Перспективная работа

— Поначалу всегда приходится бегать и обивать пороги или что-то в этом роде, даже кое-кому из великих пришлось через это пройти. Ты не поверишь, какое дело мне поручили в лаборатории, когда я только начинал.

Запинаясь и тщательно отбирая впечатления от своего первого рабочего дня, Андерсен не стал делать окончательные выводы, он лишь признал, что иной раз ему приходилось буквально заставлять себя нажимать на кнопку звонка. Вероятно, пока ему недостает увлеченности и упорства, по-видимому, необходимых для этой работы. Но не бросит же он ее только потому, что в первый день ему мало что удалось, тем более что это занятие для него временное.

— Конечно, не бросай, — решительно поддержал его Норберт. — Твое место в редакции, это с твоими-то способностями, и, если путь туда ведет через временную работу на улице, придется с этим смириться.

Норберт хотел его утешить, Андерсен это чувствовал. Он с благодарностью посмотрел на Норберта и предложил выпить.

Кристиана резко встала и сказала, вздохнув:

— Даже не знаю, к чему все это приведет. Незавидная у вас судьба, я говорю не о тебе, Норберт, и вообще не об ученых-естественниках, а о тех, кто изучал древние языки, историю искусств или классическую философию, а таких немало. Мы же видим, чем им приходится заниматься, когда они заканчивают учиться. Кто хочет стать гуманитарием, должен понимать, что перспективы у него, прямо скажем, неважные, по крайней мере сегодня. Я почти уверена, что скоро на всех должностях у нас будут работать люди с университетским образованием — на стройках, в портах, проводниками и таксистами.

Кристиана остановилась, покачала головой, внезапно что-то вспомнив, и с горечью сказала Норберту:

— Ты, наверное, помнишь, как Арно получил престижную премию для молодых ученых. Он тогда прокомментировал фрагмент из Гераклита. В дипломе было сказано, что своей работой Арно внес решающий вклад в дискуссию о теории ценностей. И что в результате? А ничего! Кроме членов жюри, его работой никто не заинтересовался. Зато если бы в какой-то телевикторине ему удалось назвать все хобби Майкла Джексона, вот тогда он наверняка бы прославился.

— Прошу тебя, Кристиана, — возразил Андерсен, — пожалуйста, перестань, я же вижу, к чему ты клонишь, но я все равно убежден, что факультет выбрал правильно, — это моя профессия. И ты знаешь, как много она для меня значит. Я бы никогда не смог пойти по тому пути, который выбрал Норберт. У меня просто нет к химии способностей. Так что наберись терпения.

Он взглянул на Кристиану, которая подошла к окну и смотрела вниз на улицу, и ему почудилось, что ее поза выражает отчаяние.

— Арно прав, — сказал Норберт. — Лучшая работа — это вовсе не та, которую можно получить прямо сейчас. Вам нужно просто потерпеть.

В ответ Кристиана обернулась и сухо произнесла:

— Ты не выключил фары.

Норберт не спеша попрощался, обнял их обоих, мельком глянул вниз на свой автомобиль и попросил Андерсена проводить его до двери. Перед книжным стеллажом он вдруг остановился и стал рассматривать серебряный набор, стоявший на овальном подносе рядом с фотографиями: кружечки, кофейник и два ажурных блюдца. Его рука ласково потянулась к ним, будто хотела защитить.

— Шеффилд, — проговорил он тихо. — Это работа знаменитого серебряных дел мастера из Шеффилда. Подарок маме к ее свадьбе.

— Я знаю, — сказал Андерсен. И еще раз помахав Норберту рукой, вернулся на кухню. Он не удивился, увидев, что Кристиана нетерпеливо его ждет, нетерпеливо и требовательно, как будто теперь, когда они остались одни, он обязан дать ей полный отчет.

Андерсен положил свой чемодан на стол, выудил из него книжку с бланками заказов и показал Кристиане.

— Я чуть было не пристроил три штуки, — сказал он.

— Но здесь отмечен только один заказ, — удивилась Кристиана.

— Тут явно какое-то недоразумение, мне перебежал дорогу Штюббс, он тоже работает на «Тритон», по-видимому, он там побывал незадолго до меня.

