Восемь племен

Глава пятая

Девочка, послужившая первым яблоком раздора, не убежала вместе с другими. Впрочем, Ваттан теперь считал ее призом, взятым с боя, и, вероятно, не допустил бы ее бегства. Она шла в толпе молодых людей, рядом с Колхочем, небольшая и стройная фигура которого внушала ей, по-видимому, больше доверия, чем высокий стан ее первой защитницы. Ваттан достал из-за пояса железный нож Колхоча и собрался вручить его по назначению, но внезапно почувствовал желание присвоить его себе. Он пытался бороться, но искушение было сильнее.

— Слушай. Колхоч, — сказал он полушутя, — вот я возьму нож, а ты возьми девку... Что тебе, — прибавил он в виде оправдания, — ты достанешь себе другой.

Колхоч положил руку на плечо пленницы в знак безмолвного согласия. Побратим должен был отдавать побратиму по первому слову даже собственную жену или ребенка.

— Я дам тебе шкур!.. — поспешно заговорил Ваттан. — И новую одежду, и двух упряжных оленей.

Он чувствовал некоторое угрызение совести перед великодушием товарища. Нож был дорогою собственностью, а пленница случайным подарком судьбы; но предложенные им подарки могли уравнять какие угодно убытки.

Колхоч покачал головой.

— Мой груз полон, — возразил он, — по нашим горам нельзя возить лишнего, а ездить на оленях я не умею...

42

Дай мне лучше свою нательную рубаху!.. — прибавил он, видя, как Ваттан хмурится от огорчения.

Морщины на челе оленевода-разгладились; он сдернул с себя сначала верхнюю рубаху из толстой шкуры, черной, как атлас, потом снял нижнюю, тонкую и легкую, вывернутую вверх гладкой мездрой, красиво окрашенной в оранжевый цвет соком ольхи, и отдал ее Ительмену, который в свою очередь сделал то же. Обмен рубахами предполагал высшую степень интимности, но, к сожалению, побратимы были слишком неравного роста. Рубаха Ваттана достигала Колхочу до пят, и, после некоторого колебания, он надел ее сверху, как верхний балахон. Левое плечо ее было выпачкано свежею, но уже засохшей кровью. Ваттан, впрочем, не обращал внимания на свою рану. Он просто-надел свою верхнюю одежду прямо на тело; а обменный подарок свернул и сунул за пазуху. Бескорыстие молодого Ительмена удивляло его, ибо он привык, что все гости из приморских поселков постоянно выпрашивают у оленеводов подачки и не могут насытить свою жадность ни выгодами самого дешевого торга, ни наиболее обильными дарами. Но земля южных Ительменов была богаче; они так же мало привыкли просить и унижаться, как и зажиточные кочевники тундры.

Мами внезапно рассмеялась: Колхоч в своем новом балахоне и Ваттан с голой грудью и пазухой, раздувшейся от дружеского подарка, показались ей в высшей степени смешны. Но, вспомнив, что именно заступничеству обоих друзей она обязана спасению от плена, она устыдилась и, чтобы замять свою неуместную веселость, снова пустилась в путь, увлекая за собой, отряд товарищей. Гиркан опять бежал рядом с нею впереди всех. Глаза его широко улыбались, ибо он тоже был чувствителен ко всему смешному. Мами вспомнила вдруг, что пленницы обязаны освобождением, строго говоря, его хитроумной штуке, и, посмотрев на него внимательнее, заметила, что на его одежде не было ни одной лишней складки, хотя он участвовал в беге и битве. Ее интерес к этому веселому и щеголеватому юноше снова заслонил ее внимание ко всей остальной толпе.

— Где вы живете, люди Одул? — спросила она, желая что-нибудь знать о загадочном роде Одул, который,

43

по словам многих, происходил от волка и унаследовал любовь к бродяжничеству от своего, беспокойного предка.

— Там! — сказал неопределенно Гиркан, указывая рукою на запад. — Мы не любим одной и той же реки или леса; сегодня здесь, а завтра там.

