Джон Кеннеди. Рыжий принц Америки

* * *

В ту ночь 29 мая 1917 года, с которой мы начали этот рассказ, когда готовый ко всему джентльмен в домашнем костюме, прервав молитву, открыл дверь на стук, Джо Кеннеди — а это был он — узнал, что только что, в три часа пополуночи, у него родился второй сын.

Джозеф Патрик Кеннеди, сын хозяина бара и теневого босса, делец и финансист, благодарил Господа Бога и Деву Марию за то, что сохранили жизнь жене и даровали ему сына.

Вскоре мальчика нарекли Джоном Фицджеральдом — в честь Евангелиста Иоанна и отца Роуз, Медового Фитца. А дома сразу стали звать Джеком.

5

Прошло чуть больше месяца с тех пор, как Штаты вступили в Первую мировую войну.

Эскадры и транспорты с войсками плыли в Европу, но Джо не взял винтовку, не надел каску. Он стал помощником директора компании «Бетлехем Стил», строившей по госзаказу боевые суда. В армию оттуда не брали. А вскоре война завершилась, и Джо двинулся прямиком к своему первому миллиону — ринулся в круговерть Нью-Йоркской фондовой биржи. Финансовый рынок требовал особого стиля. Но он уже научился копировать манеры поведения янки. Его приметили — сделали главой инвестиционного отдела банка «Хэйден, Стоун энд компани».

Вскоре Джо стал сам играть на бирже. И добился там уважения. Он рисковал, много терял, но возмещал с лихвой. О нем говорили: вот кто умеет делать деньги. Этому помогли два обстоятельства: в начале 20-х он понял, сколь важным искусством становится кино, и купил сеть кинотеатров — тридцать один зал, — а на прибыли от биржевых операций стал финансировать киносъемки. Вскоре он уже контролировал ряд кинокомпаний, реструктурировал их и продал с выгодой. Выступал он и как продюсер — вложил деньги в картины с участием суперзвезды Глории Свенсон. Впрочем, прокат одной отменил: верный католик не счел возможным пустить на экран сцену совращения монахини. Но от романа с Глорией не отказался.

Вообще, Джо отличала немалая склонность к амурным приключениям. Как это вязалось с его усердием католика? Бог весть. Слаб человек…

Что же до бизнеса, то фондовая биржа конца двадцатых годов — рай для отважных дельцов и аферистов — была как раз для него. О Джо заговорили как о крутом брокере, авантюристе и человеке экстравагантных взглядов. Он подтвердил эту репутацию, поддержав на президентских выборах 1924 года «Партию прогресса» — крайних либералов[3] Роберта Ла Файетта и Бертона Уиллера, выступавших за права профсоюзов, низкие налоги для бедных и национализацию ряда отраслей. Ла Файетт и Уиллер взяли на выборах всего 17 % голосов. Но у Кеннеди были миллионы, и причуды ему прощали.

Когда в 1929-м Уолл-стрит погрузилась в кошмар, а страна — в Великую депрессию, и брокеры скакали из окошек небоскребов, он делал деньги на спиртном и недвижимости, руля столь экзотическими аферами, что только сам мог бы рассказать, что в них было к чему. Говорят, среди них были и незаконные операции с импортом виски, но его причастность к ним не доказана.

Так или иначе, пришел день, когда капитал, образование и воспитание, полученное в доме, где главным делом была политика, направили его амбиции в эту сферу. Но не туда, где заключают сделки средней руки. С миллионами в кармане Джо желал вершить судьбы страны.

Его отец был видным демократом. И в 1932-м Джо ставит на Рузвельта и вносит в его фонд сперва 15 000, а затем 50 000 долларов. По тем временам — немалые деньги.

Впрочем, говорят, он пожертвовал больше, но — тайно.

