Анна, Ханна и Юханна

– Ты думаешь, будет война?

– Нет, просто вышел новый закон о воинской повинности.

Будет ли Анна продавать дом? Появление нового крепкого хозяйства в округе имело, конечно, большой смысл. Оно означало, что в Дале еще теплится жизнь. У Андерса Ольссона было четыре сына и три дочери. Старший сын уже купил усадьбу Свакан близ Троллосена. Несколько лет хутор был в запустении, но зато возле него были отличные пастбища.

Анна понимала, куда клонит семья мельника, и усердно кивала, она и сама уже давно об этом думала. Но не хуже того она знала, чего хочет сама.

– Я хочу отдельную комнату, чтобы могла обставить ее своей мебелью. За проживание я буду регулярно платить.

– С оплатой пусть все останется как есть, – сказал Йон.

– Ты можешь расплачиваться работой, – сказала Ханна.

– Я отлично понимаю, что вам нужны деньги, – сказала старуха. – Я пришла и связала вас. Но я не стану вам в тягость, все будет так, как мы договорились.

Отплыв в лодке на середину озера, Йон был почти счастлив. В сеть попали две большие щуки. Вот Анна и свила себе гнездо, подумалось ему.

Эта новая радость продолжалась уже несколько месяцев. В кухне варили, жарили и парили. В воздухе носились приятные ароматы, а кухня звенела женскими голосами. Но когда наступила осень и дневной свет потускнел, Анна поняла, что происходит с Ханной.

– У вас скоро будет еще один ребенок, – сказала она Бруману. Голос ее был бесстрастным, взгляд строгим и осуждающим, но, видя отчаяние Йона, старая повитуха смягчилась. – Будем молиться Богу, – сказала она.

Бруман, мучимый страхом и чувством вины, отправился погулять в лес. «Господи Боже мой», – сказал он вслух и умолк, не зная, что говорить дальше. Последний раз он молился в детстве, да и тогда это ему нисколько не помогало.

Вернувшись домой, он крепко задумался. Ну почему бы им не поискать врача?

– Это вполне возможно, – сказала Анна после недолгого раздумья. – Врачи помогают, когда это необходимо, как в случае с Ханной.

Они одновременно посмотрели на Ханну, молча стоявшую у плиты и прижавшую к губам сжатые кулаки. Время от времени она отнимала руки от лица и хватала ртом воздух, но ничего не говорила. Ей, как и всегда, было трудно найти подходящие слова.

Под конец она просто раскричалась, потеряв терпение:

– Никогда! Неужели вы не понимаете, что это грех, за который я буду гореть в геенне огненной?

– Но послушай, Ханна, ты же не хочешь оставить детей сиротами.

– Значит, так хочет Бог.

– Ты же сама всегда говорила, что никто не знает его воли.

– Нет, но мы должны склониться перед ней.

Пришли голодные и усталые сыновья, и им пришлось окончить разговор. Они, как обычно, поужинали, но, ложась спать, Ханна тихо, но твердо сказала Бруману:

– Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

В этот момент Бруман впервые осмелился поверить жене. Он просиял и шепнул:

– Ты у меня такая сильная.

* * *

На следующий день он видел перед собой прежнюю Ханну – проворную, ловкую и сильную. С тех пор как старая Анна поселилась в их доме, Ханна каждое утро бормотала – как бы про себя, – что ей очень не хватает дивана, который так и застрял на чердаке, когда Анне они уступили горницу, а свою кровать поставили в зале.

Она, наверное, все забыла, подумал он. Или, быть может, не боится смерти?

Но, как выяснилось, она ничего не забыла. Это стало ясно, когда он однажды совершенно случайно услышал, как жена разговаривает с сыновьями. Полушепотом она давала им полезные для жизни советы. Говорила, что надо быть опрятными, мыться, содержать одежду в чистоте и правильно себя вести. Они должны пообещать ей хорошо относиться к отцу – так же, как и к ней.

Йон сильно встревожился, но мальчики лишь посмеялись словам матери.

– Мама, вы проживете до ста лет, – сказал Эрик.

– Совершенно верно, – ответила Ханна. – Но пока я не дожила до ста лет, поэтому вы должны хорошенько запомнить то, что я вам сказала.

Анна рассчитала, что ребенок родится в марте. Уже с середины февраля она заставила Ханну почти все время лежать в кровати. Надо больше отдыхать и копить силы. Анна сидела с ней и болтала не закрывая рта, чтобы Ханна не стыдилась того, что ей – здоровой женщине – приходится как больной лежать в кровати и ничего не делать. Говорили они о всякой всячине, а однажды заговорили о смерти.

– Я хочу сойти в могилу пристойно, – сказала Ханна. – В комоде лежат сэкономленные от продажи масла деньги. Можешь их взять и проследить, чтобы мальчики на похоронах были в черных костюмах?

– Это я тебе обещаю.

Ханна вставала только для того, чтобы сходить в уборную. Однажды она вернулась оттуда и сказала Анне, что у нее началось кровотечение. Повитуха, кажется, даже обрадовалась. Она приготовила питье из сильнодействующих трав:

– Выпей, чтобы начать рожать. Это хорошо, что роды начались преждевременно, плод не успел вырасти слишком большим.

– Выгони Брумана, – попросила Ханна.

Но Бруман отказался уходить и до конца своих дней помнил те три дня, которые за этим последовали. Ханна тужилась, извивалась и кричала, но ребенок не желал выходить. Он словно врос в матку. Анна испробовала все способы своего древнего мастерства. В конце концов она подвесила Ханну к потолочной балке, от этого схватки участились, но ребенок не сдвинулся с места ни на йоту.

– Мне придется сделать разрез.

– Делай.

– Исчезни отсюда, – велела старуха Бруману.

У повитухи хватило ума прокипятить острые ножницы, прежде чем надрезать зев матки. Ребенок выскочил из материнского чрева, как пробка из бутылки. Ханна потеряла сознание, но кровотечение не было таким сильным, как опасалась Анна. Она не могла зашить рану, но прижала ее тампоном и наложила кровоостанавливающую мазь.

Ханна постепенно пришла в себя, и Анна прошептала ей на ухо:

– Ты справилась, Ханна. Все кончилось. Спи.

Младенец был весь в крови и синяках, но Анна решительным шлепком заставила его задышать, перерезала пуповину и искупала ребенка.

– Девочка, – сказала она и услышала, как Ханна прошептала, засыпая:

– Помилуй тебя Бог, бедное дитя.

Бруман устроился на ночлег на промерзшем и заваленном всякой рухлядью чердаке мельницы. Когда вприпрыжку наверх поднялся Эрик с вестью о том, что все благополучно закончилось и Ханна спит, Бруман не смог в это поверить. Он поверил только после того, как пришла Анна и принесла ему водки.

– У тебя родилась дочь, – сказала старуха.

Эти слова пробудили в нем тягостные воспоминания, но водка заглушила их. Только после того, как Йон умылся, переоделся в чистую рубашку, спустился в дом и взял на руки малышку, прежние воспоминания всколыхнулись с новой силой.

– Мы назовем ее Юханной, – сказал он.

Но у повитухи было возражение, и она прошептала:

– Нехорошо называть младенцев в честь умерших сестер или братьев.

В ответ Йон одарил ее взглядом, более красноречивым, чем любые слова.

Проснувшись на следующее утро, Ханна тихо стонала и плакала.

– Ей больно, – сказала Анна, но сама роженица говорила, что жалеет, что родилась девочка, ведь ее, как и всех женщин, ждет плохая участь. Против имени она не возражала, и оба, Анна и Бруман, решили, что она просто забыла, что Юханной звали умершую дочку Йона. Но они ошиблись – Ханна прекрасно все помнила и чувствовала удовлетворение оттого, что родила ему девочку вместо той, о которой он так сильно горевал. Она уже поняла, что новорожденная как две капли воды похожа на отца.

К тому же девочка была необычайно красива.

«Моя маленькая бедняжка», – думала Ханна, прикладывая дочку к груди.

Никто из них так и не узнал, что повитуха добавляла в воду, которой ежедневно промывала лоно Ханны, но в течение нескольких недель на кухне неприятно пахло какими-то травяными настоями. Анна долго держала родильницу в кровати и заставляла ее пить противные отвары.

Усилия повитухи не пропали даром, Ханне стало легче, и на четырнадцатый день она встала с постели. Но ноги плохо ее держали, и прошло еще некоторое время, прежде чем она смогла заняться хозяйством.

– Я буду присматривать за домом, а ты за ребенком, – сказала Анна.

