в пути. Они были смелые, как Садко. Плывут и плывут. А если пороги, перетаскивают ладьи на руках. Это знаете как трудно! Они по рекам плавали и по морю на своих ладьях, – вспомнил Кореньков и уже более уверенно показал на карте путь из варяг в греки.

Слушали, притихнув, ответ Коренькова ребята, внимательно слушала и Ирина Александровна.

– За ответ ставлю тебе пятёрку, хотя он был и не совсем по теме, – сказала Ирина Александровна и добавила: – За самостоятельность.

Всё-таки на свете существовала справедливость. Столько бед обрушилось на голову Коренькова в последнее время, что неожиданный успех вызвал бурную радость.

– Урра! – закричал на весь класс Кореньков, услышав о пятёрке, и вскинул вверх руки, словно собирался лететь. И тут же прозвенел звонок. Подхватив портфель, Кореньков стремглав бросился в раздевалку, опережая всех – больших и малых, кто двигался по коридору. Если бы он знал, что ждёт его в раздевалке, он бы, наверное, так не спешил.

С Анной Николаевной Полуниной мы с вами расстались в тот момент, когда, войдя с чайником в свою комнату, она не обнаружила там ни своего неожиданного гостя, ни белопарусной «Паллады». На этажерке стоял теперь, неуклюже привалясь на бок, корявый кораблик чужого мальчишки. Тихая комната казалась ещё более опустевшей, чем обычно. Анна Николаевна поставила чайник, тяжело опустилась на стул. За стеной чуть слышно, так что слов было не разобрать, бубнил соседский телевизор. Она сидела и думала о том, о чём давным-давно запретила себе думать, – о той жизни, когда ещё были и её муж, Фёдор Алексеевич, и сын, Павлик. Были. Вставали по утрам под звон будильника, плескались в ванной под умывальником, возвращаясь к вечеру, садились за этот стол, и она ставила перед ними тарелки с горячим борщом – они оба любили борщ. Анна Николаевна словно впустила за преграду ту, далёкую, давнюю жизнь. Может быть, впустила тогда, когда посмотрела вместе с девочкой в белой шапочке на фотографию в ракушечной рамке, может быть, тогда, когда сидел здесь лохматый мальчишка и пил чай, перемазав вареньем губы и руки. И они хлынули толпой – не воспоминания, а живые куски той далёкой прошедшей жизни, которая БЫЛА и которой НИКОГДА НЕ БУДЕТ. Муж её, Фёдор Алексеевич, тоже присутствовал сейчас, воротясь из той далёкой жизни, но облик его как-то расплывался, словно был подёрнут туманной дымкой. А вот сын, Павлик… Павлик явился таким, каким был в тот последний год, в последние месяцы, в последние дни. И сейчас она явственно видела его, видела, как он сидит вот за этим столом и торопливо ест. Он всегда ел торопливо, и она ругала его за это. Потому что это вредно – быстро есть, плохо пережёвывая пищу. Видела, как он стоит у двери в голубой тенниске с загорелыми до краёв коротких рукавов длинными мальчишескими руками. Он любил эту голубую тенниску, которую она купила ему, отстояв в магазине длинную очередь. Носил её, не снимая. Она простирнёт, и он опять наденет: «Мам, я к ребятам!» А вечером он любил читать, улёгшись на своей кушетке. Он спал головой к этажерке, ногами к платяному шкафу. Над головой у него висела лампочка в стеклянном колпачке. Висела на рогатом берёзовом сучке. Сучок этот Павлик притащил из леса, прибил к стене и повесил на него лампочку. Он любил читать перед сном и, чтобы не мешать матери и отцу, завешивал лампочку газетой, нацепив её на рогатый сучок. И она за это тоже ругала его – не за то, что он мешает им спать, а за то, что портит глаза, читая лёжа. Ведь читать лёжа вредно. Кушетка стоит, как стояла. Лампочки над ней нет, разбилась, а новую она так и не повесила. Зачем? Сучок тоже отвалился и куда-то задевался. Зато кораблик с надписью «Паллада» стоял на этажерке, как поставил его Павлик в свой последний день. «Фрегат» – назвал его мальчишка. Оказывается, он называется «фрегат» – кораблик Павлика, а она и не знала. Фрегат «Паллада» – что-то знакомое, думала она, фрегат «Паллада». А вот теперь нет и его – последней памяти о Павлике. Анна Николаевна вдруг, словно что-то решив для себя, поднялась с кресла, подошла к буфету, выдвинула ящик, в котором вместе с рецептом лежал тетрадный листок, оставленный девочками. Анна Николаевна достала листок, надела очки и, шевеля губами, прочитала вслух:

– «Мурзина, Бочкарёва, Кореньков, 4-й „А“»…

Девчонки эти – Мурзина и Бочкарёва – говорили, как их зовут, но она запамятовала. А как зовут мальчишку, Анна Николаевна и вовсе не знала. Кореньков – и всё. «Ну, ладно, Кореньков! Погоди! Я до тебя доберусь!» – подумала она.