Рузвельт одолел бывшего президента Гувера, чья репутация была подорвана депрессией. Но дело не в этом (предотвратить крах биржи и спад экономики тогда не смог бы никто), а в том, что Рузвельт нес стране новую энергию. Хотел мобилизовать ее на борьбу с кризисом и отчаянием. Ведь депрессия была не только в экономике. Для людей экономика была почти пустым звуком. Депрессия прокралась в умы. Пора было пробудить в них стремление к переменам. А значит — воображение. Побудить вообразить новую Америку. И себя в этой Америке. Здесь была суть рузвельтовской New Deal — Новой сделки, известной в России под именем Новый курс.

Так перевели название проекта Рузвельта в СССР. Просто потому, что его жителям слова «Новая сделка» были бы не понятны: что за сделка? с кем? А в Штатах не было ничего яснее: до кризиса власть и общество, элиты, средний класс и наемный труд жили по правилам прежнего социального договора, старой сделки о предельно свободном рынке, где кто сильнее — тот и прав, кто смел — тот и съел, кто первый встал — того и тапки. Ее заключили еще при Аврааме Линкольне — в пору первого промышленного переворота, мощного роста индустрии и сельского хозяйства — бурного развития ничем и никем не ограниченного капитализма.

Но срок той сделки истек. Завершился крахом биржи и катастрофой хозяйства. Пришла пора предложить обществу новую сделку. На других условиях. Это и сделал Рузвельт.

«Дело Рузвельта и его команды не было и не могло быть ремонтом, восстановлением, — писал об этом проекте философ Сергей Чернышев. — Они воссоздали на новой основе, возродили национальную жизнь, ее дух и тело… Материалом… была ткань отношений собственности. Здесь он (Рузвельт) открыто выступал как наследник Томаса Джефферсона[4]. Впрочем, люди хотят не столько иметь собственность, сколько свободно пользоваться ее плодами для самореализации. Рузвельт вслед за Джефферсоном ставил право на жизнь, свободу и стремление к счастью выше права свободно распоряжаться собственностью».

6

Такой подход обусловил политику, меры и проекты администрации Рузвельта по выводу страны из Великой депрессии. Этот процесс можно назвать массовой социальной реабилитацией. Или психотерапией. Для него характерно деятельное использование гуманитарных технологий: всем известны и регулярные радиобеседы Рузвельта с народом, и серии голливудских кинолент «терапевтической» направленности, внушающие зрителям оптимизм, веру в себя и в Америку. И все же корневой сутью Новой сделки стал мощный, искренний призыв: изменим страну и себя. Только так можно победить кризис. Этот призыв сторонники Рузвельта транслировали по всем доступным каналам. И люди его услышали. И поверили ему. Увидели: Рузвельт действительно хочет менять Америку. И знает как.

В числе тех, кто поддержал его в этом деле, был и Джо Кеннеди. В ответ президент назначил его главой нового федерального ведомства — Комиссии по ценным бумагам и биржам, призванной восстановить доверие инвесторов к фондовому рынку, регулируя торговлю финансовыми инструментами. Опыт рискового брокера пригодился: Джо грамотно поставил работу и получил новое назначение — стал главой Морской комиссии, ведавшей торговым флотом и коммерческим судоходством.

Это не значит, что их отношения с Рузвельтом был просты и радужны. Так, Джо не одобрил «пробитое» президентом налоговое законодательство. Но в ходе кампании 1936 года он снова внес в фонд партии солидную сумму плюс написал и издал книгу «Я за Рузвельта», сыгравшую, как считали многие, немалую роль в предвыборной агитации.

В книге Джо разъяснял спасительность Новой сделки и важность переизбрания Рузвельта для закрепления успехов в борьбе с кризисом. Особое значение имело то, что писал это успешный бизнесмен. Тем жестче он критиковал «фанатичные, слепые и иррациональные предрассудки», мешавшие «финансовой аристократии» поддержать реформы, основанные на фундаментальных ценностях Америки: свободе, частной инициативе и равенстве возможностей. Он приветствовал Рузвельта, утверждая, что «у государства нет более благородной задачи и более высокой обязанности, чем забота о нуждающихся гражданах».

И задавал оппонентам простой вопрос: зачем голодному выборы?

