Призрачный маяк

— Так его называют. Но вроде у него есть другое название.

— Грошер, — подсказала Эрика. — Но никто его в этих местах не зовет иначе как Гастхольмен. Говорят, души умерших…

— …никогда не покидают остров, — с улыбкой закончил Патрик. — Наслышан я о ваших суевериях.

— Откуда ты знаешь, суеверие это или нет? Мы однажды провели там ночь, и полкласса потом утверждали, что видели привидения. Это, скажу я тебе, очень странный остров. Уверена, никто из нас ни за что на свете не согласился бы провести там еще одну ночь.

— Это все подростковые фантазии.

Эрика ткнула его локтем в бок.

— Не будь занудой. Призраки существуют.

— Конечно. В любом случае я должен пообщаться с этой Энни. Родители Матса сказали, что он собирался ее навестить. Есть шанс, что он делился с ней какими-то подробностями своей личной жизни.

— Я поеду с тобой, — заявила Эрика. — Скажи, когда поедешь, я попрошу твою маму присмотреть за детьми. Энни тебя не знает, — добавила она, опережая протесты мужа, — а мы с ней учились в одном классе. Со мной она не откажется поговорить.

— Хорошо, — неохотно согласился Патрик. — Но завтра утром мне нужно в Гётеборг, так что, наверное, в пятницу.

— Договорились, — сказала Эрика, обнимая мужа.

Фьельбака, 1870 год

— Вкусно было? — задала свой обычный вопрос Эмели, хотя ответ был всегда одним и тем же: кивок Карла и хмыканье Юлиана. Меню на острове, конечно, однообразное, но это же не ее вина. Ели они в основном рыбу, пойманную Карлом и Юлианом, — макрель и камбалу. С собой в деревню мужчины Эмели не брали, хотя сами ездили пару раз в месяц, поэтому закупить еды толком тоже никто не мог.

— Карл, я хотела спросить… — Эмели отложила вилку, так и не притронувшись к еде, — можно мне поехать с вами в Фьельбаку? Я давно не видела людей, и мне доставило бы большую радость снова очутиться на материке.

— Это исключено, — Юлиан наградил ее злобным взглядом.

— Я обращаюсь к Карлу, — спокойным голосом ответила Эмели, не подавая виду, как ей страшно на самом деле. Впервые она осмелилась сказать слово против мужчины.

Фыркнув, Юлиан повернулся к Карлу:

— Ты слышал? Почему я должен терпеть такое от твоей бабы?

Карл, не поднимая глаз от тарелки, ответил:

— Мы не можем взять тебя с собой, — давая понять, что разговор окончен.

Но Эмели, не в силах больше терпеть одиночество, не сдавалась:

— Почему нет? В лодке есть место. Я могла бы сделать покупки. А то мы едим одну макрель с картошкой. Что плохого в моей поездке?

Юлиан аж побелел от злости. Взгляд его был прикован к Карлу, который поднялся из-за стола со словами:

— Ты с нами не поедешь. Разговор окончен.

Натянув куртку, он выскочил наружу. Дверь захлопнулась. С той ночи, когда Эмели попыталась прикоснуться к нему, Карл обращался с ней как с ничтожеством. Равнодушие сменилось отвращением, похожим на отвращение, которое испытывал к ней Юлиан. Эмели понятия не имела, что сделала не так и чем навлекла на себя их гнев. Неужели один ее вид внушал им отвращение? Неужели она такая уродливая, такая жалкая? Эмели вспомнила, как он просил ее руки. Да, все происходило в спешке, но ведь в его голосе были тепло и нежность, разве нет?

— Смотри, что ты натворила, — швырнул приборы на стул Юлиан.

— Почему ты так со мной обращаешься? Что я тебе сделала? — Эмели сама удивилась тому, откуда у нее взялось мужество высказать все то, что у нее так долго было на сердце.

Юлиан ничего не ответил. Только смерил ее презрительным взглядом черных глаз, встал и вышел вслед за Карлом.