В воздухе не успела ещё раствориться последняя трель звонка, а школьная раздевалка уже наполнилась топотом и гулом. Казалось, что вкатившийся туда живой ком сметёт сейчас со своего пути растерянно стоявшую посреди вестибюля старую женщину.

– К стенке отойди, затопчут! – крикнула ей нянечка, сама привычно и уверенно чувствовавшая себя в этой стихии.

Но старуха продолжала стоять на месте, нетерпеливо вглядываясь в лица ребят. И этот пристальный взгляд неожиданно поймал стремительно нёсшийся вперёд Кореньков. Он замер на бегу, словно налетел на препятствие. Несколько долгих мгновений они безмолвно смотрели друг на друга. Кореньков рад был бы сейчас провалиться сквозь землю. Он сделал робкую попытку спрятаться за спины ребят, но Анна Николаевна грозно крикнула:

– Кореньков!

Кореньков вжал голову в плечи и двинулся к ней.

– Ну и бабушка! – удивлённо пробормотала нянечка. – Сколько лет в школе работаю, но чтобы родного внука по фамилии звать, такого ещё не видела!

Они шли по улице: впереди со своей палкой Анна Николаевна, а следом за ней Кореньков с опущенной головой.

Он и сам не мог ответить себе, зачем идёт за старухой. Наконец Анна Николаевна остановилась, обернулась и произнесла только одно слово. Даже и не слово, а так, междометие. Но бывает, что одно такое междометие значит больше, чем целая тысяча слов.

– Ну? – сказала Анна Николаевна.

Если бы можно было опустить голову ещё ниже, Кореньков бы это сделал. Но подбородок его уже и так упирался в грудь.

– Сломал? – мрачно и как-то безысходно выдохнула Анна Николаевна. Кореньков от желания исчезнуть, казалось, стал меньше.

– Я… Я починю… – неуверенно пробормотал он. Но это обещание не смягчило старуху, напротив, оно словно оскорбило её.

– Да как ты смел! – крикнула она, подняла палку, будто замахнувшись ею на мальчишку. И вдруг заплакала.

Кореньков ждал чего угодно. Крика, угроз, немедленного похода к директору, к маме. Наверное, даже если бы Анна Николаевна ударила его сейчас своей палкой, он бы всё равно не так растерялся. А старуха плакала в голос. Слёзы скатывались по ложбинкам морщин, и от этого всё лицо сразу стало мокрым.

Кореньков до сих пор не так часто видел, чтобы взрослые плакали. То есть в кино или по телевизору – сколько угодно, но чтобы в жизни… Мама, например, на его памяти не плакала ни разу. Он, правда, однажды слышал, как она жаловалась соседке и говорила «до слёз меня довёл», но одно дело говорить…

– Вещей его у меня никаких не сохранилось, только фрегат этот. Такое время было… Часть пораздавала, часть продала. Думала, вернётся – всё новое купим…

Кореньков так ушёл в свои размышления, что в первый момент даже не понял, о чём говорит Анна Николаевна, тем более, что она перебивала сама себя, перескакивала с одного на другое.

– Мужа в самом начале войны убило, а Павлик… Он и под Сталинградом живой остался, даже не ранили, и потом… Похоронка только в марте сорок пятого пришла, а погиб он 15 января, в Польше. Кельце город называется… В братской могиле… Даже могилы своей нет. Единственная память оставалась, а ты…

Старуха вдруг круто развернулась и побрела прочь, нетвёрдо ступая по скользкой дороге. Кореньков смотрел на её сгорбленную спину. Он понимал, что он должен, обязан догнать сейчас Анну Николаевну, как-то утешить её. Но что он мог ей сказать?..

Размышления, весёлые и грустные

Происшествие на луже-водохранилище не прошло даром. Кореньков простудился. С вечера он зашмыгал носом. Мама сунула ему градусник под мышку, потом посмотрела на градусник, покачала головой, но ругать не стала. Утром вызвала врача, позвонила на работу, предупредила, что задержится ненадолго, врач придёт в первой половине дня. И в самом деле, вскоре пришла врач, пожилая, похожая на их прежнюю учительницу Евгению Фёдоровну. Сняв в передней пальто, прошла в комнату, заглянула Коренькову в горло, спросила, верней, не спросила, а сказала:

– Мороженое ел, в хоккей гонял. Тёплое молоко с мёдом. На ночь – чай с малиновым вареньем.