— А много ли вас? — продолжала девушка с любопытством.

Гиркан отрицательно покачал головой.

— Нас только четыре рода,— сказал он с известной гордостью. — Бурые лисицы редки, но они всех лучше, — прибавил он многозначительным тоном.

— Неужели у вас нет родных рек и пастбищ? — с удивлением спросила Мами. Она с раннего детства привыкла, что стадо ее отца уходит весною на ледники Острой сопки, а на зиму спускается к тополевым лесам, на большой реке Лососи, и считала это место своей родиной.

— На что нам пастбища? — сказал Гиркан презрительно. — Наши стада вольны, как мы; они пасутся по всей земле между трех морей, а пасет их Пичвучин!

Девушка поняла, что он говорит о диких оленях, ибо бог Пичвучин, маленький карлик, обладавший, как Протей, способностью превращаться в любого зверя, считался по преимуществу пастухом всех диких оленьих стад.

— Неужели у вас нет собственных оленей? — сказала она с сожалением в голосе. Жизнь без стад казалась ей крайней степенью бедности, лишенной не только уверенности в завтрашнем дне, но и совершенно пустой и бессодержательной, похожей на жизнь зверя, но недостойной человека.

— Олени — обуза, — сказал Гиркан. — Вот наши братья на северном рубеже земель, — он опять сделал рукой широкий и неопределенный жест, — попробовали завести... Беда! Очень большая забота. Отнимает веселье у человека.

— Кого же вы запрягаете?— спросила Мами тем же огорченным голосом.— Собак?

Она разделяла презрение своего народа к приморским собачникам, и длинная нарта, запряженная сворой лающих животных, всегда казалась ей унизительной выдумкой, противной здравому смыслу.

Гиркан презрительно сплюнул в сторону.

44

— Наши собаки вольные, как мы, — сказал он. — Грех надевать лямку все равно человеку или зверю. Я бы этих собачников самих запряг вместе с их псами.

— На чем же вы ездите, — спросила Мами с изумлением, — без собак и без оленей? — Она слышала смутные рассказы о жизни народа Одул, но никогда не могла себе представить их воочию.

— На лыжах, — ответил Гиркан, и лицо его просияло от приятного воспоминания. — Ух, весело! — с восторгом воскликнул он. — Лыжи гладкие, весенний снег скользкий. Догоняем оленя, лося. Разве птица удержится вместе с нами!.. «Люди о двух ногах быстрее зверей о четырех», — припомнил он родную поговорку.

Мами тщетно старалась сообразить, какое веселье мог находить этот стройный юноша в вечном скитании по горам и полям на своих собственных ногах.

— А женщины на чем ездят? — спросила она через минуту.

— Тоже на лыжах! — сказал Гиркан. — Ого! Они еще нашего брата научат, если спускаться с гор.

Ему представилась картина целой толпы парней и девушек, спускающихся на лыжах с высокой, покрытой снегом горы. Они с Мами продолжали неторопливо бежать вперед, но среди этого монотонного бега в нем внезапно возникло, ощущение стремительного движения, похожего на падение камня, и даже в ушах загудело, как от пролетавшего мимо воздуха.

— А маленькие дети? — продолжала спрашивать Мами.

— А это бабье дело! — равнодушно возразил Гиркан. — Сами нарожали, сами и возят!

— Видишь! — с негодованием сказала девушка. — Собак запрягать грех, а бабы в лямке ходят. Скверная жизнь.

Гиркан молча пожал плечами...

— И неужели вы никогда не останавливаетесь? — снова спросила девушка, возвращаясь к вечному скитальчеству соплеменников Гиркана, поразившему ее воображение. Оленеводы проводили средину зимы и все лето на неподвижных стойбищах, по исстари излюбленным местам.

— Никогда! — уверенным тоном сказал Гиркан. —

45

Скучно жить на месте, кровь застаивается... Видеть кругом те же деревья и холмы... «Маленькие дети плачут под старым шалашом», — припомнил он другую поговорку своего племени.

