В августе жену знать не желаю

И вышвырнул ее за дверь. Мистерьё, который как раз в это мгновение решился сделать шаг, снова поспешно спрятался.

* * *

Марина с победоносным смехом вернулась в свой номер, и бедный гостиничный вор решил выйти, как вдруг открылась другая дверь; а именно – из номера силача-гренадера, который, разбуженный ссорой любовников, закричал в общем направлении их двери:

– Вы наконец прекратите шуметь? Не беспокойте людей хотя бы ночью. Безобразие! Что это такое? Что за…

Мистерьё думал: «Подожду, пока он закончит, а потом быстро все сделаю».

Но силач не унимался.

– В этом пансионате, – продолжал шуметь он, – ни есть, ни спать, ни играть не дают! Даже фортепиано нет! Нет даже…

Продолжить он не смог. Открылась еще одна дверь, и появилась фигура Джанни Джанни, которому добряк Уититтерли позволил остаться в пансионате еще на пару дней.

– Если еще раз услышу ваш несносный голос, – сказал долгожитель силачу-гренадеру, – я подойду и тресну вам тазиком по голове.

После чего этот вспыльчивый человек прибавил еще несколько выражений с неясной логической связью – как, например, такое: в силу чего, учитывая, что силач-гренадер не желает спать, мог бы не мешать это делать настоящим джентльменам (sic[9]).

При этих словах у силача-гренадера потемнело в глазах, и он бросился на своего врага. В пустом и ярко освещенном коридоре противники принялись яростно мутузить друг друга. После обмена первыми ударами, не прерывая боя, силач-гренадер подумал:

«Какой же я дурак! Драться со злейшим врагом ночью в пустынном месте! Ведь тут нас никто не разнимет. Моя жажда мщения уже удовлетворена, а ведь приходится лупить его и дальше, потому что нас некому разнять. Да и под каким предлогом я перестану драться? А с другой стороны – он тоже не прекращает драться».

Одновременно Джанни Джанни, нанося тяжелые удары, думал:

«Какую глупость мы совершаем! Вместо того, чтобы сцепиться во время обеда, когда десять человек быстро бы нас утихомирили! Теперь я бы охотно и прекратил, но не могу же я отступить первым. Посмотрим, может, кто-нибудь найдется поблизости».

Продолжая осыпать противника ударами и получая столько же в ответ, старик стал отвлекать силача к правому коридору.

«Куда это он? – думал гренадер, отходя влево, – в той стороне никого нет!»

Долгожитель же думал, отходя вправо:

«Этот болван ничего не понимает».

Тем временем, поскольку рассвет был уже близок, Мистерьё решил действовать незамедлительно. Он вышел из своего укрытия и как будто раздумывал, откуда начать, не удостаивая драчунов даже взглядом.

– Эй! – крикнул ему Джанни Джанни. – Вы разве не видите, что мы деремся?

– Вижу, – спокойно ответил Мистерьё.

– И что вы там стоите как пень? – воскликнул силач-гренадер. – Сделайте же что-нибудь! Или что, подсказка нужна?

– А мне-то что за дело? – ответил Мистерьё. – Деритесь себе на здоровье.

И вошел в какой-то номер.

Когда противники остались совершенно одни, сцепившись в смертельной схватке, силач-гренадер предложил:

– Попробуем в той стороне.

– Там все спят, – ответил Джанни Джанни задушенным голосом, не переставая наносить удары.

Силач-гренадер меж тумаками вставил:

– Надо вызвать Арокле.

Все так же сцепившись, нещадно колотя друг друга, они дошли до последнего этажа и стали пинать дверь в комнату Арокле.

Преданный слуга выглянул, полусонный, и очумелыми глазами посмотрел на драчунов. Наконец он спросил:

– И что мне делать?

– Разнимите нас! Скотина!

Арокле оделся; потом нехотя вклинился между дравшимися и, разумеется, у него ничего не вышло. Но с божьей помощью драчуны были разняты и отправлены в свои номера.

* * *

Было утро. Марина, совершенно готовая к выходу, подошла к двери номера Камилло и постучала. Камилло, который провел ночь в созерцании – издалека – своей кровати, превратившейся в озеро, вышел в дорожном костюме.

– Пойдем, – сказал он.

Не глядя друг на друга, любовники двинулись вперед с опущенными головами. Впервые они, казалось, пришли к согласованному решению. Но что это было за решение, господи? У обоих были очень мрачные лица, что наводило на плохие предчувствия.

Ах, милые, что-то вы затеваете очень нехорошее!

Они открыли входную дверь в гостиницу. На улице был серый воздух, стлавшийся над белесым морем.