Как только она сказала про малиновое варенье, перед Кореньковым возникла небольшая вазочка на круглом столе, с вязким, словно тянучка, вареньем, фрегат «Паллада» с поломанными мачтами и оборванными парусами, сгорбленная спина Анны Николаевны, уходящей по скользкой, как каток, дороге, и он тяжело вздохнул. Врач истолковала этот вздох по-своему.

– Ничего, посидишь до понедельника дома и опять будешь гонять свою шайбу, – сказала она бодрым тоном.

Про то, чтобы завязывать горло, она ничего не сказала. Это мама сама надумала. Но Кореньков не стал спорить, позволил обмотать себе шею зелёным маминым шарфиком. После врача мама ушла на работу, и Кореньков остался один. Вообще болеть иногда бывает приятно, особенно когда ничего не болит. Утром не надо рано подниматься и идти в школу. Никто не торопит, не подгоняет – умывайся скорее, ешь скорее, одевайся скорее. А главное, никто не ругает. Потому что, если человек заболевает, его не ругают. И наконец, целый день – полная свобода. Обычно, когда Кореньков болел (с ним это случалось редко, но всё же случалось), он за день успевал посмотреть все фильмы, которые по телевизору показывали. А некоторые даже по два раза: вечером, а на следующий день ещё и утром. Но на этот раз ему было не до телевизора.

Проследив из окошка, как мама свернула за угол, к остановке, он отправился в ванную и снял с полки фрегат. Судьба давала ему шанс – несколько дней полной свободы. За это время он должен, обязан починить корабль. И Кореньков взялся за дело. Через несколько минут на его столе царил, если это вообще возможно, ещё больший хаос, чем обычно. Мелкие завитки деревянных стружек, вылетая из-под ножа, падали на стол, просыпались на натёртый пол.

Кореньков стругал будущую мачту фрегата кухонным ножом с чёрной пластмассовой ручкой. Нож был с широким тонким лезвием. Мама обычно резала им овощи и каждый раз, приступая к готовке, замечала укоризненно: «Опять взял нож!» А получив его от сына назад, тщательно мыла мылом, словно нож, которым строгали деревянную чурку, был невесть каким грязным. А как было не брать, когда он самый острый в доме? Вот и сейчас Кореньков достал из ящика кухонного шкафчика этот ножик. Работа доставляла ему удовольствие. Стружка срезалась тоненько и плавно. Лезвие ножа соскабливало её беззвучно, но в такт с движениями пальцев внутри у Коренькова звучала музыка, такая же тоненькая, как стружка, срезаемая ножом с чёрной ручкой. Но уже через час-другой энтузиазм его резко поубавился. Сделанная им мачта рядом с единственной уцелевшей настоящей смотрелась коряво и неуклюже. А ведь мачта – это было самое простое из всего! А паруса, а обшивка?! Самому ему фрегат не починить – это не вызывало сомнений. Нужно было искать помощь на стороне. Но где? Этому вопросу был посвящён военный совет, проведённый с забежавшим после уроков Борькой Авдеевым. В результате военного совета был составлен внушительный список мастерских по ремонту игрушек, мебели и туристского снаряжения. Игрушек – это понятно, а на мебели и турснаряжении настоял Борька.

– Мебель – это дерево, – уверенно сказал он. – Ты видел, какая она сейчас бывает. С финтифлюшками, завитушками, резьбой разной. Там такие мастера работают. Они тебе фрегат починят запросто!

Кореньков в глубине души сомневался, что Борька в своей жизни побывал хоть в одной мебельной мастерской, но так хотелось ему поверить…

– Ну хорошо, а туризм здесь при чём?

– Как то есть при чём?! – возмутился Авдеев. – Туризм ведь разный бывает. Есть пеший, а есть водный. А по воде на чём плавают?

– На чём? – Кореньков всё ещё не понимал, к чему клонит его друг.

– «На чём, на чём»! На яхтах, вот на чём! А яхта – это, между прочим, тоже парусник. А как ты думаешь, какой парусник починить легче – настоящий или игрушечный?!

Итак, список мастерских был утверждён, адреса выписаны из телефонного справочника. Дело оставалось за малым – когда туда идти.

– Как это когда? – удивился Борька. – С утра, естественно. Ты же в школу не ходишь.

– Не хожу, – вздохнул Кореньков, – только мама мне по пять раз на дню звонит, спрашивает, как я себя чувствую. Если я трубку не сниму, она ведь тут же примчится.