Но вышло по-иному. Ребенком безраздельно завладел Бруман. Он пеленал девочку, смазывал маслом, баюкал и укачивал.

– Ты превратился в женщину, – шутливо поддразнивала мужа Ханна.

– Он уже старый, усталый человек. Почему мы должны отнимать у него ребенка, если он так счастлив, ухаживая за ним? – говорила Анна.

– Это противно всякой природе, – отвечала Ханна, очень довольная тем, что они живут на отшибе. Хромоногая Малин перестала приходить в гости, и это было хорошо, так как теперь некому стало разносить сплетни по округе. Когда же в гости пришли недавно приехавшие родственники, Ханна в первую очередь позаботилась о том, чтобы ее все время видели с малюткой у груди.

Люди они были приятные – оба дяди и тетя из Норвегии. Ханна радовалась, ей было хорошо после стольких лет вынужденного одиночества. Приехал Рагнар, который привязался к младшей сестре так же сильно, как Бруман. Рагнар привез подарки от Астрид – платьица для малышки и тонкие льняные простынки для колыбели.

Получила подарок и сама Ханна – ожерелье из черного жемчуга, такое длинное, что его можно было три раза обмотать вокруг шеи. Рагнар сам купил его, случайно услышав, как Астрид рассказывала, что Ханне очень понравился черный жемчуг, когда она в последний раз была в Фредриксхалле.

Ханна, как всегда, расплакалась от радости, а высокий мальчик густо покраснел. «Никогда, – сказал он себе, – никогда не должна она узнать, чем я занимаюсь с Астрид в кровати, когда Хенриксен ездит по делам в Христианию».

Весна была дружная и ранняя. Бруман сплел из бересты короб, обложил его изнутри бараньим мехом, прикрепил ремень, чтобы вешать его на спину, и принялся гулять вдоль берега озер с дочкой на спине. Он учил ее видеть природу, показывал ей голубые подснежники, осторожно ползая с коробом сквозь прошлогоднюю траву, показывал первых бабочек, плещущуюся у берега плотву, облака, плывущие по синему небу.

Старая Анна посмеивалась над ним: ребенок еще слишком мал, чтобы понимать такие вещи, но Бруман видел блеск в медовых глазках дочери и знал, что она отлично его понимает.

Учил он ее и слушать:

– Слышишь, как кричат гагары?

В середине лета у себя во Фрамгордене умер наконец старик Эрикссон. Много лет, утратив речь и память, неподвижный и бесчувственный как колода, пролежал он в своей постели. Ингегерда сама пришла на мельницу, сообщить новость, а заодно поздравила с рождением дочери и попросила Брумана собрать всю родню на мельнице в субботу, чтобы спокойно во всем разобраться.

– Он оставил завещание?

Вопрос задала Ханна, но Ингегерда покачала головой и сказала, что он ничего не писал до того, как болезнь лишила его способности думать.

В субботу Ингегерда во всем отчиталась перед родственниками и поделилась с ними своими планами. Фрамгорден будет продан, а деньги она разделит поровну между собой и братьями Ханны. Ханна получит право собственности на мельницу и здание мельницы, а также на все движимое домашнее имущество, какое она пожелает взять из старого дома. Далее, она получает право взять любую скотину, какую пожелает, – коров, овец, свиней. Астрид получает все семейные драгоценности и украшения бабушек.

– Я все посчитала и решила, что Астрид получит не меньше, чем каждый из вас.

Все нашли такой раздел вполне разумным. Их удивило только одно решение: незаконнорожденный Рагнар получил тысячу риксдалеров.

– Он тоже член семьи, причем как со стороны матери, так и со стороны отца, – сказала Ингегерда.

Бруман был доволен. Теперь у него будет собственная мельница, а лишний скот можно будет выгодно продать.

– Что же ты оставила себе?

Тут все узнали, что Ингегерда нашла себе место управляющей большим купеческим домом в Стокгольме.

Стокгольм! Это вызвало у родственников трепетное удивление. Туда уроженцы Даля никогда не ездили, это было так далеко, почти на краю света. Ингегерда рассмеялась. Стокгольм намного ближе Америки, сказала она и добавила, что ей давно хотелось побывать в шведской столице.

– Хочу увидеть короля, – сказала она. В комнате наступило тягостное молчание.

Ингегерда разложила на столе документы, в которых все было расписано до мельчайших подробностей.

– Внимательно все прочтите, – сказала она. – Это очень важно, чтобы вы все поняли, и потом не было спора из-за наследства.

Все прочли документы и поставили свои подписи под договором.

Не успела Ингегерда закрыть за собой дверь, как Ханна принялась заламывать руки. Где, ради бога, будут они пасти всю эту прорву скота – всех этих коров и лошадей? Бруман возразил, что лично он рассчитывает продать большую часть скота в Фредриксхалле. Этим займется Рагнар, он опытный и расторопный продавец. Ханна продолжала печалиться, но согласилась с Бруманом. Да и в самом деле, им очень нужны наличные деньги.

Бруман же думал о том, что будет сильно скучать по Ингегерде.

Однажды осенью, когда вся семья сидела в нижнем этаже мельницы, произошло настоящее чудо, которому все они стали свидетелями. Вечером, как обычно, закричала гагара, и Юханна вдруг оживилась:

– Хэ, хэ! Агара, агара.

Отец и братья были в восторге, но Ханна обменялась с Анной тревожными взглядами. Они не никогда не слышали, чтобы восьмимесячный ребенок говорил.

– Я очень боюсь, – сказала Ханна, когда женщины остались вдвоем на кухне. – Не значит ли это, что девочке суждена короткая жизнь?

– Нет, это чистое суеверие, – ответила Анна. Правда, и сама она под осень часто вспоминала старые сказки о том, что Бог любит убивать юных. Эта маленькая девочка была на редкость красива и умна.

Когда Юханна несколько месяцев спустя сделала свои первые шаги по кухне, обе женщины были несказанно рады.

– Никогда не видела я таких развитых детей, – сказала Ханна, раздираемая страхом и гордостью.

Бруман стал сильно уставать и зимой подолгу сидел на скамье в тепле жарко натопленной мельницы. Правда, злой кашель отпустил его и больше не донимал, и душа его просветлела.

– Никогда не видела его таким счастливым, – говорила Ханна.

– А я никогда не думала, что он знает так много сказок и что у него такой приятный голос, – вторила ей Анна.

Юханна много и часто смеялась, и смех ее был так похож на смех Рагнара, а Ханна думала: как странно, что младенцы, родившиеся ценой таких мук, оказались самыми светлыми, самыми солнечными из всех ее детей.

«Жил-был когда-то один нищий безземельный крестьянин, и родился у него сын. Но не нашлось никого, кто захотел бы отнести дитя к пастору, потому что они были такие бедные, что людям было стыдно иметь с ними дело. Тогда нищий завернул дитя в шаль и сам пошел с ним к пастору».

Йон рассказывал сказку о нищем и Смерти бессчетное число раз и на разные лады, но Юханна хотела слушать ее снова и снова. В конце концов она выучила сказку наизусть, и стоило Йону перепутать слова или что-то забыть, как Юханна тотчас его поправляла.

– Она еще мала и не понимает эту странную сказку, – сказала Ханна.

– Ну нет, она ее хорошо понимает, потому что очень старается, – возразил Бруман и рассмеялся, вспомнив, как в первый раз рассказывал сказку о Смерти. Ханну она так захватила, что женщина разлила на кухне таз с водой. Дело в том, что по дороге бедняк встретил Бога, который вызвался отвести его дитя к пастору. Бедняк сказал: «Не думаю, что мне хочется с тобой знаться, потому что ты несправедливый отец. Для кого-то ты делаешь много, для кого-то мало, мне, например, ты не подал милостыню. Нет уж, прощай».

Но тут начался маленький переполох, так как таз опрокинулся на пол, и Ханна принялась ползать на коленях, собирая тряпками воду. Она терла пол, выжимала тряпки и безудержно хохотала.

Смеялся и Йон.

Глаза Юханны засверкали от нетерпения.

– Потом, – сказала она, – потом он повстречал черта.

– Поздоровался черт с позорной шалью и спросил, нельзя ли ему проводить их к пастору. «О нет, – ответил бедняк, – ты так громко стучишь копытами, что я не могу с тобой идти. Так что не обессудь и прощай».

– Потом, – подсказала Юханна, – он повстречал Смерть!