— Шалашом? — повторила Мами. — Разве у вас нет шатров?

Гиркан отрицательно покачал головой.

— В шатре дурно пахнет, — возразил он, — а шалаши каждый раз свежие...

Опять наступило молчание.

— У моего отца большое стадо и только одна дочь, — начала молодая девушка и остановилась, как будто приискивая слова.

Гиркан усмехнулся своей загадочной улыбкой и выжидательно повернул к ней лицо.

— А много у вас девушек? — вдруг спросила Мами с странной непоследовательностью.

— Много! — подтвердил Гиркан, подмигивая и кивая головой с многозначительным видом.

— Какие? Хорошие? — сказала Мами чрезвычайно серьезным, почти строгим тоном.

— Конечно, хорошие! — подтвердил опять Гиркан.

Наши девушки красивей всех на свете. Косы у них, как беличьи хвосты, И сами проворны, как белочки,—

запел он на своем родном языке,—

Глазки у них, как черные ягоды, Их следы, как следы горностая; Они мягче собольей шерсти И пушистее снежинок.

— Слушай, Гиркан! — сказала она опять. — У моего отца большое стадо. Если хочешь, мы дадим тебе две «руки», «человека»1, отобьем целый косяк. Будешь сo стадом.

1. Рука — пять, две руки — десять, человек — двадцать. (Прим. Тана)

— Не надо! — наотрез отказался Гиркан. — Я говорю — обуза. У пастуха в руках — аркан: на одном конце олень, а на другом сам привязан.

— Олени — богатство, олени — людская жизнь! — твердила Мами, не находя других аргументов.

46

— Плевать! — дерзко возразил Гиркан. — Сегодня богатство, а завтра волк угнал — и нет ничего. Вечная работа, вечный страх.

Это был спор двух культурных ступеней, чуждых и враждебных друг другу, и всякие аргументы были совершенно бесполезны.

Они бежали все дальше и дальше, только снег хрустел под ногами, другие так далеко отстали, что их почти не было видно в надвигающихся сумерках.

— Послушай, Гиркан, — начала Мами в третий раз, — у моего отца большое стадо и только одна дочь. Ему нужен приемный сын. Если хочешь, можешь взять все — и стадо и меня.

Теперь в голосе ее не было слышно колебания. Она предлагала молодому иноплеменнику себя и свое имущество так просто, как предлагают пищу или сухую обувь заезжему гостю.

Гиркан немного помолчал.

— У нас все вольное! — сказал он с расстановкой. — И любовь тоже... Если парень и девка любят друг друга, то не спрашивают об имуществе или отце.

Девушка не удивилась, но покачала головой.

— Нельзя! — сказала она бесповоротным тоном, — Олений бог не даст счастья. У меня нет братьев. На мне очаг, и дом, и святыня. Мне нужен прочный товарищ, чтоб семейное тавро не стерлось с оленей...

— Зачем ты хочешь впрячь меня в нарту? — с упреком спросил Гиркан.

— Ты этого не понимаешь! — возразила девушка задумчивым и как будто даже безнадежным голосом.

Гиркан опять тряхнул головой.

— Дикий бык ходит в домашнее стадо, — хвастливо сказал он, — но важенки его любят лучше всех.

— Уйди! — сказала девушка с внезапной ненавистью. — Бродяга! Волчий сын!

Она ускорила бег, но, видя, что Гиркан не отстает, круто повернула назад к товарищам, бегущим сзади. Но молодой Одул поймал ее за руку и сделал попытку привлечь к себе. Она не вырывалась, но сплела свои пальцы с пальцами дерзкого ухаживателя, и вместо любовного пожатия Гиркан почувствовал, что она изо всей силы крутит и ломает его руку. Мускулы его сами напряглись

47

навстречу. Оба они остановились; началась молчаливая борьба двух сплетенных рук, как будто они пробовали, чья сила больше.