– Да, дела…

Друзья задумались.

– Слушай, – осенило Авдеева, – а ты сними трубку. Она позвонит, а у тебя занято. Можешь же ты, в конце концов, по телефону поговорить.

– С кем? – резонно поинтересовался Кореньков. – Вы же все в школе.

– Значит, когда уроки кончатся.

Порешили на том, что завтра Борька после школы зайдёт, и они вместе отправятся в поход по мастерским.

Весь следующий день Кореньков пребывал в приподнятом настроении. Сомнения насчёт того, что фрегат возьмутся чинить в мастерской, уже накануне вечером притупились, а к утру рассеялись вовсе. Всё будет в порядке! Жизнь продолжается!

И если бы ему сейчас кто-нибудь напомнил, что только совсем недавно он, Кореньков, хотел умереть, он бы очень удивился.

Это было в тот самый день, в тот самый час, когда он с растерзанным фрегатом пришёл домой и, получив взбучку от мамы, заперся в ванной. Шумела пущенная им вода, лежала мокрая одежда, которую он, вопреки приказанию мамы, не развесил, а бросил грудой на белые плитки пола. А он сидел и думал о том, как хорошо было бы вдруг взять и умереть. Он не пытался представить себе, каким образом он умрёт. Это не имело значения. Честно говоря, его привлекала не сама смерть, а то, что будет после неё, и, конечно, вовсе не в загробном мире, а здесь, где он прожил свои десять лет. И вот эту, если так можно выразиться, собственную жизнь после собственной смерти он представлял себе во всех подробностях. И она была утешительно прекрасна, потому что в ней его, Коренькова, очень любили и жалели. И мама не ругала его, а плакала о нём. Если бы случилось так, что в обычной, а не в той воображаемой им жизни, которая будет после его смерти, мама бы почему-либо заплакала, Кореньков очень бы всполошился и испугался. Но воображаемые слёзы вовсе не беспокоили его, не заставляли жалеть маму, а, напротив, радовали. Мама нисколько не была виновата в том, что он без спросу унёс фрегат, стоявший на этажерке, что потом на фрегат напал этот верзила, что Борька Авдеев струсил и в трудный час оставил Коренькова один на один с похитителем, но теперь все обиды обрушились на маму. Может быть, потому, что он столько и так мужественно держался, а теперь уже не хватило сил, и ему очень нужно было, чтобы кто-нибудь пожалел и утешил его. И лучше всего это могла бы сделать мама. Могла бы, но не сделала. И Кореньков сидел на ящике с бельём и жалел сам себя. Из-за журчания набегавшей в ванну воды он не сразу расслышал голос мамы.

– Ну, скоро ты? Я пельменей налепила, уже сварились. Иди, пока горячие!

Мамины пельмени Кореньков очень любил. А сейчас и вовсе, услышав про пельмени, ощутил, что здорово проголодался. Он мгновенно позабыл о собственной смерти, выключил всё ещё бившую в ванну струю, кое-как развесил мокрую одежду и пошёл есть пельмени.

Кореньков сидел за столом и ел, а мама смотрела, как он ест, обжигаясь и быстро глотая, смотрела на его замурзанное, неумытое лицо, на грязные руки и с тревогой думала о том, как трудно одной без отца воспитывать мальчишку.

Вот хоть сейчас: явился весь в грязи, ободранный, явно после драки, и хоть бы что! Даже не потрудился умыться как следует, хотя проторчал в ванной столько времени. Уже теперь он такой упрямый, всё норовит сделать по-своему, а что же будет дальше? Разве мало она старается? Разве недостаточно заботится о нём? Да вся её жизнь отдана ему. Сын всегда одет, обут, накормлен. В доме порядок. У него есть свой уголок, свой стол. И даже стоит этот стол, как советовала учительница, возле окна, чтобы свет падал с левой стороны, хотя из-за этого ей пришлось расставить мебель совсем не так, как хотелось. Над столом полки для книг и игрушек. У неё в детстве не было ничего похожего. Люди постарше и поопытней говорили, что мальчишку надо держать в руках, и она старалась это делать. Она держала себя с сыном строже, чем ей самой бы хотелось – для его же пользы, но всё равно ничего у неё не получалось.

Кореньков об этих грустных маминых размышлениях ничего не знал. Насытившись, он почувствовал усталость и уже больше ни о чём не думал, кое-как нацарапал уроки, лёг и уснул. А сейчас он сидел, ждал Борьку, и мысли у него были весёлые.