На самом деле Эмели подозревала, почему ее не берут собой. Жене не место в пивной у Абеля, куда мужчины непременно захаживали. Поразительно, но они всегда успевали к сумеркам, когда надо было зажигать маяк.

Хлопнула дверца шкафа, и Эмели подпрыгнула на месте. Странно. Входная дверь закрыта, откуда взяться сквозняку? Она замерла и вслушалась в тишину дома. Ни звука. Кроме нее, в доме никого не было. И все же, тщательно прислушавшись, она различила его — звук мерного дыхания, — но непонятно было, откуда он исходит. Словно дышал сам дом. Внезапно звук прекратился, и дом снова погрузился в тишину.

Мысли Эмели вернулись к Карлу и Юлиану. Со вздохом женщина принялась мыть посуду. Она старалась быть хорошей женой, но никак не могла угодить супругу. И ей было ужасно одиноко. Но, несмотря на это, Эмели чувствовала, что не одна на острове. Она слышала странные звуки, ощущала чье-то присутствие. И если раньше они ее пугали, то теперь — нет. Она чувствовала, что никто не желает ей зла.

Склонившись над раковиной и ощущая, как слезы стекают по щекам и капают в грязную воду, она вдруг почувствовала руку на своем плече. Кто-то хотел ее утешить. Эмели не стала оборачиваться. Она знала, что никого не увидит.

Паула потянулась в кровати. Пальцы коснулись волос Юханны, и с этим касанием вернулась тревога. Последние месяцы они почти не касались друг друга. Если раньше они просто оторваться друг от друга не могли, то теперь им нужно было прикладывать усилия, чтобы быть рядом. Как это произошло? Что стало с их большой любовью? К тому же надо смотреть правде в глаза: все началось еще с рождением Лео, но только в последние месяцы стало тревожить Паулу. Они мечтали о ребенке, боролись за него, думали, что тот укрепит их любовь. И в каком-то смысле они добились своего. Но никто не ожидал, что это скажется на их близости.

Паула не заметила в себе особых изменений с появлением в семье ребенка. Юханна же полностью погрузилась в новую роль матери. Даже начала смотреть на Паулу свысока: ведь это она, Юханна, а не Паула, произвела на свет Лео. Значит, как биологическая мама, она важнее для Лео, чем Паула, с которой у него нет общих генов. А кровь, как говорится, не водица. И не важно, что Паула любила его, еще когда он был в животе у Юханны, и что эта любовь усилилась во много раз, когда ребенок родился и Паула впервые взяла малыша на руки. Она чувствовала себя мамой Лео в равной с Юханной степени, но вот Юханна это чувство не разделяла, хоть и отказывалась в этом признаться. При этом жаловаться им было не на что — Рита была жаворонком, просыпалась рано и охотно гуляла с Лео, давая Пауле и Юханне поспать подольше. Теперь, когда шло расследование, Паула уже не могла работать полдня. На помощь им пришли Рита и Бертиль, но в последнее время Юханна все чаще критиковала Ритин подход к воспитанию детей. Если послушать Юханну, можно было подумать, что только ей одной известно, как надо заботиться о Лео.

Со вздохом Паула встала с кровати. Юханна шевельнулась, но продолжала спать. Паула нагнулась и убрала прядь с лица любимой. Ей всегда казалось, что у них стабильные отношения, что они всегда будут вместе. Но эта уверенность постепенно исчезала, что пугало Паулу. Потеря Юханны означает и потерю Лео тоже. Расстанься они, Юханна тут же переехала бы из Танумсхеде, а сама Паула такой мысли даже допустить не могла. Ей нравилась жизнь в провинции, она была довольна работой и коллегами. Единственное, что ее не устраивало, это холодность, появившаяся в ее отношениях с Юханной.

Несмотря на все тревоги, Паула предвкушала поездку в Гётеборг. Дело об убийстве Матса Сверина возбуждало ее любопытство. Это была загадка, а Паула любила разгадывать загадки. Ей хотелось побольше узнать о человеке, о котором никто не знал ничего. Инстинкт подсказывал ей, что ответ на вопрос, кто засадил ему нулю в затылок, кроется в прошлом Матса — прошлом, о котором он никому не рассказывал.