– Да. И Смерть спросила его, может ли она проводить его к пастору. И смотри-ка, бедняк решил, что вполне достойна. «Ты, по крайней мере, ко всем относишься ровно, будь то богач или бедняк», – сказал нищий крестьянин.

Йон продолжил повествование, немного отклонился от темы, завел Смерть и крестьянина в лес, но потом все же привел их к пастору, где дитя благополучно окрестили.

– Теперь начинаются чудеса, – подсказала Юханна.

И правда, чудеса начались, потому что Смерть предложила бедняку пойти к ней домой: «Теперь ты последуешь за мной ко мне домой и увидишь, какой у меня двор».

Когда они подошли к дворцу Смерти, бедняк едва не ослеп. Ибо там горело ровно столько свечей, сколько людей живет на земле. Зажгли и еще одну свечу – свечу новокрещеного младенца.

– Постой, папа, постой, – прошептала Юханна. Ей хотелось еще задержаться в доме Смерти, найти там свою свечу и убедиться, что она большая и горит ровно, мамина свеча тоже была большая и хорошо горела, но она никак не могла найти папину свечку.

Сказка заканчивалась тем, что Смерть взяла бедняка к себе на службу, научила лечить людей. За службу Смерть пообещала вознаградить бедняка долгой жизнью. Бедняк прославился, стал богатым и хорошо жил до тех пор, пока не погасла его свеча.

– В доме Смерти, – произнесла Юханна, и в голосе ее прозвучало блаженство.

– Думаю, тебе надо ехать, – сказал Йон Ханне. – Никто не знает, когда еще удастся вам встретиться с Астрид.

– Неужели все так плохо?

– Да. Возьми с собой девочку, она уже все понимает.

Ханна кивнула. Она была согласна с Йоном.

Рагнар был пока дома, но скоро собирался в последний раз ехать в Фредриксхалл, попрощаться с тетей и Хенриксеном и собрать вещи. Из Фредриксхалла ему предстояло отправиться в Венерсборг и на двенадцать месяцев поступить на службу в Вестьётадальский пехотный полк.

Он был рад, что уезжает из Норвегии. Шел май 1905 года, норвежское правительство настаивало на полном отделении. Если король в Стокгольме будет и дальше препятствовать отделению, то стортинг объявит упразднение королевской власти в Норвегии и унии. В Швеции это называли революцией. Норвежцы спешно усиливали пограничные укрепления.

В газете Бруман прочитал, что шведский народ полон праведного негодования. Но здесь, в приграничных районах, люди в ужасе притаились в ожидании неясного будущего, хотя иногда слышались и язвительные замечания в адрес этих чванливых норвежцев.

Ханна никогда не воспринимала всерьез разговоры о кризисе унии, для этого она была слишком глубоко погружена в свои мелкие житейские заботы. Но, увидев, что приграничные районы кишат солдатами, что их много и в Фредриксхалле, Ханна не на шутку испугалась. Еще больше она испугалась, встретившись с мечущейся, словно птица в клетке, Астрид, которая так сильно нервничала, что не могла спокойно разговаривать. Черная кошка пробежала между нею и рыботорговцем, который теперь возненавидел все шведское.

– Наверное, мне надо уехать вместе с тобой, – сказала Астрид Ханне.

– Чепуха, – отрезал Хенриксен. – Ты теперь норвежка, и Норвегия – твой дом. Если ты боишься войны, то, поверь мне, здесь ты в куда большей безопасности, чем в Швеции.

С Рагнаром он был сух и неприветлив. Он даже свозил свояченицу с ее маленькой дочкой на укрепления в Фредрикстене, чтобы показать, какие они неприступные.

– Отсюда мы будем стрелять по шведским чертям, – сказал он.

Визит продолжался всего два дня. Когда они пересекли границу, Ханна вздохнула с облегчением и сказала Рагнару:

– Не могу понять, как ты мог здесь жить.

– Это было нелегко.

Ханна с удивлением увидела, что сын густо покраснел.

Рагнар коротко переговорил с Йоном Бруманом, прежде чем ехать на юг, в Венерсборг.

– Вам надо обустроить пещеру, отец.

Но Йон лишь грустно покачал головой.

В августе Рагнар получил свой первый краткосрочный отпуск. В то время в Карлстаде шли переговоры, на которых шведы требовали, чтобы норвежцы срыли не только новые укрепления вдоль границы, но также и старые крепости в Конгсвингерсе и Фредрикстене.

– Все, кажется, сошли с ума, – сказал Рагнар, говоря о том, что заграница заодно с Норвегией, что Англия объявила о признании независимости этой страны, а Россия и Франция выразили «серьезную озабоченность» намерениями Швеции в отношении двух старых крепостей.

Именно в тот раз он уговорил семью скрыться в пещере.

Лишь через несколько недель в Карлстаде удалось достигнуть договоренности. Напряженность на линии противостояния исчезла, люди по обе стороны границы с облегчением вздохнули, а консервативная газета, которую читал Бруман, перепечатала статью Яльмара Брантинга, которую тот написал для «Социал-демократа»:

«27 мая 1905 года личной королевской унии между Норвегией и Швецией исполнилось девяносто лет и полгода. То, что происходит сейчас, – это похороны, опись и раздел имущества. Мы должны разделиться и жить как братья».

– Были бы у власти социал-демократы, то к лету все бы успокоилось, – сказал Бруман Ханне.

– Ума у вас нет. Они бы весь народ сделали социалистами!

– Мне думается, что это было бы не так уж плохо.

Ханна несколько секунд пристально смотрела на мужа, прежде чем нашла подходящие слова:

– Так, значит, ты безбожник и цареубийца?

– Кто сказал тебе такую чушь? – спросил Йон и рассмеялся.

Юханна, сидевшая на полу со своей куклой, не забыла эту короткую перепалку.

Не только Йон Бруман все свое свободное время уделял девочке. Привязалась к ней и старая повитуха Анна – она учила Юханну женскому рукоделию и рассказывала ей занимательные истории.

Ханне просто не досталось места в жизни дочери. На долю Ханны выпало учить дочь послушанию и примерному поведению. Мать делала это основательно и немилосердно. Задушевности к отношениям матери и дочери это не добавило.

Юханне было пять лет, когда она научилась читать и писать. Узнав об этом, Ханна сильно переполошилась и расстроилась. Что скажут люди? Она знала, как люди третируют тех, кто отличается от них поведением и развитием. И что будет учитель делать с девочкой, когда она пойдет в школу?

Бруман посоветовал жене укоротить язык. Но все же он понимал, что доля правды в словах Ханны была. Он с симпатией относился к новой учительнице и поэтому пошел к ней и рассказал о Юханне.

Учительница, которая была сама так молода, что еще верила в свое призвание, рассмеялась и сказала, что никаких сложностей с умеющей читать и писать девочкой не будет. Она не самая плохая учительница и найдет чем занять девочку в то время, пока остальные будут учить буквы.

– Она станет чертить и рисовать, – ободрила отца учительница, – а я дам ей книги, которые она будет читать во время уроков.

Йон остался доволен этим разговором. Но и он, и учительница забыли о том, как отнесутся к Юханне другие дети. Девочке было трудно, она оказалась в одиночестве, с ней никто не дружил, ее особость стала причиной множества размолвок и ссор. По округе поползли сплетни, как Ханна и предсказывала.

Но девочка не рассказывала дома о своих школьных неприятностях. Мать могла злиться сколько ей угодно, это Юханна переживет легко, но она не хотела огорчать отца.

Когда Юханне исполнилось семь лет, умерла Анна, умерла без мучений. У нее появились боли в груди, и вечером в субботу Ханна увидела, как повитуха готовит себе болеутоляющее лекарство. Ханна внимательно следила за ее действиями и удивилась количеству белладонны и белены в напитке.

– По-моему, это слишком много, – сказала она.

– Я знаю, что делаю, – отрезала старуха.

Утром они нашли Анну мертвой. Бледная Ханна, оцепенев, склонилась над телом, дети, обступившие кровать, сопели, всхлипывали и шмыгали носами. Йон Бруман стоял поодаль, скорбно смотрел на мертвую Анну, прижав к себе Юханну.

– Теперь она у Бога, – прошептала Юханна, и Йон бросил взгляд на Ханну – примет ли она утешения от ребенка? Но Ханна не заметила его взгляд, она была погружена в свои странные мысли. Но она так никому и не сказала, какое питье приготовила себе старуха накануне вечером.

* * *

Однажды, когда уже таял снег, на мельнице произошло событие, которое обитатели ее не забыли до конца жизни. Это случилось во время обеда. Бруман вдруг стукнул кулаком по столу и крикнул: «Тихо!» В наступившей тишине все услышали грохот, гул и скрежет. Йон и мальчики поспешно выбежали из дома, решив, что что-то случилось с мельницей.

Плотину прорвало!

Но с плотиной все было в порядке. Они остановились на холме и только теперь поняли, что грохот доносится откуда-то с дороги, издалека.

Шум быстро приближался.

Ханна крепко прижала к себе перепуганную Юханну, решив, что это сам черт приближается в огненной колеснице, он едет, чтобы забрать их, несчастных людей, в преисподнюю.

Спустя минуту они увидели эту огненную колесницу. Через гребень холма перекатилась какая-то махина, движение которой сопровождалось грохотом, похожим на пушечную пальбу. Но управлял махиной не дьявол, а Рагнар. Махина спустилась с холма, и Рагнар со страшным скрежетом затормозил свой невиданный экипаж.

Наступила благословенная тишина. Все столпились вокруг с широко открытыми глазами и ртами. Никогда еще у Норвежских водопадов не было такой оглушительной тишины.

– Это автомобиль, – сказал Бруман. – Наш Рагнар, будь он неладен, добыл себе автомобиль!

Он засмеялся, и Рагнар, вылезший из своей махины, тоже стал смеяться. Отец и сын долго хохотали до слез.

Рагнар, отсмеявшись, обрел наконец дар речи:

– Маманя, дай мне что-нибудь кинуть в топку. Я голоден как волк.

Ханна, с трудом переставляя дрожащие ноги, пошла разогревать остывший обед, а все братья, жужжа словно пчелы, окружили удивительный экипаж.

– Ты купил автомобиль за собственные деньги? – спросил Бруман.

– Да, я начал экономить каждый риксдалер, когда еще работал у Хенриксена. Потом я хорошо зарабатывал на стройке в Гётеборге и к тому же получил наследство. Но теперь автомобиль будет кормить меня.

Йон не осмелился спросить, сколько стоит автомобиль. Тысячу, несколько тысяч? Рагнар ел и одновременно говорил с набитым ртом, и Ханна не отважилась сделать ему замечание. Город в устье реки Гёты растет. Фредриксхалл – просто жалкая дыра по сравнению с большим городом у моря. Строителям там живется хорошо, но беда, что город буквально завален древесиной, кирпичом и цементом.

– Транспорт не поспевает за развитием, – сказал Рагнар. – Лошади и телеги мешают движению на дорогах. Единственное решение – автомобили. Так что на отсутствие работы жаловаться не придется.

Ханна в целом хорошо понимала сына, но ее мучил один вопрос: на каком языке он изъясняется?

В конце концов она не выдержала и спросила. Рагнар рассмеялся и ответил:

– По-шведски, мама. Я наконец научился говорить по-шведски.

– Ты говоришь так, как пишут в книгах, – уважительно произнесла Юханна.

После еды Рагнар решил покатать на машине все семейство. Он предложил взять несколько матрасов и положить их в кузов, чтобы мужчины могли устроиться с удобствами.

– Мама сядет в кабину и посадит Юханну на колени.

Преодолеть свои предубеждения Ханна оказалась не в силах.

– Я никогда не сяду в эту дьявольскую повозку, и моя дочь тоже.

В кабину в конце концов сел Йон, а братья забрались в кузов. Юханна тихо плакала от горя, и Рагнар шепнул ей на ухо:

– В другой раз, малютка. Я не уеду отсюда, не покатав тебя.

Они вернулись через несколько часов и принялись наперебой рассказывать, как у окрестных крестьян, потерявших от изумления дар речи, отвисали челюсти, старухи голосили от страха, а дети вопили от восторга. Альвар Альварссон приподнял шляпу, когда Бруман вышел из машины, чтобы купить свою газету, а пастор лично подошел к ним, чтобы хорошенько рассмотреть диковинный экипаж.

– Я знал, что автомобиль должен появиться даже в этой глуши, – сказал он, – но не думал, что это произойдет так скоро.

Это понравилось Ханне, это было красиво. И когда Рагнар утром предложил покатать ее и Юханну, Ханна ответила:

– Я не хуже людей, хотя мне и трудно меняться.

Весна тысяча девятьсот десятого года началась в Дальслане незаметно, мягко просочившись между соснами. Не было резких перепадов, как обычно, когда весна делала решительный шаг, а потом, раскаявшись, отступала. Нет, она тихо кралась, и ни один подснежник не замерз от вернувшегося мороза.

Скворцы прилетели рано и уверенно обосновались на севере, где было на этот раз теплее, чем обычно. Шли дожди, светило солнце, подснежники сменялись фиалками. В одно майское утро зацвели клены, и медовый аромат окутал Норвежские водопады.

Йон Бруман стал уставать больше чем обычно, бродя с дочкой по лесу. Но усталость тяготила лишь тело, ум же его никогда не был таким острым, как теперь.

Они с Юханной наблюдали возвращение перелетных птиц на старые обжитые места. Когда ласточки только строили свои глиняные гнезда на крутых склонах оврагов Ульвклиппана, гагары уже высиживали яйца, а соколы учили летать вылупившихся птенцов.

Бруман просто радовался, а дочка впитывала новые впечатления как губка.

Этой весной Юханна стала религиозной. Это останется с ней навсегда, как навсегда становятся в молодости социалистами и безбожниками.

Так продолжалось до лета, когда Йон распрощался с состоянием своеобразной, необыкновенной радости, в котором пребывал до тех пор. Он чувствовал, что в нем сошлись, встретились жизнь и смерть. Он чувствовал, как они пьют за здоровье друг друга, словно старые товарищи, стремящиеся испытать приятное чувство легкого опьянения, которое охватывает человека после первого глотка.

Он не испугался, осознав эту связь, – это был проложенный им ручеек, из которого Юханна вволю утоляла свою жажду. Он чувствовал невероятное облегчение и одновременно заботу. Но забота эта не тяготила его, она была подобна светлой грусти, которая делает восприятие мира лишь глубже.

Несколько следующих недель он пытался собраться с мыслями и обдумать свою жизнь. Иногда ему казалось, что жизнь была к нему милостива и как следует о нем позаботилась. Но подчас итог пугал его. Испытывая муки совести, он думал о том, что двадцать лет не видел свою мать. Думал он и о сыновьях, которых упустил, и только заставлял их выполнять работу, слишком тяжелую для растущих организмов.

Но была и Юханна, девочка, исходившая с ним все лесные тропинки и берега озер. Может быть, эта его любовь была эгоистичной и ребенок остался беззащитным перед жестоким миром?

Юханне восемь лет. Столько же было его первой дочке, когда она умерла. Но эта девочка будет жить, она удачно родилась и выросла здоровой.

Спасибо за это Ханне.

Думал он и о Ханне. Удивительно, но Ханна была единственным человеком, перед которым Йон не испытывал никакой вины. Не то чтобы он был идеальным и безупречным мужем, во многих своих поступках в отношении жены он искренне раскаивался. Чувства вины не было, потому что Ханна ни в чем его не упрекала.

Он надолго задумался и в конце концов пришел к заключению, что тот, кто ждет от себя несправедливости, редко ее у себя находит.

Теперь надо было спуститься с небес на землю и привести в порядок дела. Йон подумал о Рагнаре. Мельница имела высокую ценность и была частью наследства, несмотря на то что теперь она подолгу простаивала из-за запустения хуторов в округе. В свое время это было достойное предложение.

Это было наследство из Вермлана.

Его вдруг поразила уверенность в том, что мать умрет, когда узнает, что он, ее сын, ушел из жизни.

Надо написать Рагнару. Им надо обстоятельно поговорить, пока еще не слишком поздно.

Насколько, однако, это спешно?

Рагнар приехал в конце июля. Рядом с ним в машине сидела женщина – бледная застенчивая горожанка.

– Красивая, – сказала Ханна.

Но Юханна, кроме того, заметила, что Лиза еще и добрая.

– У нее в Гётеборге швейное ателье, но посмотри, какая она нерешительная, не знает, хорошо ли выглядит, – сказала Ханна Йону. Он же с самого начала понял, что покорность Лизы касается только Рагнара, что она – из тех несчастных женщин, которые не знают меры в любви, и ответил жене:

– Из тебя, Ханна, никогда не получится добрая свекровь.

Но слово упало не на добрую почву. Ханна так и не смирилась со своими невестками – женами своих сыновей.

Йон привел в порядок комнату на чердаке, раскрыл раскладной стол и разложил на нем все свои документы. Жене он сказал, что попросил Рагнара приехать для того, чтобы тот помог составить завещание. Кроме того, он сказал, что хочет, чтобы и Ханна его прочитала, когда они с Рагнаром все обсудят. Увидев, как потемнели глаза жены, он попытался ее успокоить. Собственно, что еще может сделать муж, которому недавно исполнилось шестьдесят пять лет?

Ханна ничего ему не ответила, как обычно, прижала ладонь ко рту и деревянной походкой стала спускаться по лестнице.

Она все поняла, подумалось Йону.

Ханна почти ничего не говорила, пока она, Йон и Рагнар весь вечер сидели на чердаке за столом. Она не произнесла ни слова и тогда, когда Рагнар сказал, что если произойдет самое худшее, то ей и детям надо будет переехать в Гётеборг.

– Что вы на это скажете, мама?

– Мне надо подумать.

– Для мальчиков здесь нет будущего, – сказал Бруман. – Они не смогут прожить одной мельницей, ты же прекрасно это понимаешь. Да и тебе будет очень плохо сидеть в одиночестве в этой глуши.

– Тебе бы следовало еще пожить, – сказала она, но тотчас пожалела, что слова эти сорвались с ее губ. Рагнар долгим взглядом посмотрел на отчима. В этот миг ему стало ясно, что Бруман рассчитывает умереть до зимы, скорее всего осенью.

В горле у Рагнара застрял горький ком.

Но Бруман продолжал говорить как ни в чем не бывало. Настало время перейти к делу.

Прошлой осенью, когда Ханна была в лесу и собирала бруснику, здесь появился один инженер, обследовавший Норвежские водопады, и предложил Бруману сделать в плотине шлюзные ворота. Потом инженер сказал, что компания, скорее всего, выгодно купит у него шлюз. Они согласны выплатить пять тысяч риксдалеров. Наличными.

– Почему вы ничего не говорили раньше?

– Не хотел тебя волновать.

Ханна снова замолчала. Рагнар сказал, что обязательно свяжется с компанией. В голосе его слышалось явное облегчение.

Теперь надо было переходить к Вермлану. Бруман не знал, сколько может сейчас стоить хутор.

– Там сейчас начинается такое же запустение, как и здесь. Но моя мать едва ли долго протянет, все же ей уже девяносто восемь лет. Тебе, Рагнар, надо туда съездить и встретиться с моей сестрой Альмой. Она и ее муж – порядочные люди и не обманут тебя с наследством.

Он ни словом не обмолвился о своем предчувствии, что мать не переживет известия о смерти сына.

На следующее утро Рагнар, обливаясь с непривычки потом, писал завещание, с трудом выводя кривые буквы. Он просто записал все, о чем они говорили вчера.

– Надо попросить Лизу переписать все это начисто, – сказал он, и родители согласно закивали. Бруман долго молчал, но потом отважился спросить, скоро ли их пригласят на свадьбу. Рагнар покраснел и ответил, что они пока решили с этим повременить.

Прочитав переписанное завещание, Ханна признала, что Лиза действительно пишет красиво, как пастор. Позвали кузнеца, и они с Лизой расписались под документом как свидетели.

Укладывая после обеда вещи в автомобиль, Лиза видела, что Рагнар долго стоял с отчимом у крыльца и держал Брумана за руки. Глаза Йона предательски блестели, а Рагнар, не сдерживаясь и не стесняясь, плакал. Ханна тоже видела это и сразу вспомнила сцену, происшедшую много лет назад, когда незнакомый мельник протянул руку сыну шлюхи и сказал: «Ну здравствуй. Меня зовут Йон Бруман».

* * *

Когда свирепые осенние ветры начали срывать с кленов желтые листья, застарелый кашель наконец свел Йона Брумана в могилу.

Тогда, в первый и последний раз в жизни, дети видели, как их мать плачет. Ханна и сама удивлялась этому. Никогда не думала она, что в голове у нее скопилось так много воды. Она всхлипывала и плакала день и ночь, не переставая заниматься похоронами.

Никто в доме не обращал внимания на Юханну, которая сильно дрожала от холода.

– Поторопись, девочка! – крикнула ей Ханна перед самым началом церемонии. Только теперь она заметила, что дочка немилосердно мерзнет, и потрогала ее руки. – Иди надень большую кофту.

Ханна не обратила внимания на то, что девочка в ответ не произнесла ни слова.

Только когда пришел Рагнар, все объяснилось.

– Юханна онемела! – воскликнул Рагнар. – Вы что, не видите, мама?

Ханну пронзило острое чувство стыда. Рагнар взял девочку на руки и принялся ходить с ней вокруг гроба, ласково ее успокаивая. Девочка согрелась, но смотрела только в себя, видя там озера и водопады. Рагнар не смог заставить ее заплакать или заговорить.

В доме Ханна пекла хлеб и пироги, а Лиза накрывала на стол. Рагнар подошел к ней с девочкой на руках и сказал:

– Лиза, может, ты попробуешь?

Лиза не стала брать ребенка на руки, но девочка сама доверчиво взяла ее за руку, и они пошли к гробу, в котором лежал мертвый Бруман. Ханна хотела остановить их и уже открыла рот, но Рагнар опередил ее:

– Помолчите, мама!

Лиза спустила покрывало с лица покойного и сказала:

– Юханна, то, что лежит здесь, – не твой папа, это его оболочка. Сам он теперь ждет тебя на небе.

Это подействовало. Юханна расплакалась, прижавшись к чужой тете, и сквозь слезы прошептала:

– Я и сама так думала.

Они долго простояли у гроба, а потом Лиза сказала, что ей хочется, чтобы Юханна сразу после похорон поехала с ней в Гётеборг. Им будет хорошо вдвоем, и они будут ждать, когда следом приедут мама и братья.

Так они и сделали. На следующий день после похорон Рагнар, Лиза и Юханна поехали на вокзал, к поезду. В Эде Рагнар собирался найти инженера. Потом он снова вернется к матери и братьям.

– Чтобы покончить с самым тяжелым грузом, – сказал он.

В инженерной компании все прошло, против ожидания, гладко. Было решено, что покупка будет совершена до весны. Рагнар был доволен, когда ехал по старой разбитой дороге на север вдоль озера. Но больше всего он думал о том, что сказал ему на прощание Бруман: «Пообещай мне, что позаботишься о Юханне. Ты же видишь, она совсем из другого теста».

В поезде Юханна сидела на коленях у Лизы и думала, что вот она и начинается, новая страшная жизнь, начинается здесь, в вагоне, который несется сквозь тьму и ревет как чудовище.

На другой день после смерти Йона Ханна послала Эрика с печальным известием к Альме в Вермлан. Вернувшись, Эрик с удовольствием принялся рассказывать, какой в Бругордене замечательный хутор, сколько там пашни и какие обширные пастбища.

Йон никогда мне об этом не рассказывал, подумала Ханна. Но его уже об этом не спросишь.

Вечером того дня, когда уехал Рагнар, в дверь постучали. На пороге стоял человек, которого Ханна никогда прежде не видела, представившийся зятем Альмы. Он приехал с вестью о том, что в Бругордене в воскресенье наконец умерла старуха. Приедут ли они на похороны?

Пока гость устраивал лошадь в конюшне, Ханна поставила на стол жареную свинину и хлеб. Эрик растопил печку, и Ханна согрела постельное белье для гостя. На следующее утро она отправила на похороны двоих старших сыновей, но сама в Вермлан не поехала.

Гость кивнул в знак понимания. Расстались они друзьями.

Когда он уехал, Ханна долго сидела на покрытой холстом скамье и думала, как это странно, что старуха умерла ровно через неделю после сына.

В среду, двадцать второго апреля тысяча девятьсот одиннадцатого года, Ханна отправилась на соседний хутор, чтобы попрощаться с родственниками, приехавшими туда из Норвегии во время кризиса унии. С собой она привела коров, свинью и пять овец. Дорога далась ей тяжело, и Ханна была очень недовольна, несмотря на то что Ольссоны очень щедро заплатили ей за скотину.

Из Касы она пошла к пастору, чтобы он дал ей документ о переезде для представления в протестантской общине Хага в Гётеборге. Свидетельство должно быть выдано для нее и четверых ее детей. Разговор с пастором был коротким. Прощаясь с ним, Ханна заметила, что он трезв. Удивительное дело, но этот пастор, кажется, покончил с водкой.

Последний свой визит Ханна нанесла кузнецу и его жене. Оба уже давно состарились и с ужасом слушали новости о предстоящем строительстве электростанции. Ханна не стала задерживаться у них дольше необходимого. С порога она сказала, что, уезжая в Гётеборг, кое-что здесь оставляет – ковры, например, и некоторые другие вещи. Она сложит их в прихожей, и они могут взять то, что им понравится.

В глазах жены кузнеца вспыхнули жадность и любопытство. Идя к мельнице, Ханна думала, что нельзя оставлять хорошие вещи на радость этой Малин. Но потом вспомнила слова Рагнара:

– Не набирай с собой весь этот старый хлам. Возьми только самое необходимое.

Этим было сказано, что Ханна не имеет права ни тосковать по Водопадам, ни бояться будущего. Что может она взять из всего того, что было накоплено за все прошедшие годы?

Ханна выбросила все половики, одежду Брумана и два раскладных дивана с кухни. Потом она сильно в этом раскается.

Вермланскую мебель она возьмет с собой. Пусть только сын попробует хоть слово сказать против резного дивана, подумала Ханна, пусть только попробует ругаться.

Но когда Рагнар приехал на своей машине, он просто сказал:

– Матушка, в доме маловато места, и если вы захотите, то сможете продать диван и выручить за него неплохие деньги.

Когда все было погружено и привязано, когда мальчики уселись в кузове и устроились на диване со всеми возможными удобствами, Ханна вышла во двор и долго стояла там, глядя на дом, пороги и Длинное озеро. Потом она тяжело вздохнула, а когда садилась в кабину рядом с Рагнаром, он услышал ее всхлипывания.

– Вы плачете, мама?

– Уже нет, – ответила Ханна, хотя слезы струились по ее щекам.

– Через пару лет мы приедем сюда в гости.

– Нет, сынок, я никогда больше сюда не приеду.

Когда они отъехали от дома, Ханна спросила о Юханне, о том, как ей живется у Лизы в большом городе.

– Она теперь не такая жизнерадостная, как раньше, но довольна и крепко привязалась к Лизе.

– Так я и думала, – коротко сказала Ханна.

Они молчали, пока дорога вилась вдоль озера, а когда из-за горизонта вынырнул шпиль церкви, Ханна спросила:

– Когда вы поженитесь – ты и Лиза?

Рагнар покраснел, но голос его был ледяным, когда он ответил:

– Мама, не вмешивайтесь в дела, которые вас не касаются.

Такой ответ разозлил Ханну.

– Что, неужели мать не имеет права знать, когда ее сын женится?

Рагнару было стыдно за свою несдержанность, но он твердо стоял на своем:

– В больших городах все не так, как в деревне, матушка. В городе не интересуются, когда люди, которые любят друг друга и живут вместе, поженятся.

– Мне придется учиться многому, – удивленно сказала Ханна.

– Да, мама, в городе вы узнаете очень много нового.

Они проехали Эд, и теперь Ханна оказалась в совершенно незнакомой ей местности. Дальше Эда она никогда в жизни не ездила. У Венерсборга они сделали остановку и перекусили взятыми из покинутого дома бутербродами. Ханна долго смотрела на озеро Венерн, скользнула взглядом по горизонту, где небо смыкалось с водой, и спросила:

– Это море?

– Нет, матушка, море намного больше этого озера.

Он посмеялся над ее вопросом, и она решила больше ни о чем не спрашивать. Однако ей было трудно себе представить водоем, в котором было бы еще больше воды. Всю дорогу, пока они ехали по речной долине, Ханна молчала, не отвечая Рагнару, когда он расхваливал проносившиеся мимо красивые пейзажи.

Но когда они въехали на улицы каменного города, к Ханне вернулся дар речи:

– Да, такое не могло бы привидеться мне даже во сне.

До Железного рынка они медленно ползли между лошадьми и телегами, людьми и автомобилями. Для того чтобы произвести впечатление на мать и братьев, Рагнар выехал на улицу Линнея с ее импозантными фасадами, обогнул Старый рынок и выехал на Пушечную улицу возле Новых ворот.

– Народа так много, потому что работает рынок?

– Нет, здесь всегда столько людей.

– Господь всемогущий, – сказала Ханна. От вида города она не испугалась, скорее оживилась. Когда же они наконец через садовые ворота подъехали к большому муниципальному дому, Ханна уже сияла как солнце.

– Как… как шикарно, – сказала она, не сразу подобрав подходящее слово. – Где мы будем жить?

– Там, наверху, – сказал Рагнар и показал рукой.

Ханне подумалось, что он ткнул пальцем в небо.

– На третьем этаже с красивым видом на улицу, – с гордостью сказал Рагнар. – Лиза повесила на окна новые гардины, так что вы сможете занавешивать окна, чтобы никто не подглядывал.

– Это очень мило с ее стороны, – сказала Ханна. У нее с детства была слабость к занавескам и шторам. В следующую секунду одна из множества дверей распахнулась, и на улицу вприпрыжку выбежала Юханна.

Ханна пристально смотрела на дочь и думала: «Мое дитя, мое дорогое дитя». Потом она сказала:

– Какая же ты красивая!

– У меня теперь новые платья, городские. Мне сшила их Лиза.

Не то чтобы Ханне это пришлось по душе, но она сказала себе, что должна заставить себя полюбить Лизу, этого доброго человека.

В окнах и дверях показались любопытные глаза. Соседи смотрели, как они носили в дом вещи из машины. «У нас такой деревенский вид», – подумала Ханна. Ей стало стыдно и захотелось поскорее убраться с чужих глаз. Правда, ей не терпелось спросить, что это за длинные дома, стоящие в большом саду под каштанами. Оказалось, это туалеты и сараи для каждой семьи. Свои туалеты и сараи люди запирают собственными ключами.

– Как это шикарно!

Войдя в квартиру, они попали прямо в кухню, в отличную кухню с железной плитой, такой же, какой Ханна восторгалась у Астрид в Фредриксхалле. Была здесь вода, мойка и сток. Ханна слышала разговоры об этом чуде, о водопроводе, и вот теперь сама стоит у раковины и крутит кран, открывая и закрывая воду.

– И что, она никогда не кончается?

– Нет, мама, никогда не кончается.

– Боже мой!

В комнате была изразцовая печь и натертый до зеркального блеска пол. Как у господ, подумала Ханна.

Но самым замечательным, тем, о чем она будет с восторгом говорить много лет, чем будет восторгаться и чему радоваться, был электрический свет. Счастье, что на этот раз опростоволосилась не она, а Йон.

– Уже смеркается, мама. Я спущусь вниз и принесу керосиновую лампу.

– Не надо, – остановила его Юханна. – Смотрите, это делается вот так.

С этими словами она повернула установленный на стене возле кухонной двери выключатель, и кухню залил яркий свет.

Когда Ханна пришла в себя, оправившись от изумления, она подумала: как хорошо, что здесь нет Рагнара и он не увидел, как она стояла посреди кухни разинув рот. Рагнар ушел, чтобы купить еды и привезти домой Лизу. Они приехали с горячим супом, приготовленным Лизой, хлебом и маслом, купленными Рагнаром.

– Добро пожаловать в город, – поприветствовала Лиза.

– Ты очень добрый человек, – сказала Ханна. – Спасибо за занавески и за то, что так красиво одела мою дочку.

Лиза ответила, что все это не составило ей никакого труда, а, наоборот, доставило удовольствие.

– Завтра утром мы будем шить одежду и для вас, свекровушка.

– Да, здесь мне понадобится помощь, – призналась Ханна Лизе, которая даже не подозревала, какую невероятную фразу только что услышала.

Но сыновья все поняли и изрядно перепугались. Никогда в жизни они не слышали, чтобы мама говорила нечто подобное.

Вот так они поселились в однокомнатной квартире муниципального дома. Мальчики спали на раздвижном диване в большой комнате, а Августа устроили в прихожей, на современной раскладной кровати.

Посреди комнаты величественно расположился большой круглый стол, тоже очень современный, хотя вокруг него Ханна расставила старые вермланские стулья, которые, как ей казалась, отлично к нему подходят.

Ханна с Юханной спали в кухне. Здесь раскладные скамьи из Дальслана могли бы сослужить им неплохую службу, но Ханна утешала себя тем, что кухонный диван тоже был современным.

– Это ужасно, – жаловалась она Рагнару, – деньги утекают сквозь пальцы как вода.

– Ничего, мама, у тебя же есть средства.

Когда квартира была окончательно обставлена, Ханна пригласила соседок на кофе и дорогой, купленный в магазине торт. «Так здесь заведено», – сказала ей Лиза. Ханна нарядилась в новое, тоже купленное в магазине готовое – и модное – платье. Женщины пришли самые разные, но все искренне посочувствовали Ханне, узнав, что она вдова, их нисколько не раздражал язык, которым изъяснялась Ханна.

– Вы приехали из Норвегии?

– Не совсем так, – ответила Ханна. – Мы шведы, но жили на границе. Отец мой из Норвегии, да и моя сестра норвежка.

Гульда Андерссон, жившая в перестроенной кладовой, оказалась очень схожей по характеру с Ханной, и женщины сразу подружились. На следующий день Гульда спросила:

– Ты богатая или тебе придется работать?

– Ясное дело, что мне придется работать.

– Пекарне Асклунда на Рисосгатан требуются люди. Я и сама там работаю. Ты умеешь печь?

Ханна от души расхохоталась и сказала, что не стоит учить выпекать хлеб жену мельника.

Вот так Ханна стала работать в пекарне. Это был нелегкий труд. Начинали в четыре часа утра, но зато заканчивали в два часа дня, и Ханна могла уделить время дому.

Первого мая Ханна стояла у ворот Железного рынка и вдруг увидела красные знамена, развевавшиеся над марширующими людьми, которые пели: «Вставай, проклятьем заклейменный…»

Она до смерти испугалась.

– Они сумасшедшие, – сказала она Гульде, и та согласилась с подругой.

Еще больше она испугалась, когда однажды утром они с Гульдой шли по рынку и повстречали нескольких бледных как смерть баб с ярко накрашенными губами.

– Кто это?

– Проститутки, – ответила Гульда. – Они продают себя морякам в порту, а эти сейчас возвращаются домой.

Ханна долго молчала, но потом все же отважилась спросить:

– Ты хочешь сказать, что у них каждую ночь новый мужчина?

– Нет, у них за одну ночь бывает несколько мужчин. По-другому много они не заработают.

Ханна хотела что-нибудь сказать, но слов не было.

Но самое сильное впечатление на Ханну произвел мужчина, который опрашивал ее при приеме на работу в пекарню. Не то чтобы он был неприятным или высокомерным. Ханну поразила его бесцеремонность, при том, что он был довольно красив.

– Имя?

Ханна не сразу сообразила, что ответить.

– Ханна Ловиса Грета… Бруман.

– Замужем?

– Мой муж умер.

– Значит, вдова, – сказал мужчина и что-то записал на листке. – Время и место рождения?

Ханна молчала. Ничего более вздорного она не слышала ни разу в жизни.

Мужчина повторил вопрос:

– Когда и где вы родились, женщина?

Она знала, сколько ей лет и в каком приходе она родилась. Ее приняли на работу, выдали белую куртку и поставили лепить пшеничные плетенки. Плетенки у Ханны выходили красивыми и аккуратными, и мастера были ею довольны.

Скоро она вполне освоилась с жарой и женской болтовней, которая начиналась всякий раз, когда мастер выходил из цеха. Здесь было много похожих на нее женщин – крестьянские жены, разорившиеся хуторянки, многие из которых говорили на еще более чудовищной тарабарщине, чем она. Некоторым было труднее, чем ей, потому что дома их ждали маленькие дети.

Но допрос, пережитый ею в первый день работы, она не забыла. Каждый вечер она еще долго повторяла как заведенная: имя, семейное положение, время и место рождения? От звуков этих слов ей казалось, что она падает в котел великана-людоеда из Ульвклиппана. Кем же она, в самом деле, была, если никто не знал, что она Ханна, дочь Августа из Бротена, внучка богатого Эрика из Фрамгордена, жена мельника из Норшваттена?

Счастье, что она не была склонна к долгим рассуждениям. Но в ближайшие годы чувство потери опоры под ногами много раз становилось причиной разных неприятностей.

Пекарня была громадной, как королевский замок, выстроенный в виде большой круглой крепости с выступами. Все четыре крыла имели три этажа и были обложены красным кирпичом и украшены зелеными резными камнями. Здесь находился цех для выпечки сухого хрустящего хлеба «Деликатес», цех подового хлеба, сдобного хлеба, плетенок и венских булочек.

Самым лучшим из всех хлебных магазинов был магазин на углу Эфре-Хюсагатан и Рисосгатан.

Ханне предстояло очень многое изучить, очень многое понять, и часто новых знаний было так много, что они сразу не умещались в ее голове. Однажды Гульда попросила мастера показать Ханне мельницу, расположенную в верхней части пекарни. Здесь работал мельник и множество его помощников, здесь делали муку для хлеба разных сортов и видов.

– Откуда только берется энергия? – прошептала Ханна, и ей сказали, что энергию дает паровая машина, которая грохочет под сводами потолка сутки напролет, а машина вращает динамо, которое превращает энергию пара в электрический ток.

При виде такого чуда, подумала Ханна, Бруман бы упал в обморок.

Но самое замечательное изобретение Ханна увидела на втором этаже, и оно заставило ее потерять дар речи. Здесь стояла огромная тестомесительная машина, заменявшая тяжелый труд десятков женщин.

Они спустились вниз на лифте, который тоже изрядно напугал Ханну.

Ее сыновья болтались по городу и заполняли пустоту своего бытия водкой. Так же как их отец по субботам. Но водка не помогала им избавиться от страха.

Рагнар определил их на стройку, где рабочие принялись насмехаться над их деревенским произношением и белыми руками мельников. Сыновья бросили работу, вернулись домой и принялись наполнять свою жизнь новым – алкогольным – содержанием. Когда дело дошло до того, что они целыми днями валялись в кровати, Рагнар решил заняться ими всерьез. Они ответили на его увещевания издевательским смехом, началась драка, и любимые вермланские стулья Ханны превратились в обломки.

– Никогда, – кричал Рагнар, – никогда не думал я, что у вас нет ни стыда ни совести! Но у вас их нет. Что, мама должна кормить вас, взрослых балбесов?

Потом он выгнал их на улицу, вышел сам и запер снаружи дверь.

Ханна никогда не испытывала такого страха, как в ту ночь, которую она провела взаперти, в пустой квартире, пытаясь навести порядок после драки. Рагнар забрал с собой Юханну, сказав матери на прощание:

– Девочка поживет у нас до тех пор, пока вы, мама, не призовете к порядку ваших проклятых мальчишек.

Рагнар вел себя спокойнее, когда пришел к матери утром в воскресенье.

– Что вам принести, мама?

– Для начала выпусти меня отсюда. Я пойду искать мальчиков.

– Идите в полицию. Скорее всего, они в участке. Обычно полицейские хватают всех пьяных, которые слоняются по городу.

– Боже милостивый, – вздохнула Ханна и горестно покачала головой, вспомнив, что уж она-то лучше многих знает, что Бог совсем не милостив.

Она тщательно причесалась, надела лучшее свое платье, новую шляпку и направилась в полицейский участок на Сёдра-Аллегатан. Действительно, там, за решеткой сидели ее сыночки. Их отпустили, но прежде заставили записать на листке бумаги имена.

Кроме того, им присудили штраф.

– Если повторится еще раз, попадете в тюрьму, – предупредил их на прощание дежурный.

После этого Рагнар взял с собой Йона – самого старшего и сильного – на разгрузку и погрузку грузовиков.

– Я не так много зарабатываю, чтобы оплачивать твои штрафы, и если ты начнешь пить на работе, то я тебя просто убью.

Двух других братьев Рагнар отправил в порт.

– Это научит вас знать свое место, – напутствовал он их.

Ханна не отважилась вмешаться, но ночью очень плохо спала, переживая за сыновей. Это беспокойство не покидало ее весь следующий год. Однако сыновья пережили неприятности, стали сильнее и серьезнее. Все устроились на надежную работу, постепенно переженились, а пили теперь только по праздникам.

Жизнь Ханны стала очень одинокой. Дочь большую часть времени проводила с Лизой. Йон жил с ней, но разговаривали они редко и односложно. Правда, у Ханны была отдушина – Гульда Андерссон. Ханна часто говорила: «Если бы не ты, я бы жила как в одиночке».

С Лизой близкие отношения как-то не сложились, они так и остались друг другу чужими. Но Ханна нашла способ отплатить Лизе за оказанную ей помощь. Лиза не была настоящей невесткой, потому что Рагнар по-прежнему отказывался на ней жениться.