В начале второго Кореньков понял, что хочет есть, и отправился на кухню. На краешке плиты в маленькой алюминиевой кастрюльке стоял суп. Мама всегда наказывала обязательно подогревать его, но Кореньков не подогревал. И в тарелку он суп тоже не наливал – ел прямо из кастрюльки, стоя над плитой. И со стола не надо было убирать, и посуды мыть меньше – одна кастрюлька и мисочка из-под второго. На обед были щи с мясом. Кореньков выловил его из кастрюльки, посыпал солью и с удовольствием сжевал вместе с горбушкой чёрного хлеба, выпил юшку, отгоняя губами стылые пластиночки жира, доел картошку, а капустные остатки выбросил в унитаз, чего, конечно, не посмел бы сделать при маме. Так же быстро расправился со вторым, налил в чашку компот. В это время в передней прозвенел звонок. Кореньков не стал приотворять дверь на цепочку, как велела мама, а сразу распахнул её. Но это был не Борька. На площадке стояли Света и Наташа.

– Здравствуй, Кореньков! – официальным тоном сказала Света. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо чувствую, – невольно поддаваясь этому официальному тону и вместе с тем несколько смущённо отвечал Кореньков.

– Ирина Александровна велела принести тебе уроки, – сказала Света.

Этот визит был весьма некстати. Ведь они с Борькой собирались в поход по мастерским. А теперь что делать? Приходилось мириться с действительностью.

– Раздевайтесь, – пригласил Кореньков. В роли хозяина он вёл себя непривычно смирно, даже несколько галантно. Ещё немного, и он бы, наверное, повесил пальто девчонок на вешалку, но не решился. Девочки сами повесили свои пальто. Света, сняв красную шапочку, задержалась у зеркала, поправила волосы, густыми кольцами окружавшие её румяное личико.

– А тапочки у вас есть? – спросила Наташа.

Кореньков засуетился, вытащил из шкафчика под зеркалом две пары старых тапочек и поставил их перед девочками. Те сняли сапожки и переобулись в тапочки.

Наташа нерешительно остановилась посреди комнаты, а Света деловито подошла к столику Коренькова, открыла свой ранец, достала учебник и тетрадь. Но расположиться за столиком было негде.

– Ну и порядок у тебя, Кореньков! – возмутилась Света. Кореньков суетливо стал сдвигать в сторону свои поделки.

– А марки у тебя есть? – спросила Наташа.

– Были, – сказал Кореньков. – Целый конверт. Я их Борьке Авдееву сменял.

– Я тоже марки собираю, – сказала Наташа. – Животный мир. У меня целый марочный зоопарк: и олень, и белка, и медведь, и даже кенгуру.

– А я значки собираю, – сказала Света. – Мне папа привозит из командировок. В каком городе побывает, оттуда и значок.

– А я спорт собирал, – сказал Кореньков.

Так они болтали, позабыв про уроки, пока Кореньков не спохватился, что гостей принято угощать. Он подставил стул, влез на него и достал с верхней полки серванта коробку шоколадных конфет, припасённых мамой явно не для гостей Коренькова. Но Кореньков широким жестом открыл коробку с царевной Лебедью на крышке и положил её на полированный без скатерти стол:

– Ешьте!

Конфеты кругленькие, квадратные, продолговатые уютно лежали в пластиковых гнёздышках – каждая с таинственной начинкой, которую невозможно было предугадать, не раскусив шоколадный панцирь.

Девочки сначала несколько стеснённо, а потом с воодушевлением принялись за конфеты. И опять шёл разговор – теперь уже более непринуждённый и весёлый, то и дело раздавался звонкий хохот.

– А мы вчера у Анны Николаевны были, – сказала вдруг Света.

Кореньков замер с надкушенной конфетой в руке. «Тайное становится явным», – вспомнил он фразу, услышанную однажды по телевизору. Этого ещё только не хватало. Анна Николаевна им, конечно же, пожаловалась, и Мурзилка теперь всё разболтает в школе. «Представляете себе, Ирина Александровна, оказывается, Кореньков…» Дело, конечно, не в этом, но всё равно неприятно. И молчали ведь всё время. Марочки, конфеточки, хи-хи да ха-ха. А тут на тебе, такой сюрприз.

– Ну и что она вам сказала? – как можно небрежнее спросил Кореньков.

– А чего она может сказать? – удивилась Света. – В булочную послала, да и всё.

Значит, Анна Николаевна ничего не рассказала девчонкам про фрегат!

– А про меня она не спрашивала? – уточнил Кореньков на всякий случай.

– Нужен ты ей больно, про тебя спрашивать, – хмыкнула Света.