Кристиана вновь и вновь перечитывала запись единственного заказа, было заметно, что ей хочется узнать, какая сумма будет отнесена на его счет. Она подняла голову и спросила:

— Сколько стоит словарь?

— Двести шестьдесят, — ответил он и добавил: — Мой процент начисляется ступенчато, как обычно. Для начала они дают мне восемь процентов, если же заказов будет больше, может получиться и девять.

Она на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Я приготовлю тебе бутерброды.

Андерсен взял двумя руками раскрытый чемодан и понес в гостиную. Он собирался поставить его на подоконник, но чемодан выскользнул из рук и один том словаря шлепнулся на пол к его ногам. Андерсен быстро его поднял, опасаясь, что могут помяться страницы. Невольно он прочитал статью о Цицероне и обнаружил ошибку: трактат «О причинах порчи красноречия» написал не Цицерон, а Квинтилиан. В этом он был абсолютно уверен, хоть и не предполагал, какое значение имеет его открытие.

Андерсен пришел несколькими минутами раньше положенного срока, не услышав за дверью Болльнова голосов, он постучал, и его тут же пригласили войти. Перед письменным столом Болльнова он увидел посетителя и уже хотел было выйти, но начальник попросил его остаться и познакомил с коллегой. Пожимая Штюббсу руку, Андерсен подумал, что он похож на актера, симпатичного парня с плутоватой улыбкой из фильма «Горький рис». По-видимому, Штюббс только что передал Болльнову свои заказы, и тот похвалил его за хорошие результаты. Самоуверенный и довольный, Штюббс предложил Андерсену сигарету и ничуть не расстроился, когда тот отказался. Штюббс дружески заметил, что рад познакомиться с новым коллегой. Спросил, желает ли Андерсен, чтобы к нему обращались с упоминанием ученого звания, на что Андерсен ответил:

— Между взрослыми людьми это звучало бы смешно.

Штюббсу этот ответ понравился. Перед тем как проститься, он предложил как-нибудь вместе пообедать в одном из портовых рыбных ресторанов и, так сказать, обменяться опытом.

Когда Болльнов взял в руки книгу заказов Андерсена, на его лице не отразилось никаких признаков разочарования или недовольства. Он деловито зарегистрировал итог, сделал пометку в своем ежедневнике и попросил Андерсена рассказать о том, как прошел его первый рабочий день. Он хотел знать, как люди реагируют на его предложение, проявляют ли они в принципе интерес к новому словарю, предлагал ли им Андерсен полистать богато иллюстрированное издание и говорил ли, когда ему это казалось уместным, о возможности оплаты в рассрочку. Отчет Андерсена он выслушал благосклонно, его рассказ порой веселил его или заставлял удивленно качать головой. В конце концов, он заявил, что в любой профессии требуется немного везения, особенно в самом начале. Потом он очистил мандарин, разломил его и угостил Андерсена. Болльнов ел мандарин и одновременно пересчитывал бланки заказов, которые ему оставил Штюббс, Андерсен следил за подсчетом, у него получилось одиннадцать. Ему вдруг захотелось извиниться за свой жалкий результат и заверить, что в дальнейшем он сделает все, чтобы оправдать возлагаемые на него надежды. Однако Болльнов опередил его, посоветовал не падать духом и, как он выразился, дальше идти по следу.

Получив кучу проспектов — гораздо больше, чем он сам сумел бы раздать, — Андерсен уже повернулся к двери, и тут ему вспомнилась ошибка, которую он обнаружил в демонстрационном экземпляре. Он снова вернулся к столу и поделился с Болльновом своим открытием — вовсе не затем, чтобы козырнуть знаниями, а скорее, чтобы посоветоваться. Он считает себя обязанным обратить внимание подписчиков словаря на ошибку и хочет лишь убедиться в том, что Болльнов его позицию разделяет. Тот взял со стеллажа первый том словаря, раскрыл в нужном месте, внимательно прочитал текст статьи «Цицерон», поднял глаза и впервые стал рассматривать Андерсена со снисходительным видом. Затем он спросил, на что Андерсен рассчитывает, если станет указывать на одну-единственную абсолютно несущественную ошибку, и как бы мимоходом заметил, что дефект словаря, на который подписчику укажут, вряд ли будет способствовать удачной торговле.