А недругов президента звал «новыми Бурбонами». Для многих эти слова звучали странно в устах дельца, разбогатевшего на рискованных, а то и сомнительных сделках.

Ну, а Рузвельт назвал книгу «крупным вкладом в экономическое и политическое образование» американцев.

7

Джо становился видной фигурой. Отстаивая политику Новой сделки, он являл образец политика и бизнесмена с убеждениями — наследника славных традиций демократической партии.

С другой стороны, он не был совсем чужд консерваторам. Уж такой это был человек: с одной стороны, дружил с кардиналом Пацелли — будущим папой Пием XII — и крайне правым медиамагнатом Херстом, а с другой — с людьми Рузвельта Томом Коркораном и Беном Коэном; в частной жизни был ирландцем-католиком, а в бизнесе и политике играл по правилам янки-протестантов.

Что ж, похоже, это мало беспокоило Джо. У него были убеждения, была позиция. Но они не были просты. Как не был прост он сам. Он понимал, что в глазах многих является чуть ли не аферистом. Но знал и о том, что многие его черты и свойства оправдывал успех. Такова психология американцев. Его беспокоило одно: деловые и политические элиты, в среде которых ценили простоту и одномерность, не принимали Джо полностью.

Но, несмотря ни на что, он шел свои путем. Продолжал дело отца. И не только в бизнесе. Джо стал лидером второго поколения клана. Династии, начало которой положил Патрик.

И он — Джозеф Кеннеди-старший — принял миссию утвердить этот клан в американской политике, поручив в этом главные роли своим наследникам — четвертому поколению американских Кеннеди.

8

— Сэр… — за дверью стоял доктор, а рядом горничная.

— Да, доктор.

— Мистер Кеннеди, сэр! Все в полном порядке. У вас родился сын.

— Как чувствует себя миссис Кеннеди?

— Хорошо. Насколько это возможно. Хотя ей пришлось немало потрудиться. Она у вас молодец!

— Благодарю. Прекрасно.

Джо одернул жилет.

— Я могу видеть ее и мальчика?

— Да, сэр. Но, думаю, лучше обождать.

— Да, конечно… Роуз, должно быть, очень слаба. Пожалуйста, передайте миссис Кеннеди мою душевную признательность. Скажите, что я нежно ее люблю. Мы увидимся завтра.

— Да, сэр.

Дверь затворилась. Джозеф Кеннеди обратился к распятию. Перекрестился открытой ладонью слева направо, как принято у католиков, и молвил: «Слава Тебе, Господи! Благодарю тебя, Матерь Божия!» В миг молитвы голос его дрогнул.

Утром 29 мая 1917 года Джозеф Кеннеди увидел своего второго сына.

И нарек его Джоном.

Глава вторая. План

1

Главную роль в своем сценарии отец отводил старшему сыну Джо.

Он рос крепким, смышленым мальчиком. А главное — был старшим сыном.

Во-первых, несмотря на весь свой либерализм, Джо-старший был верен ирландским традициям, держался старых, испытанных правил: первым среди детей должен быть старший сын. Во-вторых, в его голове уже начал складываться стратегический план утверждения клана Кеннеди в высшей элите Америки. И он распределял детей по местам именно в этом проекте.

Потому-то именно в Джо отец увидел предназначение: стать лидером, стать лучшим — самым умным, образованным, сильным, деловым, самым блестящим — претендентом на корону. А для этого нужно было в совершенстве овладеть боевыми искусствами политики и бизнеса, общения и обаяния, социальной, светской и академической жизни. Возглавить и повести за собой всех сыновей и дочерей.

Ну, а Джон (он же Джек) по ранжиру шел следующим. Ему тоже было отведено весомое место в плане. И хотя физически он был слаб — четырежды тяжелая болезнь ставила его на грань смерти, да и одна нога была короче другой, — отец верил в него и говорил: «Джеку предстоит крайне важная миссия. И он справится с ней. Я сделаю из него бойца. Настоящего Кеннеди».

Отец учил его всю жизнь. И всю жизнь он был и Джоном, и Джеком[5]. Так будет и в книге.