Но вот Лиза забеременела. В слезах она пришла к свекрови и пожаловалась на Рагнара. После этого Ханна решила серьезно поговорить с сыном. Они разговаривали долго, никто так и не узнал, что говорила Рагнару мать – наверное, рассказывала о незавидной судьбе незаконнорожденных детей, которую он испытал на собственном опыте.

Как бы то ни было, после этого разговора Рагнар сказал Лизе, что готов жениться.

– Но ты должна понять, – добавил он, – что изменить меня невозможно, уж очень я падок на баб.

Лиза была благодарна.

Ханна сильно переживала по поводу разбитых вермланских стульев, но с помощью Гульды купила и затащила в дом новый диван. Собственно, места в комнате для него не было, но обе женщины посчитали диван очень стильным.

Сыновья, пока жили с ней, приходя домой, сваливали на диван грязную рабочую одежду. Ханна стонала и ругалась, недоумевая, почему Юханна не убирает за братьями. Дочь все больше и больше замыкалась в себе, но мать этого не замечала. Она вообще закрывала глаза на то, что в ее доме было неуютно из-за постоянных ссор и пьянок по выходным и праздникам. К тому же у Ханны стала сильно болеть спина.

Боль начиналась в лопатках и распространялась вниз по позвоночнику. Сначала Ханна думала, что это пройдет само собой, но потом узнала, что спина болит почти у всех женщин, работающих в пекарне. И у всех с годами эта боль становится все сильнее и сильнее.

Придется терпеть, решила она. И никогда не жаловалась на боль мастеру, боясь, что ее уволят.

Лиза родила, и это событие чудесным образом подействовало на Рагнара. Он был так рад мальчику, что проводил с ним все свободное время, и, естественно, его оставалось все меньше и меньше на мать, братьев и сестру.

Годы летели. Началась мировая война, а с ней и перебои с едой. В Хаге произошли голодные бунты, подавленные полицией и войсками. Люди не скрывали своей ненависти к королеве-немке, которую обвиняли в том, что она ворует продовольствие в Швеции и тайком отдает его своему сумасшедшему кайзеру. Ханна стойко переносила боль в спине и благодарила судьбу за то, что работает в пекарне, где часть зарплаты выплачивали хлебом. Она и ее дети не голодали. Потом пришла испанка, и Ханна снова возблагодарила судьбу за то, что страшная болезнь обошла стороной ее семью.

Юханна тем временем окончила школу и могла теперь помогать матери по хозяйству. В доме стало тише, так как сыновья наконец разъехались. Квартира приобрела более опрятный вид. Но ужиться вместе мать и дочь так и не смогли. Юханна выросла дерзкой и упрямой, в ней не было доброты и покладистости сыновей. Она упрекала мать за глупость и необразованность, постоянно поправляла ее речь, ругала за суеверия и убеждала начать думать. Поначалу Ханна пыталась защищаться словами. Но из этого ничего не вышло, потому что у Юханны было больше слов и голова у нее была светлее.

Она всегда была умнее других, с горечью думала Ханна.

Когда Юханна, вступившая в социал-демократическую партию, приняла участие в первомайской демонстрации, Ханна попыталась ее пристыдить.

– Ты совсем сошла с ума! – кричала она на дочь.

– Не вам, мама, об этом судить, – кричала в ответ Юханна, – потому что у вас ума никогда не было!

С годами спина болела все сильнее и сильнее, Ханна сгорбилась, ей стало тяжело ходить. Но она продержалась на работе до пенсии, а потом, впервые в жизни, смогла по-настоящему отдохнуть. У Ханны был свой взгляд на народную пенсию, которую она теперь ежемесячно получала. «Стыд и позор, – говорила она Юханне, – платить такую маленькую пенсию – как будто я не заработала больше». Но сказала она это только один раз, потому что Юханна пришла в такое бешенство, что Ханна не на шутку перепугалась.

Потом Юханна вышла замуж, а Гульда Андерссон умерла.

У Ханны стало так много внуков, что она уже не могла их всех упомнить. Хорошо знала только противную дочку Юханны. Эта девочка с колючим оценивающим взглядом была нездоровая, худущая и уродливая, да и волосы у нее были редкие и жидкие.

В сороковые годы в Кунгсладугорде был построен дом престарелых, и Юханна смогла устроить туда мать. Ханне очень понравилось ее новое жилище – это был настоящий рай с ванной, туалетом, горячей водой и центральным отоплением.

– Что же я буду делать, если эту комнату не надо топить?

– Отдыхайте, мама.

Она принялась отдыхать, но занятие это оказалось скучным и неприятным. Читать Ханна умела, но быстро уставала разбирать буквы, а от этого переставала понимать содержание. Несколько раз она пыталась слушать радио, но речь дикторов и музыка ее раздражали.

Напротив, кино – кинематограф, как она его называла – ей нравилось. Сыновья возили ее в кино часто, всякий раз, когда выкраивали для этого время, но Юханна ходила с матерью очень редко. Она терпеть не могла Оса-Ниссе и стеснялась громкого голоса матери. Истинное мучение начиналось, когда на экране целовались. Ханна округляла глаза и восклицала на весь зал: «И вам не стыдно?» Публика покатывалась со смеху. Замечала ли это мать? Едва ли, думалось Юханне.

Со временем Ханна сильно растолстела. После долгих препирательств Юханна все же смогла показать мать врачу, который сказал, что у Ханны какое-то заболевание желудка, которое можно легко устранить операцией. Слова врача были для Ханны как удар обухом по голове – она всегда боялась операций и больниц. После посещения врача Юханне пришлось пообещать матери, что та будет ухаживать за ней дома, когда Ханне придет время умереть.

– Я не доставлю тебе много хлопот.

– Не волнуйтесь, мамочка, все будет хорошо.

Когда Август покончил с собой, с Ханной творилось что-то страшное. За месяц она постарела на десять лет.

Но она до конца сохранила полную ясность ума и прожила больше девяноста лет. Ровно через неделю после ее смерти, участвуя в охоте на лося в Халланде, погиб Рагнар.

Как и его отец, он был убит случайным выстрелом.

Но на свете уже не было никого, кто помнил бы о Рикарде Иоэльссоне и его смерти во время охоты на медведя в лесах Дальсланда.

Анна. Интерлюдия

Анна сидела в кабинете, положив перед собой толстую синюю записную книжку. На переплете было написано «Юханна», а на первой странице красовался подзаголовок: «Попытка понять, как надо вести себя с матерью, не лишая себя благосостояния и не жертвуя собой».

Сейчас Анне показалось, что такое название звучит несколько претенциозно.

На первой странице было несколько разрозненных, не связанных между собой записей. Все остальные страницы были пусты. «До цели мне еще очень далеко», – подумала Анна.

Она закрыла синюю книжку и открыла серую папку – сто заполненных текстом страниц формата А4 – записи, письма, газетные вырезки. На переплете было написано «Ханна».

Бабушка, мамина мама.

Анна начала с церковных книг в Дальслане. Тогда это было для нее приключение – посмотреть, как ее род ветвился в той местности, прорастал в Норвегию, распространился до Гётеборга и Америки. Потом она бродила по берегам Длинного озера и всерьез попыталась открыть для себя непостижимую тайну этого прекрасного пейзажа.

Вернувшись домой, она продолжила свою охоту в библиотеках и архивах, читала фольклорные исследования, плакала над судьбой своей бабушки, которую с самого детства считали порченой девкой. Рунического колдуна и его магию она отыскала в старой газетной вырезке и подивилась тому, как долго пережитки и суеверия сохранялись в отдаленных приграничных районах. Она штудировала экономическую историю района и попыталась уловить и представить себе, что стояло за скупыми строчками церковной книги: четыре старших сестры и брата бабушки умерли от голода в неурожайные годы.

Она перелистала груду книг о родных местах, книг, хранившихся в церковных приходах, рассеянных по берегам озера. В этих книгах писали о старых людях, о воскресеньях, праздниках и тяжких буднях, продолжавшихся не часы, а месяцы. В этих книгах Анна находила истории о простых людях, но чаще о людях необычных, о которых долго помнили в родных краях. Мирный свет пронизывал воспоминания о трудных временах, сквозь строчки просачивалась печаль по навсегда утраченному.

Сама она теперь сидела у большого окна своего кабинета и с десятого этажа смотрела на расстилавшийся внизу городской пейзаж. Стояла осень, серый свет падал на бесцветный мир. Кое-где между высокими домами торчали редкие уцелевшие деревья. Они выглядели как игрушки, небрежно брошенные на землю ребенком, утомившимся игрой со строительным конструктором.