— Доброе утро, — поприветствовала Паулу Рита.

Лео уже сидел в стульчике. Он радостно протянул руки навстречу Пауле, она подняла сына на руки и прижала к себе.

— Доброе утро!

С Лео на коленях она присела за стол.

— Завтрак?

— С удовольствием. Я чертовски голодна.

— Сейчас мы это исправим.

Рита поставила перед Паулой тарелку с яичницей.

— Мама, ты нас балуешь. — Паула импульсивно обняла Риту за талию и ткнулась носом в ее мягкий живот.

— Это доставляет мне радость, милая, ты же знаешь! — Рита обняла Паулу, а Лео поцеловала в макушку.

Эрнст прибежал на кухню и присел на пол рядом, жалобно глядя на хозяев. И, прежде чем кто-то успел его остановить, ребенок кинул псу яичницу. Эрнст тут же ее проглотил. Довольный Лео захлопал в ладошки.

— Лео, ну что же ты, — расстроилась Рита. — Не удивлюсь, если эта собака околеет от ожирения раньше времени.

Вернувшись к плите, она разбила новое яйцо на сковородку и, не оборачиваясь, тихо спросила:

— Как у вас дела?

— О чем ты?

— О тебе и Юханне. Все хорошо?

— Да, просто у нас в последнее время много дел на работе — и у меня, и у Юханны. — Паула перевела взгляд на Лео, чтобы не было видно ее глаз.

— Это… — Рита не успела закончить фразу.

— Вы тут завтракаете? — На кухню в одних кальсонах влетел Мелльберг; почесывая живот, плюхнулся на стул.

— Я как раз говорила маме, что она нас балует, — обрадовалась возможности сменить тему Паула.

— Чистая правда! — довольно произнес он, бросая голодные взгляды на яичницу в сковородке. Рита вопросительно посмотрела на дочь. Та кивнула.

— Я лучше съем бутерброд.

Рита выложила яйцо на тарелку и поставила перед Мелльбергом. Эрнест проводил тарелку жадным взглядом, но Рита теперь была настороже: хватит с наглеца и одной украденной яичницы.

Быстро запихав в себя бутерброд, Паула вскочила:

— Мне нужно бежать. Мы с Патриком едем в Гётеборг.

Мелльберг кивнул.

— Удачи! Дай мне малыша, хочу его обнять.

Он протянул руки к малышу, который охотно пошел на ручки к дедушке.

Выходя их кухни, Паула краем глаза уловила, как Лео с молниеносной скоростью хватает яичницу и кидает Эрнесту. Кому-то сегодня повезло.

* * *

Уложив близнецов на одеяло на полу, Эрика поспешила на чердак. Ей не хотелось оставлять детей одних ни на минуту. Со скоростью молнии взлетев по ступенькам на чердак, она остановилась, чтобы перевести дыхание. После недолгих поисков женщина достала нужную коробку и осторожно спустилась вниз, сгибаясь от ее тяжести. Мальчики не успели по ней соскучиться. Присев рядом с детьми на пол, Эрика принялась выкладывать содержимое коробки на журнальный столик. Она уже и не помнила, когда последний раз открывала эту коробку. Школьные альбомы, открытки, дневники, письма, покрытые пылью… Бумага пожелтела, чернила выцвели. Эрика внезапно почувствовала себя старой.

Через пару минут она нашла что искала. Школьный фотоальбом. Переместившись на диван, Эрика принялась листать черно-белый потрепанный альбом. Лица одноклассников… некоторые обведены кружочками, некоторые замалеваны — признак любви или ненависти. Едкие комментарии. «Красотка, милашка, придурок, даун» — как легко им давались тогда эти ярлыки… Мало кто испытывает гордость за то, что вытворял подростком.