— Да кому он известен, этот Квинтилиан? — наконец спросил он.

Заметив, что Андерсен продолжает колебаться, Болльнов предоставил решать ему самому.

— Вы сами сообразите, что можно делать, а что нет, — заметил он. — Сами сумеете взвесить риски.

Прочитав записку, которая лежала под стаканом на кухонном столе, Андерсен сразу же вышел из дома и поехал на автобусе в больницу, где работала Кристиана. Как она его и просила, он прошел в кафетерий, где всегда было многолюдно, сел за только что освободившийся угловой столик и заказал чаю. Он разглядывал свое расплывчатое отражение в больших стеклах окна и прислушивался к приглушенным разговорам пациентов с их посетителями. Андерсена всегда поражала та непосредственность, с которой больные, в пижамах, с загипсованными руками и перевязанными головами, сидели за столиками, курили, демонстрировали своим близким залепленные пластырем животы и учились обращаться с новенькими костылями. Ему казалось, что некоторым из них хочется выставить свои страдания напоказ, вызвать восхищение перенесенными операциями — это читалось в их взглядах.

По лицу Кристианы было видно, как она торопится, она лишь мимоходом отвечала на приветствия некоторых больных, а когда один темнокожий пациент взял ее за руку, недовольно ее отдернула. Отказавшись от чая, она сказала:

— Хорошо, что ты пришел, Арно. — И передала ему сложенный лист бумаги. Андерсен пробежал глазами счет из автомастерской и удивленно уставился на итоговую сумму:

— Но это же невероятно — шестьсот двадцать марок!

— Тогда посмотри, сколько они сделали, — возразила Кристиана. — Поменяли тормозные колодки, дворники и поворотник. Я же тебе говорила, что у нас будут большие траты.

Он растерянно изучал отдельные пункты счета, читал ничего не говорящие ему слова, повторял технические термины, казавшиеся загадочными, перед ним открывался мир чужих понятий, в котором он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он услышал голос Кристианы:

— Вечно это лавирование, это хождение по канату, постоянный страх, что произойдет нечто непредвиденное.

Он поднял голову и сказал:

— Не тревожься, в «Тритоне» я еще не могу просить аванс, пока что нет, думаю, кое-что нам одолжит моя мать, она наверняка уже забыла, когда я занимал у нее в последний раз.

Сначала он подумал, что обознался, однако человек, внезапно показавшийся за спиной Кристианы, был действительно Штюббсом. Он осматривался в поисках места и, заметив Андерсена, подошел к их столу. Штюббс обрадовался встрече и, не успел Андерсен рта раскрыть, как он поклонился Кристиане и представился коллегой ее мужа в совместном служении делу будущего. Чтобы привлечь внимание официантки, он щелкнул пальцами и заказал апельсиновый сок. Ему понравилась форма медсестры, в которой была Кристиана, о чем он немедленно ей сообщил, признавшись, что этот наряд одновременно вызывает уважение и пробуждает надежды. Искоса взглянув на Андерсена, он добавил:

— Ведь вы разделяете мое мнение, дорогой доктор, не так ли?

Андерсен покачал головой, он заметил отчужденность Кристианы, ее нарастающее нетерпение и, опасаясь, что она может внезапно встать и резко распрощаться, спросил Штюббса, собирается ли он навестить кого-то из больных или, может быть, уже сделал это.

— Я здесь только по работе, — ответил Штюббс и дал понять, что визит его завершился удачно: директор-распорядитель и заведующий неврологическим отделением практически уже решили заказать «Тритон».

Заметив скептический взгляд Кристианы и удивленный Андерсена, Штюббс пояснил, что сегодня он побывал здесь для предварительной беседы или, как он выразился, для возбуждающей обработки, в процессе которой покупателю ничего не показывают, зато очень много рассказывают. Он описывает трехтомное издание столь всеобъемлюще, превозносит его достоинства до такой степени, что при повторном визите покупатели берут словарь в руки как нечто давно знакомое, чем они уже практически владеют. Улыбаясь, Штюббс порекомендовал следовать его методу.