* * *

Здесь, в безмятежном пригороде, провел Джон-Джек ранние годы жизни.

Меж тем благополучие семьи росло, как и она сама. Дом в Бруклайне становился тесноват, и вскоре Кеннеди переехали на солидную Абботсфорд-роуд в огромный дом со старомодным высоким крыльцом, террасой и обширным и ухоженным садом, походившим на маленький парк. О, как славно там было играть в прятки-салки-догонялки! А в плохую погоду всем хватало места в обширной гостиной у старого камина, где было уютно и летом, когда огонь не разводили.

Отсюда Джон и пошел в школу «Декстер», где уже учился Джо. Других католиков там не было.

* * *

Соединенные Штаты создали протестанты, британские пуритане, лютеране, баптисты и представители других конгрегаций, отколовшихся от католической церкви. Нередко они бежали за океан от преследований и жестокостей средневекового папизма. И несмотря на то, что со временем население всерьез пополнилось за счет иммигрантов-католиков — поляков, итальянцев, баварцев и ирландцев, — протестанты оставались и остаются большинством жителей страны. Они же составили высшее общество так называемых «ос» — WASP[6] — белых протестантов-англосаксов, первыми занявших ключевые посты в политике, бизнесе и на государственной службе.

Католики не были изгоями или угнетенным меньшинством, но много лет оставались людьми как бы не первого сорта. И хотя в городах вроде Чикаго, Нью-Йорка или Бостона они составляли изрядный процент населения и имели хорошие шансы преуспеть — на уровне страны, особенно в политике или армии, возможностей имели мало, что не раз подтверждала практика.

Случалось, в элитных школах мальчишки-протестанты объединялись против немногих католиков, превращая их жизнь в сущий ад. Но, бывало, получали такой отпор, что уж и не лезли.

Впрочем, ни Джо-младший, ни Джек обычно не сталкивались с такими проблемами.

* * *

Порой Медовый Фитц брал их на матч Red Sox — знаменитого бостонского бейсбольного клуба «Красные чулки». Или вез в парк — кормить лебедей.

Как-то он взял Джека и на работу — на встречи с избирателями, где говорил огненные речи и, пританцовывая под оркестр, шагал во главе сторонников (как-то во время речи соперника по сигналу деда музыканты грянули марш, заглушив все слова).

Так вот, ярчайшее воспоминание Джека — объезд избирательных округов в 1922 году. Медовый Фитц баллотировался в губернаторы и буйно вел кампанию, колеся по штату. Случалось, пятилетний малыш был первым слушателем его выступлений. Не понимая ни слова, он, возможно, уже тогда уловил интонации, жесты и дух публичной политической речи, мастером которой стал впоследствии. Бравурная музыка, приветственные крики, транспаранты и флаги стали в его детском сознании первыми и, возможно, главными впечатлениями.

2

Мама Роуз считала, что дети должны знать историю и расти патриотами. И потому возила мальчиков и в Плимут-Рок и на Банкер-Хилл[7] — осваивать систему ценностей тех, на кого ровнялась семья, — янки. И не только как на элиту, но и основателей страны, давшей приют предкам Фицджеральдов и Кеннеди. Быть как янки в мире янки, быть своими среди янки, оставаясь ирландцами, — таков был один из стратегических ориентиров, заданных Джо-старшим.

Ни Фитца, ни Патрика эта среда не приняла. Сам Джо нагло ворвался в нее с решимостью торпеды. И детям надлежало наступать. Только наступать. Продолжить дела дедов, к которым относились с трепетом. По воскресеньям они, празднично одетые, навещали дедушку Патрика. «Шуметь при нем мы не смели. Боялись даже перемигнуться», — вспоминал Джон.

Но вскоре Джо перевез семью ближе к Нью-Йорку — мировой столице биржевого торга, в Ривердейл — аристократический пригород на берегу Гудзона. А затем — в Бронксвилл, где их соседками были старушки — вдовы генералов Гражданской войны Улисса Гранта и Роберта Ли[8].