Открыв страницу с фотографией своего класса, Эрика ахнула. Неужели она так ужасно выглядела? Что за прическа? Что за одежда? Неудивительно, что у нее не было никакого желания заглядывать в эту коробку. Сделав глубокий вдох, Эрика вгляделась в свою фотографию. Судя по всему, сделана она была в ее период увлечения Фаррой Фосетт.[2] Тогда Эрика была блондинкой. Из длинных волос с помощью щипцов накручены локоны. Старомодные очки на пол-лица. Боже, храни того, кто изобрел контактные линзы. Эрика почувствовала, как все внутри у нее сжимается от страха. Подростковый период был сопряжен для нее со многими страхами. Страхом оказаться хуже других, страхом не найти друзей, страхом быть обойденной влиянием крутых и популярных парней и девчонок. Как она пыталась быть такой же, как все! Копировала прически и стиль одежды, повторяла броские фразы за популярными девушками. Такими, как Энни… Но все было напрасно. Эрика, конечно, не была изгоем, над ней не издевались, как над некоторыми детьми — были и такие в ее классе; они даже не пытались завоевать популярность, зная, что все их попытки обречены на провал. Но и в «крутую тусовку» Эрика была не вхожа. К тому же она была любимицей преподов: учителя всегда хвалили ее за старание. А разве ботаники бывают популярными? Нет, в школе Эрика принадлежала к серой массе. Никто не хотел ей подражать. Все смотрели только на Энни…

Эрика отыскала Энни на классном фото. Она сидела в первом ряду, небрежно закинув ногу на ногу. Остальные изо всех сил позировали, а у Энни был такой вид, словно она проходила мимо и просто присела. Энни притягивала к себе взгляды. У нее были длинные светлые прямые волосы до талии. Иногда она собирала их в хвост. Выглядела она всегда прекрасно и естественно. Красота не требовала от нее никаких усилий. Энни была оригиналом, который все остальные безуспешно пытались скопировать. Позади нее стоял Матте. Они тогда еще не были парой, но по тому, как он на нее смотрел, все было понятно даже стороннему наблюдателю. Если другие смотрели в камеру, Матте видел только Энни. Камера запечатлела его, ласкающего взглядом ее длинные блестящие волосы. Эрика сейчас не помнила, знала ли она уже тогда о том, что Матте был неравнодушен к Энни. Но все парни были влюблены в нее. Так что в этом смысле Матте не был исключением.

Какой же он был симпатяга, подумала Эрика, разглядывая снимок. В школе она не обращала на Матте внимания, потому что была влюблена в Юхана из параллельного класса. Это была безответная любовь, доставившая ей много огорчений в старших классах. Может, если бы она не была так влюблена в Юхана, то заметила бы, какой Матте красавчик. Светлые растрепанные волосы, высокий, серьезный; немного долговязый, но это нормально в том возрасте. Они с Матте были в разных тусовках. Он, естественно, принадлежал к крутым ребятам. Но при этом не задирался и не выпендривался, как другие парни, которым постоянно нужно было подчеркивать своим вызывающим поведением высокий статус царьков их маленькой деревни. Матте держался с достоинством.

Эрика взяла другой альбом. Там были снимки школьных поездок, праздников, вечеринок, на которые ее иногда отпускали родители. Почти на всех фото была Энни. И всегда в центре событий. Она словно притягивала к себе объективы камер. Какая же она была красотка, с завистью отметила Эрика. В ней появилась надежда, что теперь Энни растолстела и ходит коротко стриженной. Она вызывала всеобщие зависть и восхищение. Все девочки хотели быть похожей на нее или хотя бы дружить с ней. Себя Эрика на снимках не нашла. Конечно, в большинстве случаев это она держала фотоаппарат, но никто не предложил ей сфоткаться со всеми. Она была невидимой. За пределами снимка. Эти воспоминания расстроили Эрику. Она снова почувствовала себя той неуверенной в себе девочкой, и во рту у нее появилась горечь. Откуда это чувство? Ведь она уже давно не девочка, а женщина, при этом успешная писательница. У нее удачный брак, трое замечательных детей, красивый дом, хорошие друзья… Но, несмотря на это, в ней живы еще воспоминания о том, как страстно ей хотелось быть популярной в школе. И сознание того, что это было невозможно, сколько бы Эрика ни пыталась, причиняло ужасную боль.

Мальчики начали проявлять неудовольствие. Вырвавшись из оцепенения, Эрика пошла к детям, обрадованная этой передышкой. Альбомы она оставила лежать на столе. Патрику наверняка захочется взглянуть на них.

* * *

— Откуда начнем? — борясь с тошнотой, спросила Паула. В машине ее всегда укачивало. На этот раз ее начало тошнить еще под Уддевалой, и дальше стало только хуже.

— Хочешь остановиться ненадолго? — спросил Патрик, участливо глядя на коллегу Лицо у нее посерело.

— Не надо. Мы скоро уже приедем.

— Я хотел начать с больницы, — сосредоточенно ответил Патрик. Они уже въезжали в Гётеборг, а в городе нужно было вести машину осторожно. — Нам разрешили взять его больничные журналы. И я предупредил врача, который лечил Матса, что мы заедем поговорить.

— Хорошо, — сглотнула Паула.

Она ненавидела быть слабой.

Спустя десять минут они выехали на парковку перед больницей Сальгренска. Стоило машине остановиться, как Паула распахнула дверцу и выскочила из машины. Прижавшись лбом к холодному металлу, женщина сделала глубокий вдох. Наконец тошнота начала отступать, но неприятное ощущение в желудке осталось. Паула знала, что оно не пройдет до следующего приема пищи.

— Готова? Или хочешь немного пройтись? — спросил Патрик, но видно было, что ему не терпится увидеть врача.

— Все в порядке. Знаешь, куда идти? — кивнула она в направлении огромного больничного комплекса.

— Думаю, да, — ответил Патрик и пошел по направлению ко входу. В результате они все равно заблудились и только несколько раз спросив дорогу, наконец оказались перед дверью в кабинет Нильса-Эрика Лунда — врача, который лечил Матса после избиения.

— Входите, — произнес голос за дверью.

Врач поднялся из-за стола, чтобы их поприветствовать.

— Полиция, полагаю? — спросил он, пожимая гостям руку.

— Да, это я вам звонил. Меня зовут Патрик Хедстрём, а это моя коллега Паула Моралес.

Обменявшись любезностями, все присели.

— Я собрал то, что вы просили, — сообщил Нильс-Эрик Лунд, доставая папку с документами.

— Большое спасибо. Помните ли вы что-нибудь о пребывании Матса Сверина в этой больнице?

— У меня тысячи пациентов каждый год. Просто невозможно помнить всех. Но больничные журналы освежили мне память… — Он задумчиво почесал седую бороду. — Пациента доставили к нам с серьезными травмами. Его сильно избили. Судя по всему несколько человек. Но подробности вам лучше спросить у полиции.

— Мы с ними еще будем говорить. Но у вас наверняка сложилось свое мнение о пациенте и характере травм. Нам пригодится любая информация.

— В таком случае я не буду перегружать вашу голову терминами. Обобщая, могу сказать, что пациента били ногами по голове, это вызвало небольшое кровоизлияние в мозг, а также переломы костей и разрывы связок. Все его лицо было одним сплошным синяком. Мы также констатировали сломанные ребра и разрыв селезенки. Ему немедленно сделали операцию. Мы также сделали рентген, чтобы определить масштабы кровоизлияния в мозг.

— Был ли риск для жизни? — спросила Паула.

— Положение было критическое. Пациента доставили в больницу без сознания. Поскольку кровоизлияние в мозг было небольшим, мы сосредоточились на травмах в брюшной полости. Боялись, что сломанные ребра могут проткнуть легкие.

— Вам удалось стабилизировать его состояние?

— Осмелюсь сказать, что мы совершили чудо. Все действовали быстро и эффективно. Прекрасный пример командной работы.