Он похлопал Андерсена по плечу, залпом выпил апельсиновый сок, рассчитался, заплатив попутно и за чай, и повторил свое приглашение в портовый рыбный ресторан, где он угостит Андерсена нежнейшей молодой камбалой. Затем Штюббс ушел и сквозь стеклянную дверь еще раз помахал им рукой, торжественно, как при замедленной съемке. Андерсен взял Кристиану за руку и сказал:

— Я сейчас же еду к матери. Ни о чем не беспокойся.

На центральном вокзале у Андерсена украли казенный чемодан. Он возвращался от матери и уже сумел успешно миновать неплотную шеренгу тощих парней и девиц с пустым взглядом, которые клянчили у него деньги или предлагали себя, сразу же называя цену, когда навстречу ему шагнула пожилая женщина. Она была в кроссовках, ее редкие, жирные волосы блестели, казалось, что на синеватом, опухшем лице навсегда застыло одно выражение. С заученной, настойчивой требовательностью она протянула к нему раскрытую ладонь, подчинившись ей, он поставил чемодан на пол, чтобы поискать монету. Женщина не поблагодарила, даже не посмотрела на монету, которую он положил ей в руку, и тут же подошла к следующему. Когда Андерсен наклонился, чтобы взять чемодан, он ощутил пустоту.

Он носился взад и вперед, пробиваясь через поток пассажиров, разглядывал очереди у билетных касс, проверил все залы ожидания, побывал в камере хранения — чемодан исчез. Вдруг перед ним вновь оказалась женщина с опухшим лицом и снова она протягивала руку, явно успев забыть о его подаянии.

— Мой чемодан, где мой чемодан? — поспешно спросил Андерсен.

Он видел, какого труда стоило женщине это вспомнить, лишь спустя некоторое время она невозмутимо ответила:

— Наверное, внизу, в туалете.

Не сказав ей больше ни слова, он спустился вниз по грязной лестнице, мимо мирно и отрешенно сидящих там молодых парней и очень юных девушек; некоторые из них сидели обнявшись, другие, словно во сне, замерли в неподвижности, прислонясь к сырой стене. Возле переполненной корзины для бумаги, прямо перед лужей, лежали три тома словаря, его книжка с бланками заказов и проспекты. Андерсен торопливо все подобрал. Потом он по очереди открывал двери во все кабины, искал, заглядывал во все углы — чемодана нигде не было. Довольный тем, что нашлось хотя бы содержимое, он прекратил поиски и в ожидании поезда подумал о Кристиане, о том, как она, качая головой, воспримет его потерю.

Хождение по домам с полиэтиленовым пакетом казалось ему невозможным, и он решил приспособить для работы кожаный чемодан Кристианы. Чемодан был добротный, почти новый. Сняв его с антресолей и протерев влажной тряпкой, Андерсен все в него уложил и попробовал пройтись по квартире. Оказалось, что чемодан слишком велик, тяжелые тома словаря при каждом движении елозили и громыхали, проспекты мялись, а на книжке заказов оставались глубокие вмятины. Андерсен стал искать другой выход. Свой собственный чемодан он взять не мог, поскольку у него оторвалась кожаная ручка. Тут ему попалась на глаза туго набитая дорожная сумка, стоявшая в углу шкафа. Он аккуратно вынул грязное нижнее белье Кристианы, сложил его в два полиэтиленовых пакета и воспользовался сумкой, которая прекрасно подошла, словно была создана для этих словарей. Потом сел за кухонный стол и написал: «Дорогая, у меня украли чемодан издательства, поэтому я временно воспользовался твоей дорожной сумкой. Белье в пакетах. Мама нас выручит. Не беспокойся. А.»

Положив записку на стол, он направился к двери, но, прежде чем ее запереть, замер, прислушиваясь, и взглянул наверх. До него отчетливо донесся голос старого актера: «Добро я вижу и прославляю его, но следую за злом». Уже на лестнице он попытался вспомнить, из какого классического произведения эти слова, и не был уверен, что вспомнил правильно.