Отец устроил в доме кинозал, а лужайки приспособил для бейсбола и футбола. Он считал, что спорт воспитывает волю и командный дух. Побуждает планировать и строить тактику. Учит побеждать. Умение держать удар, давать сдачи и побеждать Джо считал главным для детей.

Школа тоже считалась важным делом. И Джек старался. Был вежлив и усидчив. Мать, следя за его успехами, часто общалась с учителями. А отец нередко звал педагогов посмотреть новый фильм в своем домашнем кинозале.

Его операции оставались рискованными, но он процветал. Помня о своей трудной юности, он обеспечил малышам уютное детство. Они не знали забот и трудов, кроме школы и спорта. Даже девочки любили соревнования. Кроме разве что Розмари, которая росла задумчивой и молчаливой. Зато резвушку Кэтлин прозвали Кик[9]. Упорством она не уступала братьям.

3

А те старались во всем соответствовать ожиданиям отца.

В пятом классе Джек впервые показал талант дипломата и политика. Он направил отцу записку под названием «Прошение о повышении». В этом своеобразном сочетании политической петиции и дипломатической ноты говорилось: «Я получаю 40 центов на расходы. И раньше враз истратил бы 20 центов, оставшись ни с чем… Но теперь я скаут, и мне нужны фляги, рюкзаки, одеяла, фонарики и все такое. Эти вещи прослужат годы, не то что шоколадное мороженое… Итак, прошу повысить мой бюджет на 30 центов. Они нужны для покупок покупки. И вообще…».

А в тринадцать лет Джон уже учился в католической Школе Кентербери в Коннектикуте. Первую разлуку с домом он пережил непросто, но уже вскоре освоился в новой жизни. «Похоже, я вернусь довольно благочистивым», — писал он матери. Но исправно посещая часовню, он не забывал о спорте: «Сегодня у нас была тренировка по футболу»… А отцу писал: «Проходим «Айвенго». Я помню все эпизоды книги — за контрольную по ней я получил 89 (по пятибалльной шкале — пять с минусом), но не помню, где мои перчатки, билеты в кино, спортивная форма…».

Он преуспевал в спорте. Бейсбол, баскетбол, легкая атлетика… 50 ярдов[10] проплывал за тридцать секунд. Придет день, и это спасет ему жизнь.

Но пока жизнь была легка. Для Джека. Но не для страны. Шел 1930 год, в штатах свирепствовала депрессия, а Джон писал отцу: «Я только что узнал про крах рынка. А еще мне нужны бейсбольные мячи…».

Учился он шаляй-валяй. Хоть и преуспевал в спорте, истории и литературе. А вот латынь, изучению которой в католических школах уделяют особое внимание, ему не давалась. Ну что ты будешь делать! Получить по ней выше 55 баллов (три с минусом) было выше его сил. Он бился над древнеримскими пословицами и неправильными глаголами, но толку было мало. Впрочем, год завершил приступ аппендицита, и Джек так и не доказал, что может с ними справиться.

Поправившись, он поступил в «Чоат Розмари Холл» — частную школу с суровым конкурсом (там и теперь готовят в элитные университеты). За несколько лет до того здесь учились его будущие партнеры в политике Эдлай Стивенсон и Честер Боулс. А также брат — Джо-младший.

4

Отец понимал: ребята должны уметь ориентироваться в пространстве куда более широком и жестком, чем среда католических школ. В Чоате его сыновья состязались с детьми видных янки. Впрочем, в школе царила веротерпимость и Джон спокойно ощущал себя католиком.

«Я причастился, — писал он маме. — Молитвенник получил. И еще… Пришлите, пожалуйста, кашемировый шарф, а то здесь жуткий холод». А также «пуловеры, галстуки, грампластинки и шоколадный пирог со взбитыми сливками».

Жил он в кирпичном доме викторианского стиля близ квартиры коменданта, и по воскресеньям его обоняние тешил чудный запах вафель, что пекла комендантша. А кроме того, комендант был тренером футбольной команды и утверждал в ней дисциплину, гоняя мальчишек веслом. Спустя годы Кеннеди посетит Чоат, чтобы принять титул Выпускник года, и, приветствуя своего бывшего наставника, напомнит: «Вы ведь так ни разу не догнали меня, верно?»

В элитных школах Новой Англии ценят быстрых и ловких парней. Джон враз завоевал популярность, хотя, как и прежде, не блистал оценками. Но английский и история были в порядке. И хотя на учительском жаргоне его звали «джентльмен Си» — середнячок, его вежливость и покладистость вызывали симпатию. Шестьдесят четвертый по успеваемости из ста двенадцати — таков был его ранг среди выпускников. Но товарищи верили в него и подтвердили это, присудив титул «готового к успеху».

Но отца не устраивала готовность. Он хотел успеха. Очевидного и несомненного. О чем и говорил, когда во время каникул Джек приезжал в новый дом Кеннеди в городке Хианнис-Порт на мысе Кейп-Код. Они оба любили этот дом, с окнами на долгий пляж. Здесь во время теннисных матчей и мужских бесед они обсуждали его будущее.

И Джек от души старался оправдать надежды отца. Всякий раз после их бесед он зарекался исправиться, а неудачи затенял в письмах новостями о победах в спорте. И тут же добавлял: «Я себя не оправдываю. Но, взявшись за ум, я поначалу стараюсь и получаю хорошие оценки, а потом все равно сползаю ниже». В выпускном классе он пишет: «Я решил прекратить валять дурака. Это очень важно — хорошо поработать в этом году, если я хочу поехать в Англию. Я обдумал свое поведение и осознал, что обманывал только себя, делая вид, что усердно учусь».

Отец отвечал: «…Я рад твоей прямоте… Обычно ее недостает. Не хочу, чтоб ты заподозрил меня в придирках, придираться — худшее, что могут родители. Но я давно изучаю людей и знаю: ты талантлив, перед тобой большой путь. Неужто ты не используешь дарованное тебе Богом? Я не был бы тебе другом, если б не побуждал извлечь из твоего дара всю возможную пользу. Человеку, упустившему в юности главное, очень трудно обрести это вновь. Поэтому я всегда побуждаю тебя к высшим достижениям. Я не жду слишком многого. И не буду разочарован, узнав, что ты не гений. Но, полагаю, ты можешь стать достойным гражданином…»

Отец знал, кому он писал. И был уверен: амбиции Джека огромны. Не зря же он назвал свою первую яхту «Виктура».

— Что это значит? — спрашивали его.

— Это про победу… — отвечал он, озаряясь улыбкой.

5

Джек с детства был прагматиком. Материальные стимулы действовали на него куда лучше поучений. Яхта, лошадь, поездка в Англию — вот что побуждало его к достижениям. Как-то он сильно похудел, а отец сказал: за каждый набранный фунт плачу по доллару. И все наладилось.

У школьника Джона был банковский счет, а также карманные деньги. Он вел им конечно же строгий учет, хотя одевался как денди. И все же учет ему не помогал. Он деньги за несколько дней прожигал. Хотя и не пил еще бренди… И скажем по совести: да, потому поддержка была очень к месту ему. И вес он набрал очень быстро.

Джек чувствовал: при всей комфортности его жизни, благополучие не гарантировано. Конкуренция никогда не была для него абстракцией. Рядом всегда был соперник — брат-первенец.

Если их каникулы приходились на отъезды отца, Джо всегда норовил командовать. Он был крупнее, сильнее и любил драться. За свою помощь он требовал от младших подчинения. И годы спустя, когда Джека спрашивали, что его больше всего напрягало в детстве, он говорил: «Джо. Потом это сгладилось, но когда я был мальчишкой, он меня реально доставал».

Но Джек не сдавался и всегда давал сдачи. Порой состязания и столкновения между старшими братьями бывали жестоки. Годы спустя младший брат Бобби рассказывал, как он и сестры в ужасе дрожали наверху, пока на первом этаже братья увлеченно тузили друг друга.