День, наступил день! И будто судорога прошла по сонной земле.

XIII

Четвертый и последний день нашего повествования начинается в замке Фиоренцина, который обычно просыпался с первыми лучами солнца. Точнее, первыми просыпались женщины; что же касается хозяина дома, заставить его расстаться с периной стоило немалых трудов. Джорджо Павони был довольно ленив и, чтобы побороть этот ужасный недостаток, поручил своей служанке стараться и поднимать его путем уговоров, поскольку силой это сделать не получалось – учитывая, что он был самым сильным и ловким в доме. Этот страшный человек мог оказать сопротивление и десяти спортсменам. Что уж говорить о двух добрых старушках и девушке, которые, даже призвав на помощь садовника и повара, не могли поднять его с постели. «Он силен, как лев!» – часто восклицали они после своих тщетных попыток. Именно поэтому бодрый старик и дал поручение служанке прибегать к уговорам всякий раз, когда оказывалось необходимым вставать рано. В этих случаях – именно такова была воля хозяина дома – старушка должна была уговорить его покинуть постель, восхваляя красоты природы и свежесть утреннего часа и перечисляя преимущества активной жизни. За эти незначительные услуги старуха не получала никакого дополнительного вознаграждения; зато Павони велел ей обращаться к нему на «ты» при оказании этих услуг; это было, разумеется, риторическое «ты»; ему казалось, что подобное прямое обращение придает бóльшую поэтическую силу ее увещеваниям, а кроме того – создает иллюзию присутствия обольстительной сирены. Заметим, что это тыканье хозяину дома, перед которым служанка испытывала нечто вроде благоговейного ужаса, было весьма мучительным для почтительной старушки; тем не менее, она исполняла возложенную на нее обязанность со всевозможным рвением и старанием.

Согласно приказу Павони, который мог уступить во всем, но только не в строжайшем соблюдении распоряжений относительно вставания, она должна была в указанный час тихо приблизиться к алькову и, просунув сквозь занавеси свою морщинистую нерешительную рожицу с острым торчащим подбородком, сказать:

– Восстань, уж день настал! Солнце воссияло над горизонтом, машина мироздания пришла в движение, и мир готовится к добрым делам. Ты слышишь? Птицы поют на ветвях старого дерева в благоухающем смолистом саду. И рыбы во глубине вод снуют, восстав от сна (это «снуют, восстав от сна» было слишком трудным пассажем для мужественной старушки, которая всегда в этом месте спотыкалась). Восстань и ты! Селяне идут в поле и поют радостные гимны! Один ты спишь. Один ты дрыхнешь в постели, в то время как солнце светит в твое окно и призывает тебя на волю, к жизни, к радости, к любви!

Такие слова должна была говорить старушка, за исключением некоторых мелких вариантов, обусловленных временем года или погодными условиями. Так, иногда, поглядев в окно, она видоизменяла «призыв к восстанию» (как называли в замке эту речь) следующим образом:

– Восстань, уж день настал! Льет как из ведра. На улицах сплошные лужи. Дует ветер. Торговцы идут на работу под зонтиками, ругаясь как извозчики. Один ты спишь, один ты дрыхнешь, в то время как дождь стучит в твои окна… – И т. д. и т. п.

Обычно, понемногу убаюканный словами, ласкавшими слух, как сладкая музыка, Джорджо Павони открывал сначала один глаз, потом другой, улыбался новому дню и вскакивал с криком:

– К добрым делам!

Иногда он медлил, и тогда служанка, которая, как мы видели, не была лишена известной находчивости, старалась выманить его из постели лживой лестью, однако, соблюдая почтительность; она проявляла недюжинную изобретательность, чтобы принудить хозяина покинуть мягкое ложе. Но в этих импровизациях у старухи нередко невольно проскальзывало «вы». Так, она могла шепнуть на ухо Павони:

– Вставайте, командор, пора к делам любви!

И прочую заскорузлую литературную дребедень, плод тайного ознакомления доброй старушки с книгами и плохого их усвоения.

* * *

В то утро, пока Павони блаженно храпел в постели, садовник, повар и гувернантка Изабеллы, собравшись под дверью комнаты, изо всех сил пытались втолкнуть внутрь упирающуюся Лючию – так звали служанку – и говорили ей при этом:

– Давай, ну же, чего упрямишься.

Эта сцена повторялась все время, поскольку для бедной Лючии – как она сама признавалась – идти будить хозяина было все равно что для поросенка – идти на бойню.

– Давай быстрее, – говорили ей прочие слуги. – Хозяина ждут эти господа в гостиной.

В самом деле, причиной побудки был ранний визит: в гостиной ожидали двое, которые спрашивали господина Павони.

Наконец, вследствие более мощного, нежели предыдущие, толчка, храбрая старушка влетела в комнату и, помолившись, чтобы все образовалось, приблизилась к кровати:

– Восстань! – шепнула она, просунув в драпировку свой длинный подбородок и морщинистое лицо. Посмотрела в окно и продолжила: – На дворе туман…

– Тьфу! – пробормотал Павони во сне.

Служанка – как того требовали распоряжения – не отстала.

– Ты слышишь, – сказала она, – как птички на ветвях…

– Пошла к черту!

Служанка с явным нежеланием приблизилась к опасному месту:

– И рыбы во глубине вод суют, задрав… сосут, взяв… несут, достав… – В конце концов старуха повернулась к алькову спиной и убежала с криком: – Черт бы побрал этих рыб!

Джорджо Павони, высунув растрепанную голову из-за занавеси, орал в бешенстве:

– Снуют, восстав от сна! Снуют, восстав от сна!

Теперь уже и он, подобно рыбам во глубине вод, сновал, восстав от сна. Сирена-обольстительница достигла цели.

* * *

– Дорогие мои! – воскликнул хозяин замка, входя в гостиную и протягивая руки гостям, которыми были как раз Камилло и Марина. – Какой приятный сюрприз! Какими судьбами в наших краях?

Любовники, казалось, были в замешательстве.

– Мы проходили тут рядом, – ответила Марина, преодолевая странное смущение, – и решили: а почему мы бы нам не забежать в гости к старому другу Павони?

Но было видно, что она лукавит.

– Может, – добавил Камилло, избегавший смотреть в глаза хозяину, – мы мешаем…

– Напротив, вы доставили мне большое удовольствие, – воскликнул хозяин замка. – Я еще спал, потому что вчера поздно лег. Я написал, – продолжал он, показывая рукой на кипу бумаг на столе, – «Если во сне танцевать тарантеллу», обширное произведение, имеющее огромное значение, в котором рассматриваются тяжелые последствия, которые могли бы произойти, если бы люди вместо того, чтобы во время сна пребывать в неподвижности и с закрытыми глазами, танцевали бы тарантеллу; тяжесть таковых последствий не может укрыться от всякого, кто пожелал бы рассмотреть, что стало бы твориться на супружеских ложах или в солдатских казармах…

Павони прервался, заметив, что гости его не слушают.

– Садитесь, – пригласил он.

– Спасибо, – сказал Камилло, опустив глаза, – нам уже надо идти.

– Ах как жаль! – воскликнул радушный хозяин. – А я хотел оставить вас на обед.

Камилло посмотрел в потолок.

– Это невозможно, – сказал он.

– Почему? – спросил Павони.

– Потому что мы не хотим вам мешать.

– В таком случае настаивать не буду.

Все трое некоторое время пребывали в смущении, как будто истинная причина визита все еще оставалась неизвестной. В этом случае Камилло и Марина вели себя не очень корректно. Они обманули Джорджо Павони. И это тем более предосудительно, поскольку жертвой обмана был такой порядочный человек!

Начал Камилло, который сказал Марине безразличным тоном:

– Ты помнишь, Марина? Именно ему мы обязаны своим счастьем.

Марина отозвалась в задумчивости:

– Еще как помню!

– А вы это помните, синьор Павони? – спросил Камилло, медленно приближаясь к хозяину замка.

– А как же! – ответил старый либерал. – Вы познакомились здесь, несколько лет тому назад, на приеме по случаю дня рождения моей матери. Именно я и представил вас друг другу и я рад…

Добряк Павони сиял и был горд, но, увидев лицо Камилло, замолк и отступил на шаг.

– Тогда, – сказал Камилло, – получите вот это!

Молниеносным движением он нанес доброму хозяину мощнейший удар в подбородок, от которого Джорджо Павони свалился под стол. Марина, как тигрица, набросилась на хозяина замка, осыпая его тумаками. Старик пытался закричать.

– Держи ему ноги, да покрепче! – сказала Марина, тяжело дыша; коленом она пыталась душить несчастного.

– Держи его за руки, – пыхтел Камилло, продолжая наносить несчастному старику тяжелые удары. – И заткни ему рот платком.

– Пожалейте! – хрипел старик; глаза вылезли у него из орбит. – Я отдам вам все свои богатства, если вы сохраните мне жизнь. Послушайте, выслушайте меня: у меня четыре виноградника, дом в городе, четырнадцать имений; если копать под пятым деревом слева, что на аллее в глубине сада, найдете сундучок с золотыми монетами…

Но Марина продолжала, как бесноватая:

– Проклятый! Это он нас познакомил друг с другом. Негодяй! Кретин!