Не успел он войти в заснеженный сад, как услышал женщину, с каким-то торжествующим отчаянием ругающую ребенка. Женщина — стройная, высокая, с мужской прической — делала мальчику внушение, она трясла его, грозила, что при первой возможности отведет его в зоопарк Хагенбек и скормит там удавам или рыбе-мечу. Увидев Андерсена, она извинилась, что долго его не замечала, и предложила войти в дом.

Это был его десятый визит. Любезный прием придал ему уверенности, он уже рассчитывал на второй заказ. Но когда он рассказал о причине своего прихода, женщина приветливо сказала:

— Этим занимается мой отец, — и провела его в жарко натопленную библиотеку, в которой, как ему сначала показалось, никого не было. Лишь услышав недовольное ворчание, он заметил старика, ссутулившегося над загроможденным письменным столом.

— Где мой чай, Алиса? — резко спросил старик, и женщина тут же выразила готовность принести чайник и две чашки.

Андерсен произнес свои обычные вступительные слова, достал из сумки три тома словаря и сложил их у себя на коленях. Он не то чтобы особенно расхваливал издание, а лишь указал на его практичность, подчеркнув, что словарь среди прочего охватывает новейшие отрасли знаний. Чем больше Андерсен говорил, тем более растерянным выглядел его слушатель, тем не менее он слушал терпеливо, и Андерсена это раздражало. Серые глаза старика за очками в никелированной оправе постепенно сужались, как бы прицеливаясь, он вдруг встал и молча освободил место на углу стола. По-прежнему ничего не говоря, он поднял три тома из одной стопки книг, притащил их поближе к Андерсену и грохнул на стол прямо перед ним. Затем, как будто этого было мало, извлек из папки письмо.

— Вот, — сказал он тоном приказа, — читайте.

Сначала Андерсен увидел название издательства, на которое работал, затем наверху имя профессора Хайнриха Клемента и, наконец, слова «бесплатный рецензионный экземпляр». Он уже собрался извиниться, положить в сумку словарь и попрощаться, но старик, указывая на него пальцем, спросил:

— Вы уже потрудились почитать этот плод вашей деятельности?

— Разумеется, — смущенно ответил Андерсен.

— Ну и как, сколько вы обнаружили ошибок? Только честно: сколько ошибок?

Поколебавшись, Андерсен признался:

— Одну, пока только одну.

— Тогда вам самое время почитать более придирчиво, — сказал старик. — Я только в первом томе отметил одиннадцать опечаток, и если вы человек чести, то обязаны признать, что подобное количество ошибок в энциклопедическом словаре недопустимо. Ну что? Вы согласны?

Андерсен виновато взглянул на тома, покоящиеся у него на коленях, и произнес:

— Вы можете не сомневаться, что я немедля извещу редакцию и корректора.

— Это уже другой вопрос, — сказал старик. — И все-таки ответьте, есть ли у вас право продавать словарь, если в нем столько ошибок?

— Издательство дополнительно разошлет перечень опечаток, — сказал Андерсен.

Но старик был непреклонен:

— Да или нет, пожалуйста, ответьте: да или нет?

Андерсен долго смотрел на старика, который был в ярости, и тихо сказал:

— Нет.

Какое-то время они молча сидели, глядя друг на друга, как будто были поражены этим выводом, к которому пришли совместно. Затем старик заговорил:

— Я хочу поблагодарить вас за ваше «нет» и должен вам честно сказать, что написал подробную рецензию на этот словарь для нашего специального журнала. Как вы можете догадаться, вряд ли она вас обрадует… Один экземпляр будет направлен в издательство вместе с письмом, выражающим мою личную позицию… А теперь я прошу вас назвать ваше имя.

Андерсен вызвался сам отвезти в издательство экземпляр, который находился у профессора Клемента, но старик этим предложением не воспользовался и показал на стеллаж во всю длину комнаты.

— Это все словари, — произнес он, — сплошь словари.

В дверях Андерсен чуть не столкнулся с женщиной, она шла с подносом в руках и только вопросительно на него посмотрела. Он поблагодарил ее на ходу.