Минута или две прошли в этом странном и молчаливом поединке, потом Гиркан, видя, что ему не перегнуть маленькой руки Мами, крепкой, как скрученные жилы оленя, внезапно наклонился к ней и дерзко поцеловал ее в губы. Пальцы, Мами разжались, Гиркан высвободил руку, обнял ее и прижал к себе.

— Пусти! — с криком вырвалась Мами. — Ваттан, Ваттан!

Она решительно пустилась бежать назад, громко повторяя имя молодого оленевода. Она полуинстинктивно сознавала, что в мужественном и полном сил юноше оленного племени живет такое же глубокое уважение к стаду и его святыням и что союз с ним даст ей прочную опору, а быть может, хотела также напомнить хвастливому чужеземцу, что у него есть соперник, и еще такой опасный, как молодой победитель сегодняшнего дня. Гиркан, впрочем, нисколько не смутился и, видя, что девушка не перестает кричать и убегает назад, пронзительно свистнул, чтобы составить ей аккомпанемент, и как ни в чем не бывало побежал сзади.

Глава шестая

Солнце уже взошло, когда молодые люди вернулись на реку, но в стойбищах никто не спал. Девочка, прискакавшая на олене без седла, была так перепугана, что даже не обратила внимания на предложенную пищу. Она все норовила спрятаться в самый темный угол шатра, как побитая собачонка, и жители, не умея извлечь от нее никаких новых сведений, кончили тем, что оставили ее в покое. Ее отрывистые и, бессвязные жесты все же изображали новые ожерелья Всадников, и многие из оленных людей пришли к убеждению, что маленькие Всадники передрались между собой из-за этих новых игрушек. Действительно, мелкие роды Всадников, трусливые перед чужеплеменными, часто вели между собой самые опустошительные войны. Напротив того, члены одного и того же рода жили между собой очень дружно и делили поровну охотничью добычу и даже чужеземные

48

товары. Но жизнь Всадников не была хорошо известна соседям.

Однако теперь весть о вероломном нападении Мышеедов быстро распространилась со стойбища на стойбище и произвела смятение во всех концах Чагарского поля. Подобное нарушение святости места было неслыханно с самых далеких времен, насколько хватала память стариков и рассказы сказочников. Столкновения и даже убийства на игрищах или во время торга случались почти ежегодно, но то были случайные и непреднамеренные вспышки страстей, и Авви, по всей вероятности, смотрел на них сквозь пальцы, ибо не посылал виновникам ни голода, ни мора, и позволял им на будущий год снова беспрепятственно сходиться на ярмарку. Кровавые стычки племен, неоднократно имевшие место на возвратном пути, уже за пределами священного поля, тоже не касались прав Великого Рака, но на этот раз было совершено вероломное нападение в первый же день торга и в пределах вечного мира реки Анапки, и без всякого повода, единственно с целью грабежа. Взаимное недоверие племен внезапно обострилось. Каждый лагерь опасался, что его черед может наступить с минуты на минуту, и подозрительно, старался угадать, какие замыслы таят ближайшие соседи.

Все высыпали наружу из палаток и снежных землянок и поспешно стали приводить в порядок оружие. Мореходы Юит потрясали метательными дротиками и гарпунами и оправляли брони из твердой кожи лахтака1. Оленеводы расправляли длиинные арканы, которые вместе с копьем были их излюбленным оружием для охоты и войны, приморские жители осматривали палицы и остроги и запихивали в узорчатые колчаны множество стрел самой разнообразной формы. Ительмены доставали из налучней маленькие луки с деревянным ложем, которое давало большую верность стрельбе. Однако никто не думал о том, чтобы наказать Мышеедов за да вероломное поведение. Всадники были чужды и малоизвестны; кроме того, всякое общее предприятие теперь было совершенно невозможно. У всех преобладало

1. Крупная порода тюленей с твердой и крепкой кожей. (Прим. Тана)

49

стремление к немедленному бегству. Мстительный Рак, конечно, не захочет остаться равнодушным к кровавому святотатству, и можно было ожидать, что, за удалением истинных виновников, гнев его обрушится на первого, кто подвернется под руку.

Камак на стойбище Таньгов стал собираться к отходу прежде всех. Совесть его была нечиста. Вчерашняя сцена в палатке оставила в его ограниченном уме яркое впечатление, и, вспоминая угрожающие жесты Авви, овладевшего в критическую минуту телом Ваттувия, он почувствовал опасение, чтобы не явиться первой жертвой Рака.

У него была еще другая причина для торопливости. Он привел с собой всех старых и молодых быков, между тем как стельные коровы остались на берегу реки Лососи. Камак был так тщеславен, что не хотел путешествовать без большого стада, чтобы чужеплеменники не подумали, что он бедный и зависимый «подсоседок», а не богатый хозяин. Ветвисторогие быки составляют высшую степень оленьего богатства, и стадо Камака, над которым как будто стоял лес коротких бурых сучьев, представляло предмет удивления для всех стойбищ, мимо которых он проходил по пути. Но гнать вперед такое стадо можно было только малыми переходами, и люди Камака должны были отправиться в обратный путь раньше всех.

Стадо выступило в поход почти тотчас же по возвращении Мами; об отдыхе после утомительного путешествия к Всадникам не было и речи, но Мами привыкла по двое и по трое суток проводить у своего стада, не зная сна. Ее обычными помощниками, были Чайвун и два молодых, но очень проворных подростка.

Камак, отделив упряжных быков для своего обоза, остался на несколько часов, чтобы свести счеты с вайкенцами. Обоз обыкновенно следовал на некотором отдалении от стада, но Камак велел трем воинам, которых привел с собой с реки Лососи, сопровождать Мами, а сам обещал подъехать к утру на первой стоянке.

Большая часть стойбищ предполагала сняться с места на рассвете следующего дня. Ваттану предстояло справить братское кровопомазание с Колхочем, которым

50

нельзя было пренебрегать даже под смертной опасностью. Гиркан и его племя не назначали себе срока. Они всегда снимались с места внезапно, спасаясь от первого проблеска монотонности. Но именно теперь жизнь на Чагарском поле представляла любопытное зрелище, и можно было ожидать, что эти неисправимые бродяги на этот раз уйдут последними. Торговля кое-как продолжалась, но игрищ больше не было; все угрюмо сидели в своих лагерях, как в укреплениях. После полудня небо нахмурилось, пошел снег, и почти внезапно налетел жестокий ураган, какие свирепствуют на открытых северных равнинах круглый год, зимою погребая караваны в снегу, а летом опрокидывая лодки у самого берега. Две палатки сорвало с места, несмотря на огромные камни, привязанные, к их полам, и хозяева остались без всякой защиты перед яростью сумасшедшей вьюги. Земляные и снежные норы забивало наглухо, и обитатели должны были постоянно прочищать выход, чтобы не очутиться в полной темноте. Во всех концах Чагарского поля старики мрачно размышляли, что гнев Авви пришел, и ожидали самого худшего.

Колхоч с радостью расстался бы со своей пленницей, но девать ее было некуда, да и сама она не отставала от него ни на шаг. На этих неведомых стойбищах, среди толпы незнакомых людей, она хваталась за молодого Ительмена как за якорь спасения. Все-таки это было уже знакомое лицо, и она инстинктивно чувствовала, что он не хочет сделать ей зла. В конце концов он привел ее в землянку к своим единоплеменникам; она была наполовину выкопана в земле, сверху укрыта древесными ветвями и хворостом и завалена дерном: лезть внутрь приходилось по темному извилистому коридору, где вместо дверей были подвешены толстые оленьи шкуры.

Девочка сначала не хотела спускаться вниз, но Колхоч потянул ее за руку, и она уступила. Колхоч привел ее в принадлежавший ему уголок и посадил на собственной шкуре. Она была голодна; он хотел накормить ее сушеным мясом медведя, но она с ужасом отклонилась назад. Всадники поклонялись медведю и считали его своим предком, в противоположность Ительменам, которые питались в значительной степени медвежатиной.

51