В столовой издательства было пусто и прохладно. Прежде чем подойти к стойке, Андерсен прикрыл распахнутое окно, из которого тянуло холодом. Он заказал кофе и бутерброды с сыром и, сидя за столом, стал рассматривать помещение, в котором оказался впервые. Ему понравились его строгость и простота, понравились черно-белые фотографии в рамках, изображающие пейзажи крайнего Севера: дрейфующие ледники, затертый льдами корабль. Пока он ел и пил, к его столу подошла женщина, одетая в белое. Спросила, работает ли он в издательстве, его ответ, что он здесь недавно и занимается распространением, вполне ее удовлетворил.

Андерсен придвинул ближе к стулу сумку, о которую женщина едва не споткнулась. Молния на сумке была открыта. Он сунул руку внутрь и вынул третий том словаря, намереваясь просто его полистать, но тут его взгляд остановился на букве С, и он решил проверить текст, относящийся к имени, которое так много для него значило. Сен-Дени. Сенегал. Сенека Луций Анней. Андерсен с пристрастием читал то, что было написано о человеке, которому он посвятил столько времени и сил. Но нет, ему не удалось обнаружить ни единой ошибки: испанское происхождение Сенеки, его авторитет в бытность римским сенатором, растущее влияние на Нерона и лживое обвинение в том, что он будто бы принял участие в заговоре — все было корректно изложено и безупречно датировано, не было ошибок и в том, как излагались его трактаты, призывающие к справедливости. Андерсен снова задумался об этом старом человеке, который сам исполнил смертный приговор, вынесенный ему Нероном: вскрытие одряхлевших вен, представил себе невыносимо медленно вытекающую кровь, героическое стремление приблизить умирание. Андерсен признался себе, что вряд ли сумел бы лучше написать такой краткий портрет, хоть и прочитал о Сенеке массу книг и обладает большими знаниями.

Неожиданно в столовую вошла секретарша Кунхардта, Андерсен захлопнул книгу и убрал ее в сумку. Секретарша быстро сделала у стойки заказ, потом подошла к нему и удивленно спросила, пришел ли он уже в связи с телеграммой, которую она ему послала.

— Господин Кунхардт хочет срочно с вами поговорить, — сказала она.

Андерсен покачал головой: он еще не получал телеграммы, а пришел, чтобы сообщить господину Болльнову о своей потере, о пропаже чемодана.

— Тогда пойдемте со мной, — сказала секретарша и ободряюще ему кивнула. У стойки она взяла тарелку с сосисками, расплатилась талоном и пошла впереди Андерсена, не сказав по дороге ни слова и ни разу не обернувшись.

Кунхардт встретил его приветливо и попросил разрешения есть при нем сосиски, так как сегодня еще ничего не ел. Приступив к сосискам, он спросил Андерсена о новых впечатлениях и без особого интереса слушал его рассказ о странных людях, о разочаровании, пережитом им в доме профессора, о печальном случае на центральном вокзале. Даже когда Андерсен сообщил ему, что постепенно начинает распознавать потенциальных заказчиков, он никак не отреагировал. Пока Кунхардт ел, он ни разу не прервал Андерсена, но, покончив с сосисками, вдруг спросил:

— С этим профессором Клементом вы долго беседовали?

— Он производит впечатление специалиста, — ответил Андерсен. — Такой чудаковатый любитель словарей.

Кунхардт встал, подошел к окну и какое-то время смотрел на темное, заснеженное небо. Потом он обернулся, поднял обе руки, чтобы продемонстрировать свою озабоченность, и сказал:

— Дорогой доктор Андерсен, издательство «Тритон» благодарит вас за вашу работу. Усердие, с которым вы взялись за дело, вызывает всеобщее уважение. И все же у нас есть основания полагать, что нынешнее положение вам не подходит. Ваша квалификация — я говорил вам об этом уже при первой нашей беседе — слишком высока, подобающее для вас место — в редакции.

Андерсен тоже встал, он еще не понимал, на что ему рассчитывать, и с нетерпением ждал приговора, который вынесет ему Кунхардт, понимая, что от этого будет зависеть его дальнейшая работа. И он не ошибся: Кунхардт направился к нему, остановился на расстоянии вытянутой руки и сказал: